У Валерки всегда было плохо с чувством юмора, но на этот раз он превзошёл сам себя.

Мы с семьёй впервые после зимы выбрались на дачу. Инка с Алёной затеяли мыть окна, а я достал из кладовки мангал. Угли уже дышали жаром, мясо истекало соком на шампурах, вот тут Валерка и позвонил.

– Привет, Серый, как жизнь? – спросил он.

– Лучше всех, – пробормотал я, переворачивая шашлыки зажаристыми боками вверх, а бледными – вниз.

Старенькая дача уже блестела чистыми окнами, стреляла солнечными зайчиками. Я щурился и прислушивался к звукам из распахнутых окон – стук ножей, звон посуды. Девчонки готовили салаты.

– Я чего звоню, – Валерка вдруг замялся, засопел в трубку, вздохнул и сказал, – Умер ты, Серый.

Сначала я решил, что ослышался.

– Чего-чего?

– Умер, – виновато повторил он.

– Дурак ты, боцман, и шутки у тебя дурацкие, – растерянно процитировал я известный фильм.

– Какие уж тут шутки…

– Валера, вообще-то я на даче, жарю шашлыки.

Я сказал это терпеливо и спокойно, но внутри уже закипал. Не умеешь шутить – не шути.

– А… ну да… – тихо сказал он. – Один?

– Почему один? С семьёй.

– А… ну да…

– А ты где, дома?

– Нет, не дома. Вернее, дома, но не у себя.

– А у кого?

– У тебя.

Тут я окончательно разозлился. С языка уже готовы были сорваться резкие и в основном нецензурные слова, но в окне появилась Алёна в розовых наушниках с кошачьими ушками. Увидела, что я говорю по телефону, и знаками показала, что у них всё готово, и скоро ли будет готово у меня. Я поднял большой палец вверх и покивал, а в трубку сказал:

- Ты там бухаешь что ли?

И нажал отбой, оборвав невнятное Валеркино бормотание.

На самом деле он непьющий. То есть вообще. Когда мы были подростками, и все наши одноклассники и знакомые пускались во все тяжкие, отстаивая независимость, он предпочитал оставаться белой вороной. Даже в институте, вырвавшись из-под опеки родителей в дикую свободу студенческого общежития, он был в стороне, не в «струе», как бы отдельно от соблазнов и пороков бесконтрольной свободной жизни.

Он говорил, что любит пить то, что вкусно. Кефир, компот, сок – это вкусно. Алкоголь – нет. И плевал на подколки и насмешки. Я немного завидовал ему. В глубине души я понимал, что это и есть подлинная свобода – не бояться быть другим. Быть собой.

Где-то здесь мы и разошлись, мне стало скучно с благоразумным, положительным Валеркой. Его же просто шокировали мои выходки. Друга детства я вспоминал всё реже.

Может, надо было позвать его к нам на дачу? А то сидит один, книжки свои читает, крыша, вон, совсем поехала.

Я было потянулся к телефону, но на полпути замер, а потом и вовсе опустил руку. Инка разозлится. Вообще-то она хорошо относится к Валерке, даже недоумевает, как его угораздило вляпаться в такое дерьмо, как я. И тут же опять недоумевает: а как её-то угораздило? Я ей говорю, что притягивается подобное. Как бы намекаю, что не так я плох, раз таких замечательных людей, как Инна и Валерий, ко мне притянуло. Она презрительно фыркает, мы оба знаем, что нас давно уже не притягивает, а отталкивает, как однополярные магниты.

Наш сегодняшний выезд за город – это попытка наладить отношения, которые уже давно валятся в бездну.

Не до Валерки, в общем.

За этими раздумьями я всё-таки проворонил шашлыки, мясо чуть пригорело. Я крикнул Алёне, чтобы несла блюдо. Вообще-то керамическое блюдо с яркой то ли узбекской, то ли таджикской росписью предназначается для фруктов, но в нашей семье – исключительно для шашлыков. Ещё мои родители укладывали на него сначала пышные ветки укропа, сочные, толстые перья лука, ажурные листья петрушки. Огурцы, хрусткие, сладкие, с тонкой прозрачной кожицей, и помидоры дольками, словно сахарные на срезах, всё своё, с огорода. И только потом, в центре – мясо.

Инна традицию поддерживала: и зелень, и овощи, пусть и покупные, уже должны быть нарезаны и разложены.

Ко мне никто не спешил, я подумал, что, наверное, Алёна не слышит в своих дурацких наушниках, позвал Инну. Когда и она не пришла, я сам понёс шампуры в дом.

Я толкнул дверь плечом, и она тяжело, со скрипом, отворилась, пахнуло холодом и сыростью. С яркого уличного света я шагнул в сумрак дома, прошёл в кухню. В кухне никого не было. И не было давно. Повсюду плотный слой пыли, я подумал, что в такой пыли должны отпечататься мои следы. Я оглянулся – следы действительно остались.

На столе стояли в ряд трёхлитровые банки. Когда-то давно их вымыли и поставили вверх дном обсыхать. Я провёл пальцем по пузатому боку, осталась прозрачная полоса. Сколько же лет они так стоят? Рядом лежала перевязанная кипа журналов. Я сдул пыль с обложки – «Работница» за март восемьдесят третьего года, ещё бабушка выписывала. Господи, уже и журнала такого нет, и страны.

Где всё-таки девчонки? Я же слышал, что-то мыли, убирали, ножами стучали. Что за чертовщина? Я обошёл наш небольшой домик, везде пыль и запустение. Опять вышел во двор, заглянул в огород, в сарай и вдруг обнаружил, что так и хожу с шампурами в руках, как дурак.

Отнёс их обратно к мангалу, пристроил с краю, чтобы окончательно не сгорели. На глаза попался телефон – точно, можно же позвонить, наверняка они вышли куда-то, а я не заметил. Телефон сообщил, что абонент недоступен.

Я сел на скамейку, закурил и стал думать. Сначала о том, что, вероятно, что-то со связью. Затем, что надо просто подождать, как ушли, так и придут, и уж тут-то я им устрою за такие фокусы. Потом, что ничего хорошего из этой поездки не могло получиться, как ничего хорошего не получилось из нашей семейной жизни, а также из моей собственной.

И тут снова позвонил Валерка. Никогда и никому я так не радовался, как ему в эту минуту. Я подскочил, как ужаленный, и так гаркнул в трубку «да», что, наверное, он мог бы услышать меня без всякого телефона.

- Серый, двигай домой.

Я принялся было рассказывать про свою чертовщину, но он перебил:

- С Инной и Алёной всё в порядке, а тебе лучше вернуться домой. В принципе, я сам могу к тебе махнуть, но лучше ты. Так будет… проще.

И вдруг я увидел то, что должен был заметить гораздо раньше. Машины-то моей нет. Значит, пока я был в доме, они уехали.

- Валерка, кажется, я остался без машины.

- Не нужна тебе никакая машина. Просто иди домой.

В голове что-то тонко зазвенело и лопнуло. «Домой-домой-домой» - эхом отдалось в черепной коробке. В глазах потемнело, я ухватился за скамейку и ускользающим сознанием ещё успел понять, что падаю и падаю и падаю.

Я падал целую вечность. Потом вечность сжалась в точку, я открыл глаза и моргнул. Я лежал на спине, море света колыхалось надо мной, неяркое, жемчужное, уютное.

- Ну привет, герой, - услышал я Валеркин голос.

А потом и увидел его. Он склонился ко мне с улыбкой и протянул руку.

- Вставай!

Я подумал, что мне ни за что не встать после такого приступа, но ухватился за Валеркину ладонь и легко поднялся. И увидел, что я в своей городской квартире, в собственной кухне.

Наверное, вид у меня был совершенно дикий, потому что Валерка сказал:

– Ты особо не удивляйся. То ли ещё будет.

– Что… будет? – тупо спросил я.

Он внимательно посмотрел на меня и улыбнулся. Я и забыл, какая светлая у него улыбка.

- Как же я рад тебя видеть, Серый!

Я молча пошарил за шторкой на подоконнике, вытащил сигареты и пепельницу. Лично я вообще не видел поводов для радости.

- Сейчас чай заварю, - сказал он.

Я курил в открытое окно, а Валерка орудовал на моей кухне, да так уверенно, ни разу не спросил, где что лежит.

Оказывается, он помнил, что я люблю крепкий чёрный чай без всяких ароматизаторов и лимонов, и не в каких-нибудь пакетиках, а листовой, заваренный в заварнике. Да уж, совместный общежитский быт.

Себе он положил и лимон, и мёд, ещё и сгущёнку достал.

- А водки нет? – с надеждой спросил я.

Валерка пожал плечами.

Я сделал осторожный глоток и вопросительно на него посмотрел.

- Ну что ты так смотришь? Я уже объяснил - ты умер.

- Да вроде живой, - спокойно сказал я.

- Ещё скажи, что я живой, – усмехнулся он.

- А что - нет?

Он снова усмехнулся и промолчал, отвёл в сторону глаза. Помешивал свою ядрёную смесь из мёда, сгущёнки и сахара, ложка тихо позвякивала.

Наконец посмотрел на меня, я поймал его взгляд: серо-зелёная радужка, тонкие точки зрачков. Они то чуть расширялись, то сужались в гипнотическом ритме, словно они и есть пульс жизни, её дыхание, суть, смысл. Словно в них заключена сама Вселенная, воля Божья, всё, что Он задумал вложить в человека, да так и не получилось.

Как последнее откровение, вдруг обрушилось воспоминание – раннее утро, пешеходный переход, мы с Валеркой спешим на пары. Мы успели увидеть, ту машину, а вот среагировать… Я успел, а Валерка – нет.

Воспоминание обрушилось и придавило.

Я бросился в туалет, меня рвало как никогда в жизни, под конец – желчью. Потом я долго умывался, лил на голову холодную воду, она затекала за ворот. Но сколько ни тяни, а нужно идти. К нему.

Когда я вернулся на кухню, вместо чашек с чаем на столе стояла запотевшая бутылка водки, тонко нарезанная ветчина, хлеб в плетёнке. Сам Валерка как ни в чём не бывало что-то жарил на плите.

- А говорил - водки нет, - только и сказал я.

Он обернулся от плиты.

- Так обстоятельства изменились. Кто ж знал, что ты так близко к сердцу примешь.

Теперь я видел, что Валерке двадцать. А мне сорок пять. Странно, что сразу не обратил внимания. «Твою мать! – мысленно выругался я. – Тебе только это странно? Тут всё странно!»

Я налил до краёв рюмку водки и махом опрокинул. Занюхал кулаком, подумал и повторил. Валерка хмыкнул и поставил на стол тарелку солёных огурцов. Я откусил огурец - домашние, мама солила.

- От чего я помер-то?

- Инфаркт.

- Надо же, - я подпёр щёку рукой и пригорюнился. – И бабушка от инфаркта, и отец, теперь вот я.

Меня как-то сразу развезло на голодный желудок. Или это так всегда у неживых?

- Ты закусывай, - Валерка подвинул ко мне яичницу.

Сам тоже сел за стол, сложил перед собой руки, всем видом показывая, что готов к диалогу.

- Вызвать бы вовремя скорую, откачали бы тебя, Серый. А так – жил один, сам уже не смог.

- Как один? – встрепенулся я, - А Инка с Алёной?

- У, брат, - протянул Валерка, - ты совсем в несознанку ушёл. Сколько Алёне сейчас лет?

- Д-двенадцать, - неуверенно сказал я, мысленно произведя некоторые вычисления.

Он покачал головой.

- Ей двадцать, она учится в медицинском. Да ты сам посмотри, в телефоне фотки есть.

Я послушно взял телефон. Фотографии были, я мимолётно удивился, что мало. На одной взрослая Алёна на перроне, это я встречал её из поездки, Инка тогда всю плешь проела, встреть да встреть, я на работе, а ты хоть раз вспомни, что отец. На другой мы вместе в фойе кинотеатра, Алёна помладше, ещё школьница. Ну и ещё парочка фоток, и всё.

«Ничего странного, - сказал внутренний голос, - мало виделись, вот и мало фотографий».

Теперь я отчётливо помнил, что в тот день на даче мы не наладили отношения, а окончательно рассорились и «расставили все точки», как сказала Инна. Очень быстро она подала на развод, а я не особенно возражал.

Как мой мозг умудрился потерять целый кусок жизни?

Видимо, я сказал это вслух, потому что Валерка ответил:

- Да ничего он не терял. Он выбрал лучший момент жизни и закольцевал в нём сознание. Как бы защитил от шока. Ты пойми, умереть тоже не так-то просто. Почти так же непросто, как родиться, ещё неизвестно, что труднее. Тело окочурилось, а сознание-то осталось! И бывает, такие фокусы выкидывает, что дай боже. За мной дед гонялся недели две по земному времени, я всё понять не мог - тянет домой, а у меня сессия! А он: закончились твои сессии, внучок.

Слушать это насухую не было никакой возможности, я налил водки. Валерка запнулся и деловито осведомился:

- Блевать не побежишь?

Я показал средний палец и опрокинул рюмку.

Он расхохотался и вдруг схватил меня за плечи и встряхнул так, что зубы клацнули.

- Как же я рад тебя видеть!

- И я, Валерка, и я…

Я смотрел на молодого, потрясающе живого Валерку, и думал, что если есть на свете хоть какая-то справедливость, то сейчас она проявилась в том, что, пусть и после собственной смерти, но я могу поговорить с покойным другом, проститься по-человечески. Покаяться. Перед ним я виноват больше всего.

- А ты, молодец, - сказал он, - хорошо держишься и суть дела быстро ухватил. Я вот долго не мог поверить.

- Это потому что ты жил по правилам, а я – по обстоятельствам.

Он улыбнулся и развёл руками, что, мол, поделаешь.

- А всех после смерти так встречают?

- Ага!

- Хорошо, что пришёл ты.

- Больше никто не захотел, - простодушно признался он, ойкнул и хлопнул себя ладонью по лбу. - Вот дебил…

- Да ладно… Я бы сам не захотел себя встречать. Бабуля, небось, сказала, что её инфаркт ещё раз хватит - посмертно, а отец - что прибьёт меня. Тоже посмертно.

Он вытаращил глаза.

- Ну… примерно так они и сказали.

- Давай помянем. Деда твоего и отца моего с бабулей.

Я наполнил рюмки, мы выпили, не чокаясь.

- Вот гадость-то, - выдохнул Валерка.

- Ишь ты, до дна, - удивился я.

- Да теперь-то уж что…

Мы задумчиво хрустели огурцами, уж не знаю, о чём думал Валерка, а я - о вечности.

- Слышь, Валерка, выходит, есть загробная жизнь?

Он закатил глаза, словно я сморозил глупость. Так оно, в общем, и было, но я не знал, как подойти к занимавшему меня вопросу, я чувствовал неловкость, всё-таки при жизни ни во что такое я не верил. Всё мне казалось, что это какой-то нелепый розыгрыш или бред, или сон.

И всё же…

- Нет, ты объясни, - сказал я. – Вот сидим мы, беседуем, водку пьём, а на самом деле мы где?

- Блин, угадай! – ехидно сказал он. – Даю подсказку – не в кремлёвском Мавзолее.

- Очень смешно. Я не в этом смысле. В глобальном.

- В глобальном – нигде. На вечный вопрос, что первично, сознание или материя, следует отвечать – энергия. Мы сейчас просто сгустки энергии. По инерции ещё мыслим земными категориями, видим себя в привычной форме, всё вокруг кажется таким, каким оно нам, что называется, милее. Ты вот шашлыки жарил на даче десятилетней давности. Да неинтересно всё это, Серый. Лучше расскажи, как ты жил всё это время, как наши?

Тут я мог бы поспорить, ему неинтересно, а мне так очень. Но не стал. Всё-таки у меня была эта жизнь, а у него – нет. Имеет право знать. Это как книжку прочитать или кино посмотреть, в каком-то смысле – пережить.

Я рассказывал об однокурсниках, одноклассниках, родителях, общих знакомых. О том, как изменился мир, новых технологиях, политической обстановке. За окном засинели сумерки, в доме напротив одно за другим зажглись окна. Валерка слушал, не перебивая, как зачарованный. Потом он спросил:

- Ну а ты как жил всё это время?

Правда была неприглядной, но врать я не хотел. Я мрачно сказал, что так жил, что отец с бабушкой даже после смерти видеть не хотят.

- Это плохо, - озабоченно сказал Валерка, - как же ты пойдёшь?

У меня чуть было не сорвалось «куда», но я вовремя прикусил язык, хватит глупых вопросов.

- Видишь ли, - продолжал он, - нельзя унести с собой только тёмное, нужен баланс. Ну как если бы канатоходцу дали ведро воды. Он не дойдёт, упадёт, для равновесия нужно второе. Поэтому вспоминай, Серый, что ты сделал доброго, бескорыстного.

Хороший вопрос.

Я вспоминал так долго, что Валерка не выдержал.

- Может, родители, мама? Самое святое, светлое и всё такое?

Я поморщился.

- Ты же знаешь, сколько я у родителей крови попил, ещё при тебе.

Мне не хотелось рассказывать, что когда умер отец, я не стал для мамы поддержкой и опорой. Редко звонил, ещё реже приезжал. Всё у меня дела были, казалось, ещё успею. И вот не успел.

- Может, любовь? Ты же любил Инну?

Ещё один хороший вопрос.

Поженились мы рано, по залёту. Всю жизнь я считал, что Инна меня «поймала». Я полагал абсолютно справедливым изменять направо и налево, потому что она сама виновата, не дала нагуляться. И быт, как же меня бесил быт – вынеси мусор, пропылесось, купи хлеба.

А ведь она тоже тянула эту лямку

Я мрачно молчал, и он правильно понял моё молчание.

- Ну Алёну ты точно любил, - не очень уверенно сказал Валерка, - все любят своих детей.

Любил… Я так быстро забыл о ней после развода. Алименты платил, да. Но чтобы заехать, спросить, как дела, как школа, узнать, не нужно ли чего, порадовать чем-то. Пока Инка не позвонит, и не вспоминал.

В горле встал комок, я сглотнул. Как же так получилось? Что такого было в моей жизни, что оказалось более важным, чем она?

Бабы, собутыльники, по вечерам кальян, по пятницам бильярд.

Жизнь сама наказала, конечно. Друзья обзавелись семьями, отдалились, уже не так просто было им сорваться на вино-домино. Подруги сердца постарели, остепенились, а юным и беззаботным был не особенно интересен пожилой лысеющий гражданин.

И как-то так получилось, что я вернулся в колесо, из которого сбежал в молодости: работа, дом, вынести мусор, пропылесосить, купить хлеба. Только теперь я был один.

Однажды около магазина, который был в цоколе нашего дома, появился кот. Он сидел у входа и ждал, что люди купят ему еду. Меня восхищало такое прохиндейство, ведь не абы где сидит, а там, где продукты.

Я всегда покупал ему пакетик корма. Мне казалось, что кот похож на меня, точно так же никому не нужен. Может, иногда накормят, но домой никто не возьмёт.

- А вот про кота – это уже интересно, - оживился Валерка.

Я потрясённо на него посмотрел.

- Ты что, мысли читаешь?

- Я больше не буду, - смутился он, - так что с котом?

Кот просидел всё лето и осень, пришла зима. Уже близился новый год, а снега всё не было. Вечерами было темным-темно, словно поздней ночью, сильный ветер гнал пыль по бесснежному асфальту. Неоновые витрины магазина проливали синий свет, и в этом мертвенном холодном свете асфальтовый пятачок перед входом выглядел таким накалённым от холода, что казалось, могут прилипнуть подошвы ботинок, как язык прилипает к железной дверной ручке на морозе.

На этом накалённом стужей и неоном асфальте сидел кот.

Я даже не пошёл в магазин. Я проклял зиму, эту лютую бесснежную темень, эту жестокую, нелепую жизнь. Себя.

Мне не нужен был никакой кот. Весь этот геморрой. Кошачий лоток в туалете, шерсть на брюках, расцарапанный диван.

В этот же вечер я забрал его домой.

- Валерка! – я аж подскочил. - Как же я про Ваську забыл?! Как он теперь без меня?

В голове пронеслись картины умирающего без еды и воды кота.

- Тише, тише, - он поймал меня за футболку. – Жив твой кот, его Инна забрала.

Я обессиленно опустился на стул. Если Инна забрала, значит всё хорошо, с Инной он не пропадёт.

И такая тоска на меня накатила.

Единственное, что я сделал хорошего в жизни – спас кота. Господи, стыдно-то как! Я не знаю, есть ты или нет, Господи, но вот я весь перед тобой, усталый канатоходец. И как мне идти дальше, я не знаю, потому что нет баланса. Нет и больше не будет.

- Не переживай, Серый, теперь дойдём, - тихо сказал Валерка.

- А говорил, что больше не будешь, - укоризненно сказал я.

Валерка поставил чайник, он зашумел, закипая. В этом обыденном привычном звуке было такое умиротворение, что я вдруг успокоился. Ничего, как-нибудь. Да и Валерка поможет.

- Валер, - позвал я, - ты меня простил?

- За что? – удивился он.

- Я ведь бросил тебя тогда. Сам отскочил, а ты… а тебя…

- Ты всё не так видишь, – спокойно сказал он. – Тут такая штука… Не только мы с тобой хотели убежать, водитель тоже пытался нас объехать. А мы, как на грех, прыгнули в разные стороны. Поверни он влево, тебя бы сбил, вправо – меня. И скорость большая. Либо я, либо ты, не было варианта, чтобы оба живы остались.

В комнате стало как будто светлее. Или это в моей душе?

Он налил нам чаю, мы неспешно пили, и я откуда-то знал, что, всё - пора. И ещё - что теперь мне будет немного легче идти.

Да вот так просто поставлю плюсик душевному рассказу. Все верно, иногда в жизни мы видим не всё... Или, точнее, не можем полностью осознать происходящее.

Автору удачи!

Это, конечно, вопрос дискуссионный, и каждый на него отвечает сам. Но, КМК, спасенный котенок общую бессмысленность жизни не уравновешивает. Нет такой бухгалтерии: злое дело плюс доброе в сумме нормально. Зло всегда остается злом и добром не уравновешивается. Не знаю как остальных, а меня подбешивает манера украсть миллион и сто тысяч дать на храм. Мне такой подход представляется опасной иллюзией.
Хочешь творить добро - прекрасно! Но делай это бескорыстно. Не надо думать, что это обнулит какие-то грехи. Не обнулит.

Ну как же??? Согрешил - покайся! Ибо даже отпетые грешники имеют право на прощение, если в их душе есть хоть что-то хорошее. А тут за кота ГГ волнуется....

Хороший рассказ, простой, нон-фикшн.
Из минусов - тема слишком простая.
Автору удачи.

Тема не новая

Переход в другой мир, встреча с кем-то близким – не раз уже озвучивалась.

Читалось нормально, легко, не без ошибок, правда.

но особого смысла в истории не увидел, просто рассказ как один чувак умер и его встретил друг.

Единственная попытка зацепиться к милосердию или воздействию – проблема вагонетки.
И водитель урод, что не снизил скорость перед пешеходным переходом.

Смысл равновесия, заявленный заголовком, как по мне - не дожат

Возможный стимулятор авторского НФ-допуска: С. Логинов, "Свет в окошке".
Жанр: магический реализм/посмертие.
Тема: "...и прожить её надо так, чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы".
Особенности стиля: бытовая проза с допингом из котиков.
Возникшая при чтении аллюзия: "Ты в ответе за тех, кого..."
Итог: на любителя.

Рассказ повествует о равновесии добра и зла. Мы все совершаем ошибки - большие и маленькие. Что считать грехом? - вопрос не простой. Но вот то, что герой напоследок вспомнил о жене и дочери - говорит читателю том, что родственные нити в судьбе человека главные.

Еще друг Валерка пришел утешить ГГ - тоже для героя важно, важное воспоминание.

Душевный рассказ и душевные мысли героев показаны в тексте.
Никто не знает, как правильно надо жить и строить отношения с людьми, хотя есть заповеди. Еще бы эти заповеди выполнять не тогда, не иногда, и не когда мы о них вспоминаем.

Удачи автору!

Хороший по всем параметрам рассказ. Всего в меру.

Как-то услышала интересную мысль, уже не помню источник, что перед смертью человек должен задать себе два вопроса.
Первый - сделал ли я за свою жизнь хоть кого-то счастливым.
Второй - был ли я сам счастлив.
Страшновато задавать себе такие вопросы. Можно попробовать поямо сейчас, не дожидаясь смерти.)) Тем более, что есть время исправить.

Герой несимпатичный, конечно. Эгоист, и поплатился за свой эгоизм. Упустил счастье.

Ну кто и где что упускает и в какой именно момент - никогда не догадается. А герой обогрел кота - зимой это важно.

В целом это всё "жызненно" весьма..очень мне не нравится нынешняя тенденция "жить для себя". В пустоту как бы...еще и продвигать эту идеологию пустоты, мол, жизнь одна, надо пожить..Так вот именно..одна.
Такую хорошую максиму где-то вычитала, давнишнюю, конечно - чем больше отдашь людям, тем больше тебя останется.

Прям попам) И Здравствуйте! Это снова беспощадный И и И)))

Вердикт: унылая, вторичная и сентиментальная притча, построенная на дешевых манипуляциях и литературных штампах.

Вот ваш диагноз, по пунктам.

1. Сюжет: предсказуемая дорога в никуда.
Идея «герой умер и не сразу понял это» — не нова. Её эксплуатация требует либо филигранного исполнения, либо оригинального поворота. Здесь нет ни того, ни другого. Развитие сюжeta линейно и предсказуемо: звонок друга → странности → провал в памяти → осознание смерти → встреча с проводником → подведение итогов жизни. Читатель с первых абзацев понимает, к чему всё идет, и дальнейший текст превращается в утомительное ожидание неизбежного финала. Отсутствие какого-либо напряжения или настоящей интриги делает повествование вялым и неинтересным.

2. Главный герой: картонный грешник для сборки.
Протагонист — это не живой человек, а конструктор из пороков, собранный для создания ложного драматизма. Он плохой муж, отец, друг, сын. Он пьет, изменяет, всем пренебрегает. Его «падение» показано такими густыми, нарочитыми мазками, что не вызывает ничего, кроме раздражения. Это не трагическая фигура, а карикатура на «плохого парня», созданная исключительно для того, чтобы в финале вызвать у читателя жалость. Но для жалости нужна искра человечности, а здесь — лишь набор функций.

3. Валерка: святой дух в роли психолога.
Персонаж Валерки лишен каких-либо черт живого человека. Он — идеальный, всепрощающий, всепонимающий проводник, чья единственная функция — вести героя (и читателя) за ручку к моралите. Его диалоги — это цепочки правильных, дидактичных фраз, которые звучат как цитаты из плохого учебника по психологии или популярной брошюры о самопомощи. Его неестественное спокойствие и всеведение разрушают любые остатки правдоподобия.

4. Художественные приемы: топорные и вторичные.
— Дача: Идиллическая картина «последнего счастливого дня», закольцованная в сознании героя, — приём, исхоженный до дыр. Описание шашлыков, зелени, семьи сделано по шаблону «как в кино про счастливую жизнь».
— Финал с котом: Это апофеоз мелодраматической бедности. Единственное доброе дело за всю жизнь — спасти бездомное животное — настолько избитый, дешёвый способ вызвать у читателя «теплые чувства», что его используют в третьесортных телесериалах. Это не искупление, это спекуляция.
— Псевдофилософия: Рассуждения о «сгустках энергии», «балансе светлого и темного» и «канатоходце с ведром воды» — это поверхностная, примитивная эклектика, позаимствованная из популярных псевдодуховных учений. Она не дает пищи для ума, а служит лишь дешевым фоном для «глубокомысленного» финала.

5. Стиль: неровный и неуверенный.
Текст пытается сочетать бытовой реализм с фантастической притчей, но делает это крайне неубедительно. Язык скачет от попыток создать лиричные описания («море света колыхалось надо мной, неяркое, жемчужное») до примитивных диалогов и бытовых деталей, которые не складываются в целостную картину. Фразы вроде «зубы клацнули» или «он ойкнул и хлопнул себя ладонью по лбу» совершенно разбивают любой намек на атмосферу.

Итог:
Это не рассказ о смерти, искуплении и смысле жизни. Это набор заимствованных идей и штампов, призванный сымитировать глубину. Персонажи — манекены для демонстрации примитивной морали. Сюжет — предсказуемая дорожка, ведущая к дешёвой катарсической развязке. Текст не задает сложных вопросов и не предлагает новых ответов. Он пытается тронуть за душу, используя для этого самые очевидные и испытанные крючки, но в результате вызывает лишь зевоту и раздражение от потраченного времени.

Вывод для автора: хватит плавать в лужах чужих идей. Ищите свои, настоящие боли и настоящие вопросы. Только они могут стать топливом для по-настоящему сильного текста.

Интересно, с метафорами, вкраплениями философии, пусть и банальной, но выглядит органично. Однозначно понравилось. Чувствуется такая прям питерская тоска от рассказа. Приятное, затягивающей чтение. Очень осенний рассказ, я бы сказал.
Хоть герои и картонные отчасти, хоть автор не предлагает новой, шокирующей идеи об обустройстве загробного мира, хоть сюжет простенький как спичка - мне понравилось.
Возможно, в мою личную тройку лучших попадет.
Ну и потешу себялюбие автора - я так пока не умею писать. Это признаю открыто.
В общем, крепко сбитая работа, где ни одна часть не проседает, но катарсиса, конечно, нет. Однако приятное послевкусие, как у чая с бальзамом, остаётся.

Приятный, легко читаемый рассказ.
К названию - рождается картинка: человек, идущий по канату, для равновесия держит шест на плечах; справа - содеянное добро, слева - зло. Ну да... Слишком добрым здесь тоже нельзя быть: а жить как будешь? Съедят. Упадёшь, и непременно, и пойдёшь побираться. Слишком злым - тоже быть нельзя. Грехи перевесят, быть человеком перестанешь. Вот и балансируем на грани.
И так ли зол ГГ, чтобы те, кто вроде бы всё же есть ещё там, осудили его настолько, чтобы после смерти пустить его в расход? Он не зол, и не добр. А был ли у него шанс стать лучше? Да, не приезжал, не звонил, не помогал. А что, родственники его в том настолько уж нуждались? Может, им без него было лучше. Всем, кроме друга детства, что захотел с ним встретиться, и бездомного кота.
И тот самый кот, в отличие от всех родственников, без него тогда бы не выжил. И сотни людей проходили мимо, не обращая на кота никакого внимания.
Кто знает, может быть, и лишь малая толика реального человеческого тепла, в отличие от принятых, навязанных обществом и с трудом исполняемых житейских обязательств, поможет сохранить то, что называется душой.

Удачи автору.

Да"Свет в окошке" приходит на ум при прочтении. И рассказ написан легко и приятно глазу
Но пустовато. И натянуто. Кот разве что подчеркнул никчемность прожитой жизни гг, и поэтому очень странно, что встрепенулся Валера при упоминании. С другой стороны, автор прожил довольно обычную жизнь, даже и погрустить за него не с чего, как по мне. Ну и перебор про отрицательные эмоции умерших родственников, как по мне. Все ж после смерти можно и помягчеть душой, иначе зачем тогда она(смерть) нужна?))
Рассказ хороший... Если не задумываться над содержанием)

Жил-был бандюган. Убил 40 человек, ограбил 50, оставил калеками 100.
Помер, его по пьяни приятель пристрелил - хотел котенка пристрелить, да рука дрогнула.
Попадает в чистилище, там сидит уставший архангел, крутит страницы бухгалтерской книги - говорит: - что ж, дубина стоеросовая, индульгенцию себе не купил? Одни черные дела, значит быть тебе в аду!
Бандюган подумал... - а сейчас не поздно купить? - отчего же поздно, покупай!
Бандюган расцвел в улыбке и сказал: - так это... я пулю словил вместо котенка, значит спас его!
-Ура! - воскликнул архангел. - Значит, быть тебе в раю!!

В общем, римская церковь хорошо придумала - грабь, убивай, кого хочешь обчищай - но пришел к попу, купил индульгенцию и снова честный человек!

Ура понтифику!!

А вот это – хорошо. И написано внятным языком, и логических провалов нет.

А какой уж ТАМ баланс и как его высчитывают – а автор придумал, что вот так и именно так. И благодаря умелому изложению ввёл читателя в этот придуманный им мир, да так мягко ввёл, ненавязчиво и просто, что хочется автору поверить.

Так что я – поверю, похвалю автора и пожелаю ему – или ей – удачи на конкурсе.


Есть мелкие грамматические огрехи, но их исправить – минутное дело.

Цепляет эта простая история, что и говорить.

Вот вроде бы просто - а с каким вкусом)) Некточка, поздравляю)

Агния, спасибо!
Я боялась, что создала такого неприятного героя, что это оттолкнёт читателей.

Поздравляю! Котик очень оживил сюжет

Спасибо, karpa!

Nekto, поздравляю!
Мой личный безусловный топ!

Спасибо!

Nekto, поздравляю! ))
Поставила вашему рассказу высший балл - 7. Тронул он меня.

Спасибо! Это очень приятно))

Читать было интересно. ))