Лейтенант и Змей - Горыныч

Сказка про стройбат с прологом и эпилогом

Без сомнения, всё произошло так просто и натурально, как только может происходить в самом деле, возьмись за это романист, он наплетёт небылиц и невероятностей.
Ф. М. Достоевский «Идиот».

Пролог
Осень, в небе жгут корабли.
песня Шевчука


В то ясное сентябрьское утро ударил первый заморозок, и алые клёны залили всю улицу до самой реки весёлым пожаром листьев.
Сергей поглядел на эту красоту в окно и включил телевизор, притулившийся на холодильнике чёрно- белый Рекорд старой, но надёжной конструкции. Включил он его промеж делом, лишь бы время занять. На плите, постепенно заливая кухню возбуждающими зверский аппетит запахами, дожаривалась свинина с луком, которую он для пущей сытности залил поверх лишь наметившейся корочки парой яиц и присыпал чёрным перцем и сушёной зеленью. Экран загорался медленно, и когда, наконец, осветился полностью, Сергей взглянул на картинку очередных новостей с Кавказа. Новости были обычные – убили, напали, ограбили, ситуация находится под контролем. Мелькали танки, горы, аксакалы, чужие бородатые лица. И вдруг, он совершенно неожиданно для себя, увидел лицо знакомое. Показывали мёртвых боевиков - ваххабитов. Камера медленно двигалась вдоль ряда трупов. И, глядя на них, он узнал, узнал, несмотря на десять с лишком минувших лет, в маленьком скрюченном человеческом теле, обряженном в длинную рубашку и заправленные в носки шаровары, застывшем в холодной утренней пыли около разбитого станкового пулемёта на окраине пограничного с Чечнёй дагестанского села, бывшего солдата своей роты Магомета Иманова.
«Вот и пришлось свидеться»,- Сергей вытащил из мятой пачки Беломора и прикурил папиросу, тут же рассыпавшуюся в труху меж нервных пальцев. Обжёг пальцы эти и, чертыхнувшись, выкинул останки злосчастной папиросы в форточку.
До сей поры, всё это было, но было далеко далёко. Страсти по ваххабитам оставались для Сергея обычной газетной чушью, мало идущей в сравнение с повседневными заботами о получке, огороде и подорожавшем опять комбикорме. На первых порах эти люди вызывали у него одобрение своей строгостью к пьянству и различным новомодным безобразиям, а особенно тем, что мочили коррумпированное начальство, типа начальника ГАИ в зелёном узбекском городе Намангане. Начальство же после увольнения из армии Сергей не любил во всех видах, кроме как в виде некрологов. Однако прошло немного времени, и новое слово ваххабиты связалось напрочь со словом Чечня. Связалось намертво. Тогда Сергей понял - это враги. Для него, пускай и бывшего, но всё же военного, известия о том, что неоднократно преданная Москвой, обовшивевшая и растерявшая оружие и технику, русская армия ушла из Чечни, и теперь, не первый год, чеченцы грабят беззащитные пограничные области, были как нож по сердцу, как позорное матерное слово, брошеное безнаказанным подонком его матери.
Но теперь в размешанной траками танковой колонны пыли кавказской войны лежал не обычный, похожий на картонного солдатика, ваххабит из телевизора, а насквозь знакомый человек. Лежал, распахнув застывшие глаза свои навстречу встающему над горами солнцу, нелепо растопырив к небу редкую бородёнку…

Знакомый покойник, знаете ли, господа товарищи, это не просто труп, а, как говаривал классик, нечто особенное. В крайнем случае, повод, если не к переживаниям, то к воспоминаниям непременно.
В тот день Серёге нужно было идти на работу. Трудился он на хлебозаводе, охранял проходную через два дня на третий. Что кому было нужно украсть, тащили и так, благо забор зиял многочисленными прорехами, но на страже муниципального добра, аки три богатыря, стояли посменно в дозоре доктор ненужных наук, бывший инструктор райкома партии и бывший лейтенант бывшей Советской Армии Сергей Петрович Перевалов.

Изо всех троих к новым временам лучше других приспособился доктор наук, истрепавший по молодости в экспедициях не одну пару казённых сапог. Он и теперь, освобождаясь с дежурства, обувал эти сапоги и на попутках отправлялся в забытую Богом и начальством деревню Петрухино, дальше которой дороги не было. От снега и до снега он заготавливал по тамошним лесам ягоду, чагу, корень калгана и всё то, за что были готовы платить заготконтора и ушлые московские перекупщики. Доктор наук был всегда без вина весел и напевал арии из итальянских опер на самом натуральном итальянском языке, коего не знал, но любил чрезвычайно. Он приносил с собой на дежурство запах леса, оставляя за собой на полу длинные сосновые иголки и клочки болотного мха сфагнума.
Инструктор же Карасёв арий не исполнял, а пел лишь Интернационал с Варшавянкой, да и то лишь по утрам в туалете на 7е ноября, если жена разрешала. В дежурке на продавленном кресле он восседал важнее важного, будто в почётном президиуме, с вечной газетой «Правда» в руках и бдительно блестел на входящих треснувшими стёклышками очков. Карасёв наступившие времена переживал стоически. Из принципа ходил в рваных ботинках и называл новорусских господ, приезжавших по делам на завод, «товарищами». Про него ходила масса слухов. Говорили даже, что он прячет в подполе не то пулемёт, не то винтовку, и ждёт приказа партии на вооруженное восстание - «вчера рано, а завтра поздно», а ещё печатает по ночам на машинке листовки против демократов, которые тут же и жжёт в камине в целях конспирации – много чего говорили. Однако, несмотря на слухи эти, жил господин-товарищ Карасёв в относительном достатке, потому как сумел в райкомовские времена пристроить жену на должность бухгалтера в совместном предприятии. Жена его, не подняв за жизнь свою ничего тяжелее авторучки, заработала там, в скорбных трудах своих и на двухэтажный коттедж с гаражом, и на то, что в гараже, и на три сберкнижки, чем и была счастлива. Карасёв же счастье обретал лишь в борьбе, но на сытый желудок бороться было не в пример комфортнее.
Перевалов, если приходилось дежурить после сего борца, старался приходить на работу попозже, дабы не слышать очередных его излияний про антинародный режим, перемежаемых страстными изъявлениями любви к компартии и её лидерам лично. Изъявления любви к пожилым мужчинам были столь страстны, что Сергей иногда начинал сомневаться в правильности сексуальной ориентации бывшего инструктора, не заголубел ли тот, превозмогая трудные дни.
Для самого Перевалова Серёги дни, да и годы в которые они складывались под бормотание радио о правах человека, были действительно трудны, как и для большинства, живущих на зарплату и скудный приработок, соотечественников. Жизнь казалась ему серым осенним днём, когда бескрайнюю русскую равнину заволакивает сплошная пелена дождя, и не понять, не только где лево и право, но и где верх и низ. Жена его, работавшая отнюдь не в совместном предприятии, орала на него, что все люди кроме него умеют крутиться и зарабатывать, воровать в крайнем случае. Дети требовали денег на мороженое и изнашивали одежду и обувь с такой скоростью, будто не в школу бегали, а разливали серную кислоту на вредном производстве. Деньги же после получки имели свойство в карманах не задерживаться, а с тихим шелестом испаряться прямо из ладоней. Сергей гнал самогон, благо дом его был подключён к газовой сети, и продавал его ханыгам, которые по темну и по свету ползли к форточке у него на кухне, клянчили в долг, скандалили, и не реже раза в месяц вырывали эту самую форточку с корнем. Форточку Сергей невозмутимо прилаживал на место, не печалясь попусту, ведь бизнес этот приносил невеликие деньги, позволявшие с грехом пополам сводить концы с концами, покупать одежду детям и самому ходить в целых носках.
Цели и смысла в жизни не было. Дни шли за днями, одинаковые как спички в коробке, и, когда подошёл к концу сентябрь, бывший лейтенант бывшей армии бывшего государства вырыл картошку, зарезал свинью , а ещё не забыл закрыть на зиму продуха в подпол, после чего счёл себя готовым зимовать. Свинью он зарезал с вечера, а рано утром проснулся от истошного крика жены, и, мигом сообразив, в чём дело, отправился спасать от её праведного гнева кота, обожравшего за ночь, куда только влезло, чуть не половину филейной части вывешенной в чулане туши. Он спас кота от занесенного над ним топора, но досталось и ему, и коту, и в порядке возмездия за заступу, жена с Сергеем всё утро не разговаривала, не сготовив ему даже и завтрак. Поджав возмущенно губы – «тебе этот кот дороже, чем я» - хозяйка, снарядив детей в школу, проследовала на работу. Сергей кинул на сковородку кусок свинины и включил телевизор…
Итак, Магомет Иманов был мёртв.
«Туда ему и дорога»,- зевнул кот, прикладывая половник к битому месту: «Свинину, поди, дурачина не ел»… В противоположность своему высококультурному предку коту-Баюну этот кот Ницше не читал, Шопенгауэра тоже, был нахален и вороват без меры. Сладко потянувшись, он затянул песню: «Таганка, все ночи полные огня»… При хозяйке он помалкивал, и, надо отдать ему должное, при всей своей видимой лени и вороватости мышам в доме жизни не давал.
Изо всех участников памятного инцидента у моста через реку Смородина в живых оставался теперь один лишь Перевалов.
Один как перст. Он знал, что Николай Иванович лежал смиренно под рябинкой на Южном кладбище в Питере, тихо угаснув от болезней сердца, а Семён, попавший глухою зимней ночью под скорый московский поезд, был похоронен чужими людьми на сельском погосте. Полковника Сухова ещё позатой осенью зарезала шпана на автостанции, позарившись на полковничью папаху. Бывшие же солдаты его лежали теперь по всем беспокойным углам растаявшего как снег Отечества. Кто в Арцахе, кто в Душанбе, кто зарытым в гальку Гудаутских пляжей, кого пуля настигла на Тираспольском мосту, а кому, как Пете Ворожкину смерть пришлось принять вообще в Боснии, у города с труднопроизносимым для русского человека названием. Один лишь Данияров женился на казахстанской немке, затесался в фольксдойчи, и уехал с молодою женой на свою новую историческую родину, так что теперь тоже вроде был за пределами нашей реальности. Старшина же Федотов по весне, за год до описываемых событий попал в раздел происшествий петровской районной газеты.

Бойкий пером корреспондент писал: «На станции Левонов Пост произошёл конфликт между местными жителями и военнослужащими. Есть жертвы». Военнослужащих было немного, один Ваня Федотов, но жертвы действительно были, и немало. Цыгане же, самовольно заселившиеся в здание старой школы, местными жителями явно не были. Однако, размешать спирт «Рояль», как на бутылке написано, литр на пять пузырей, соображали. Продукт же своего труда продавали, к пяти пузырям добавляя шестой с чистой водицей для особо пьяных. На беду, эта шестая бутылка и досталась Ване. Ваня выпил водицы и понял, что градусов в ней нет, а ещё он понял, наконец, кто виноват, и тому ужасно обрадовался. Вместо притаившегося за голубым экраном телика бесформенного врага, отравившего последние года его жизни, из-за немытых оконных стёкол старой школы таращились на него вполне реальные враги, обидчики русского человека. После этого останки старой школы пришлось попилить на дрова. Трое цыган очнулись в больнице, двое попали в областной центр, прямо в реанимацию, но старшину им достать всё же удалось, с рушащегося второго этажа, выстрелом из пропитой накануне местными мужиками ржавой двустволки жаканом в брюхо.
Умирал Иван тяжело. В мучениях он глядел стекленеющим взором на зябко кутающиеся в заросшие щетиной бурьяна заречные поля, и, когда Господь принял, наконец, его грешную душу, в верховьях что-то грохнуло, и по реке пошёл лёд…
Страна старательно убивала своих детей, они были не нужны дряхлеющей Родине, и смерть, как несомое ветром драное красное одеяло, реяла над головами поколения.
«А как все начиналось»,- улыбнулся Сергей, стирая пыль с фотографии в рамочке, где на мосту через Смородину стояли все они, молодые, весёлые, только что одолевшие супостата: «Как сказка». «А раз это сказка, то и начнём её по сказочному»,- решил он.






Глава первая.

На платформах оркестры играют.
«Прощание славянки».

Жил-был лейтенант. Впрочем, лейтенантское своё звание он получил совсем незадолго до начала повествования.
Немного воды утекло с той поры, как маленьким мальчиком бегал он по тихой родной улице, где и машины то проезжали раз в год, и то по обещанию, а разомлевшие от июльской жары собаки спали, растянувшись в пыли, и машинам тем дороги упрямо не уступали, хоть всю гуделку истерзай. Прислонившись к тёплому воротному столбу, глядел малыш вдаль, где улица таяла в весенних сумерках, смутно догадываясь, что там впереди. Бабушка говорила, что там большая дорога, ведущая в дальние страны. И из той дальней дали, куда убегала дорога, чуть слышно доносилась мелодия «Прощания славянки». «Предощущение беды, предощущение разлуки, похода в дальние края»…- пытался он уже, будучи старше, понять, куда звала его эта мелодия. Звала, и он пошёл за ней. Мальчик рос, менялась жизнь, текла вода в реке, но за рекой на плацу военного городка всё также гремел начищенными трубами оркестр. Зеркалами сияли офицерские сапоги на бульваре, руки ловко взлетали в приветствии к козырьку, радио пело песни минувшей войны, за ближним полем вились край леса оплывшие глиной окопы, а на киноэкране наши побеждали всех не наших. Всё это, всё увиденное им в детстве и юности, выстраивалось в шеренгу веских аргументов в выборе будущей профессии, будто солдатики из очередного фильма про армию. В городе их было общевойсковое училище, куда Серёжа по окончании школы и поступил. Учился не хорошо, не плохо, но и не хуже других, благополучно окончил, и одно из самых тяжких разочарований в своей жизни получил, попав по распределению не на передний край обороны Родины, а военно-строительную часть. Стройбат, стройбат, посмешище России и опора.
Сергей приехал по месту назначения, в небольшой городок, яростно цепляющийся за тонкую нить проложенной ещё при государе императоре Александре 3м железной дороги, в тщетных потугах выбраться из бездорожья, нищеты и, так и не избытой с войны, разрухи, отсутствия и мало-мальски трезвого и разумного руководства, и ещё целой кучи обычных проблем средней России. России, и при татарах хранившей своё гордое имя, нынче же нареченной просто и скромно - Нечерноземье. Так вот, приехал он, вышел с замызганного вокзала и на одной из карабкающихся в гору рябинных улиц нашёл то, что искал - серый трёхэтажный особняк предреволюционной постройки. Там, судя по табличкам на двери, наряду с несколькими гражданскими конторами, помещался и штаб дорожно-строительного полка.
У шлагбаума, перегораживающего заулок, ведущий к плацу, сортиру и прочим армейским уютам, лениво жевала траву серая лошадь. На крыше ветхой сарайки чернели выложенные для просушки листы дембельского альбома, а из трубы, серым питоном ползущей из подвала сочилась ржавая вода, рождая прячущийся в лопухах ручеёк. Лейтенант смыл дорожную пыль с сапог, одной тряпочкой вытер насухо, другой же навёл блеск. Полюбовался на результаты своего труда, закурил сам, а потом протянул пачку, стрельнувшему у него папироску солдату. Солдат этот там не просто так болтался, а был по служебной надобности приставлен к серой лошади. Пока курили, выяснилось, что они с бойцом этим фактически земляки, а служить тому осталось два, ну три месяца и не больше. Ведь ходят абсолютно точные слухи, что приказ в этом году выйдет на полмесяца раньше, а первая партия дембилей уйдёт никак не позже Октябрьской. Довольный скорой встречей с родиной, «зёма» посочувствовал лейтенанту в долгих сроках предстоящей службы, обещал по прибытии на дембель плюнуть от его имени в родную речку, и. наконец, сообщил, что служить Перевалова очевидно пошлют в гиблый объект «731й километр». Туда всех новичков посылают. Обычное дело, офицерская дедовщина - молодых шлют туда, куда никто не хочет.
Расставшись со словоохотливым земляком, счастливо лыбящемся от полноты чувства внутреннего превосходства солидного армейского дедушки перед духом-лейтенантом, Сергей открыл массивную дверь подъезда. Пройдя неслышно мимо важно спящего на страже гражданских контор приплюснутого фуражкой ветерана ВОХРа, он поднялся по лестнице на третий этаж, где его и встретил, запечатлённый на стене возле зеркала, призыв, невольно заставивший его вздрогнуть и вспомнить курсантскую юность: «Воин, заправься»! Серега внял призыву и оправил обмундирование.
Открылась ещё одна могучая дверь. Она явно дожила до наших дней не иначе как со времён крепостного права. За дверью, прежде покрытой изящной резьбой, но теперь выскобленной и выкрашенной в милый начальственному глазу уставной цвет, явился длинный коридор. Стены там были увешаны создающими неповторимый уют стендами «Воин и закон», «Трезвость - норма жизни», «Служи по уставу - завоюешь честь и славу», и тому подобными, причём слова «честь и славу» были, весьма неаккуратно поновлены, чтобы прикрыть, рожденную в мозгах военных строителей несколько иную трактовку этого вопроса. Налево по коридору был штаб, направо же казарма – всё скромно и по-домашнему Дневальный у тумбочки проорал своё: «Дежурный, на выход»! Дежурный появляться не торопился, и лейтенант, скользнув взглядом по крышке тумбочки, узрел под слоем краски резьбу завет, тех, кого в строю теперь нет: «731й километр - кто не был, тот будет, кто был, не забудет»… и т. д., не дав одолеть себя дурным предчувствиям, прошёл в кабинет командира части.
Пока докладывал, что так, мол, и так, лейтенант Перевалов для прохождения службы прибыл, успел рассмотреть присутствующих. У окна на табуреточке притулился пожилой гражданский дядечка, только что прервавший разговор с хозяином кабинета для ради Серёгиного звонкого доклада. Остальное же пространство кабинета, от окна и до дальних окраин двухтумбового стола, казалось, заполнял собой гигантский полковник Сухов. «Слуга царю, отец солдатам» - сами собой всплывали в голове при взгляде на него святые лермонтовские строки. И не зря! Лицом полковник был герой, восхитительно схож с фотографией полярника Папанина на съезде партии, снабжён был фигурой богатой плечами для ратных подвигов и невзгод, широкой грудью для орденов и обширным животом, как показателем его общественного статуса. Лысина товарища полковника побагровела от перенесённых за долгие годы тягот и лишений воинской службы, усы у него вились пышные, как на картине «Сватовство майора» с поправкой на полковничье звание, а голос был особенный, задушевно-громовой. Приятно погромыхивая этим голосом, полковник выказал радость в появлении лейтенанта, уверенность, что «сынок» справится с будущими задачами и оправдает доверие командования, рассказал пару занятных анекдотов из своей лейтенантской юности, прошёлся по неформалам, которые, по словам замполита, грозят разложить нашу могучую армию. Говорил он складно, и слушать его можно было часами, но за всем этим разговором Перевалов понял, что судьба его предрешена, и светит ему, Серёге, этот самый объект «731й километр», однозначно, и это уже, само собой разумеется, и не нуждается в дополнительных комментариях. Оставалось попрощаться, и, выполнив все необходимые формальности, отправляться вечерним поездом на объект, где ждать в скором времени с инспекцией самого командира части, а уж он то «не позволит более прохлаждаться и познакомит всех тамошних обитателей с гарнизонной гауптвахтой, но сдачи объекта к концу года добьётся, не будь он полковник Сухов».
Лейтенант уж было попятился к выходу, но Сухов остановил его: «Отставить, сынок, прежде времени убегать, будет тебе особое задание. Вот тебе гражданский товарищ Просфоров, специалист по научной части. Окажешь ему возможную помощь в работе, всю, какая потребуется. Бумаги у него в порядке, а мне заниматься с ним недосуг. Всё. Идите». Напутствуемый этими словами, лейтенант вздёрнул руку к козырьку, повернулся, щелкнув каблуком о каблук, и вышел из кабинета, мало обрадованный подарками в виде «гражданского товарища Просфорова» и открывшихся перспектив.
Он побывал у начальника штаба, у замполита и в МТО, а по пути следования наткнулся на тихий уголок, где скрылся от бдительного ока начальства дежурный. Там, в кабинете под табличкой «нач. фин. части» шёл затяжной ремонт, и, посреди обычного в такой ситуации разгрома, дремал на кушетке конопатый младший сержант с прилипшей к нижней губе потухшей папироской. Такой наглый неуставной вид его возмутил лейтенанта до глубины души. Он изрядно наорал на протирающего сонные глаза сержанта, но, несмотря на искусную риторику и приведенные в речи примеры, раскаяния не добился, а добился лишь ответа «так точно» и, пущенного вполголоса вслед комментария: «Во рвёт душара»! «Да, это не ВДВ, это ВСО»!- грустно подумал лейтенант, пытаясь убедить себя, что правильно поступил, не отреагировав на «душару». Не хотелось начинать службу с бесперспективного конфликта с прохиндеями из хозбанды. С трудом, убедив себя в своей правоте, Перевалов продолжил путешествие по кабинетам штаба, и бродил там ещё не менее трёх часов. Устал сильно, и покинул этот гостеприимный дом с чувством глубокого удовлетворения тем, что из-за удалённости объекта бывать здесь ему придётся редко.
Во дворе окликнул его совсем им позабытый «гражданский товарищ», кормивший краюхою хлеба армейскую лошадку.. Серая лошадь мялась с ноги на ногу запряженая в телегу, на которую Просфоров водрузил свой вещмешок и какой-то длинный ящик. На возу зачахшим от воздержания турецким султаном сидел и, помянутый выше, «зёма товарища лейтенанта», которому и предстояло по предвечернему городу доставить их обоих на вокзал. Лошадь тронулась и пошла, лениво высматривая в огородах вилки поспевшей капусты и представляя, как бы эту всю капусту да ей, несуетно потащила свой груз по узким, увенчанным гроздьями рябин и тронутыми предчувствием осени громадами клёнов, улочкам.
До вокзала добрались благополучно, если не считать неприятной встречи с автобусом 3го маршрута, принципиально не признаваемого серой лошадью. Но разъехались и с автобусом, впереди показался вокзал, и «зёма» направил свой экипаж прямо на низенький перрон, где, посмотрев на билет, точно определил место остановки четвёртого вагона. Подбежавшему с возмущенными криками, пожилому железнодорожнику в красной фуражке, не согласному с появлением лошади на перроне, он со значительным выражением лица ответил: «Спокойно, папаша, военный груз»! Потом добавил что-то тихо, на ушко, выразительно кивнул в сторону лейтенанта, примеряющего новенький, ещё без погон плащ, и красная фуражка сразу притих и воззрился на Перевалова с почтением достойным как минимум генерала железнодорожных войск. Успешно завершив переговоры «зёма» выгрузил багаж и, попрощавшись, убыл в самовольную отлучку.




Глава вторая.

Дорога, дорога, ты знаешь так много…
Любэ «Дорога».

Кругом царила мирная тишина провинциального вокзала, лишь изредка прерываемая раздающимся из репродуктора голосом дежурной по станции. Она потеряла электрика Кирилова, и, пока тот мирно пил пиво, выкликала его столь жалостно, что, казалось, будто две влюблённые души расстались навеки. Потом она умолкла, отчаявшись отыскать его, и наступившая тишина прерывалась лишь редкими гудками маневрового тепловоза.

На мешках с хлебом по 20 копеек сидели крестьяне и сосредоточенно ели из, текущих по всем швам розовой жижей, стаканчиков фруктовое мороженое. В ОРСовском магазине у переезда толпа старух под пристальным контролем продавщицы Колотиловой Валентины Семёновны, второго после Господа Бога для них человека в городе, овладевала, неожиданно поступившими в продажу, кипятильниками. Правда, для старух их появление тайной не было. По каким то, известным лишь им одним, признакам, они догадались о подвозе товара и позиции заняли ещё с утра. Сражались старухи, молча, опасаясь Валькиных окриков, но жестоко, как морская пехота в ночном десанте на вражеский берег. На небосклоне не было ни единой тучки, лишь ласточки вились в бескрайней выси желтоватых железнодорожных небес. Вились столь высоко, что милицейский сержант, закинув в выси взор свой в желании проследить их горний полёт, уронил с кудрявой головы фуражку, и, теперь, тихо матерясь, очищал её от въедливой вокзальной пыли.
«Товарищ Просфоров» ушёл искать в привокзальных улочках междугородний телефон и пропал надолго, оставив Сергея в одиночестве сидеть на скамейке. Сидеть и наслаждаться добрым вечером позднего русского лета, окрасившим землю в мирные краски тёплыми кистями ласковых лучей усталого солнца. Минуты этих сказочных, тёплых и добрых вечеров, когда, наконец, кажется, что все возможные беды и враги сгинули безвестно, и впереди у тебя только хорошее, пропадают для нас за бетонными стенами больших городов, и, как нежданная счастливая находка, как маленькое чудо, встречают нас в конце просёлочных дорог, на лесных полянах и станциях железной дороги, в местах незнакомых закоренелым горожанам, местах, откуда, в конце концов, все мы родом.
Уходя, Просфоров попросил Сергея об одной услуге. «Там, в конце платформы»,- сказал он: «Есть газетный киоск. Если вас не затруднит, купите мне, пожалуйста, последний номер журнала «Родина». Я его видел утром, но киоск был закрыт». Вспомнив об этой его просьбе, Сергей встал со скамейки, и, чтобы заодно ноги размять, прогулялся в конец платформы.
За пыльным стеклом киоска он различил надпись «Вас обслуживает продавец Жёлтиков Ф. И.», потом поискал глазами нужный Перевалову журнал, не нашёл, и спросил у продавца: «Вы «Родину» продали»? Продавец же, до того, как услышать его вопрос, мирно читавший «Советский спорт», вдруг переменился в лице, поднял взор свой на Перевалова, отчего-то ещё более испугался, и, пролепетав: «Это вы, товарищ лейтенант»? захлопнул прямо перед Серёгиным носом окошко, мгновенно украсившееся табличкой «Переучёт». «Больной, наверное, на голову»,- подумал Перевалов и отошёл от витрины ни с чем. Продавец же Жёлтиков Ф. И., то есть Фёдор Иванович, немедленно после его ухода запер ларёк на ключ, сдал выручку в контору и уволился с работы. Поле чего собрал вещи и на первом же автобусе уехал из города.
Дело было в том, что Родину он действительно предал, обретался у немцев в карательном отряде, и в конце 1941 года участвовал в расстреле мирных советских граждан. Тайна эта, несмотря на возвращение в Красную Армию и безупречную последующую мирную жизнь, мучила его душу многолетними угрызениями совести. Когда же в окне его ларька явился военный в плащ-палатке и строгим голосом произнёс обвинение в измене Родине, в измученной душе его что-то треснуло и сломалось. Но к рассказу о Жёлтикове вернёмся позже.
А пока, из-за угла вокзального здания появился Просфоров и, близоруко щурясь на закат, направился к Серегиной скамейке. «Ну, как ваши дела, Николай Иванович»?- осведомился лейтенант. «Как сажа бела»!- печально вздохнув, ответил тот: «В нашем институте такой же бардак, как и везде. Контрольное оборудование для эксперимента, несмотря на все обещания, отправить забыли, но я дозвонился до самого директора, и мне обещал уже он лично, что оборудование доставят завтра к обеду с почтовым вагоном. Боюсь, правда, что обещанного три года ждут. Но, если оно благополучно прибудет, я надеюсь, вы окажете мне услугу и поможете его вывезти с разъезда, Серёжа»? Обращение в такой уменьшительно-ласкательной форме лейтенанта слегка смутило. Обретя желанные погоны с двумя маленькими звёздочками, он со стороны гражданского населения рассчитывал лишь на обращение по имени-отчеству или, хотя бы, по званию, и хотел даже обидеться, но любопытство взяло своё, и он не стал обижаться, а, придав лицу своему чрезвычайно суровое выражение, поинтересовался: «А в чём, собственно, заключается ваш эксперимент, товарищ Просфоров»? «А вы, лейтенант»,- приняв его официальный тон, ответил вопросом на вопрос Николай Иванович: «О пространственно-временных перемещениях, или, проще сказать о машине времени, что-нибудь слышали»? «Это о какой машине? О той, о которой в романах пишут, и в кино»?- не выдержав официальности, рассмеялся Сергей: «Так это ещё пацанами в книжках читали и кино смотрели, «Перстень княгини Анны» называется». «Классное кино»!- увлёкся он: «Они на машине без тормозов, а крестоносцы следом, и»… «Нет, нет, Серёжа, я вас вполне серьёзно спрашиваю. А, впрочем, откуда вам об этом знать, сведенья об этом вопросе полностью засекречены, в прессу даже иностранная информация не попадает, и огласке ничего не подлежит. Вы же сегодня в штабе за неразглашение расписались… Но, всё равно, Серёжа, то, о чём я вам сейчас расскажу, вы обязаны забыть сразу после окончания эксперимента. Вам ясно»? В голосе его вдруг ниоткуда появилась совершенно неожиданная властность, и лейтенант, ошарашенный этим, поневоле ответил: «Так точно»! Перевалов же продолжал: «Итак. Вас заинтересовала суть эксперимента. Попытаюсь разъяснить достаточно кратко. Мир вокруг нас будто сыр дырами пронизан тропами из одного времени в другое. Да-да, время назло всей школьной физике обратимо и проницаемо. Ещё в 1935м году профессор Десницын доказал, что оно ещё и управляемо»… «Как управляемо»?- опешил лейтенант. «Просто. Аппарат, созданный для этого нами, учениками профессора, чрезвычайно прост, прост до смешного. Поверьте мне, алхимики изобретали его не раз»,- улыбнулся Просфоров, и, помрачнев, добавил: «А инквизиция, поди, уничтожала тоже не раз. Однако перейдём к самому эксперименту. Грубо говоря, мы с вами посредством находящегося в этом ящике аппарата проведём пространственно-временной разрез, и перенесём в настоящее участок пространства из прошлого, при том условии, что связь его с материнской средой нарушена, не будет. Мы с вами будем иметь тамбур, через который сможем попасть в прошлое, будто из вагона в вагон электрички и вести необходимые наблюдения. Но»,- тут Николай Иванович на минуту замялся, и тень неких горьких воспоминаний скользнула по его лицу: «Полной безопасности эксперимента мы обеспечить не можем. Опасно появление из прошлого любого агрессивного объекта, не столько самим фактом агрессии, сколько последствиями для нас в настоящем любого воздействия на этот объект. Это так называемый «эффект мотылька», описанный ещё самим Брэдбери. Из-за этого нам пришлось выбрать для проведения эксперимента возможно более глухой и удалённый район исторической Руси, где по случайности, для нас счастливой, и расквартирована ваша рота. Согласно распоряжению командования округа, вам придётся помочь мне в установке оборудования, контрольных датчиков, и оцеплении территории эксперимента. Вот такие дела, Сергей Петрович». Лейтенант глядел на него молча, не в силах справиться с навалившейся на него горой впечатлений, мял в руке сигарету, пока не превратил её в серый комочек бумаги… Он был возвращён к реальности жизни лишь прозвучавшим над самым его ухом из репродуктора голосом диспетчера, уведомившим ожидающих посадки, что поезд их задерживается ещё на полчаса. Сообщив эту весть, диспетчер принялась, столь же трагически, как прежде электрика Кирилова, выкликать дежурного милиционера Познякова, одним тоном своего голоса подтверждая подозрения слушателей в непостоянстве своей любви.
И тогда, не отводя от лица Просфорова глаз полных изумления школяра перед многообразием мира, Серёга спросил: «А вы сами-то верите в возможность этого, Николай Иванович»? «Молодой человек»,- ответил тот: «Как бы я мог усомниться в реальности этого, если это и есть моя профессия. Основа её - это возрождённая современными исследованиями древняя наука, корни которой восходят к творениям великих умов античности, подтвердившая своё право на жизнь целым рядом успешных экспериментов, в один из которых имел честь вложить скромную лепту своего труда и ваш покорный слуга». «К великому сожалению»,- продолжил он: «Все изыскания строжайше засекречены. В столицах, знаете ли, считают, и не беспочвенно, что надо беречь их результаты от зарубежных разведок. В руках любого мерзавца это страшное оружие».
«Да-а»,- пробормотал озадаченно лейтенант: «Всё это страшно интересно. Одного понять не могу. Не понимаю, куда денется современный участок пространства? Ведь, подходя материалистически, если что-то где-то исчезло, то оно должно непременно возникнуть в другом месте, природа не терпит пустоты, нас так в школе на физике учили». «И неплохо учили. Вы, Серёжа, всё верно подметили»,- блаженствуя оттого, что разговор коснулся его любимой темы, отвечал Николай Иванович: «Из ничего никакой материальный объект не возникнет, современный кусок пространства просто заменить изъятый из древней эпохи. Это произойдёт мгновенно и не потребует больших энергетических затрат. Нам хватит мощности обычного автомобильного аккумулятора».

«А время, которое нам предстоит вызвать из небытия удивительное, как, впрочем, и вся наша история, интереснейшее. Кровавое время и жестокое, но полное величайших взлётов души и самопожертвования»,- продолжал он: «Представьте, лейтенант, 13й век. Совсем недавно татары прошли по Руси огнём и мечом, вроде бы вся и всех сровняли с землёй и бросили под копыта своих мохнатых коней. Скажите, Серёжа, что вы знаете об истории этого периода»? «Ну, что и все, Александр Невский, Ледовое побоище, вторжения немцев и шведов»,- напряг память лейтенант. «Неплохо, неплохо… Школьный курс. В его рамках вам и не может быть известно, что произошло в этих местах ещё за несколько лет до Ледового побоища. Именно тогда крупный орденский отряд решил испробовать прочность здешних русских рубежей. Правил здесь князь Ермолай, сын Лихослава Волховича, в крещении Константина, ревностного христианина, переименовавшего древний Мохов в Петровск в память апостола. Были они, князья петровские, прямыми потомками убиенного Олегом варяга Аскольда по линии третьего сына от древлянской княжны. Сам Ермолай, дожив в те поры до тридцати пяти годов, мужчина был видный и нравом геройский, хотя и не без недостатков свойственных властителям тех времён. Прослышав про орденских немцев, он обещал народу, как и всегда у нас принято, войну «малой кровью и на чужой земле» и «с дружиной своей в цареградской броне» двинулся к орденской границе».
«К границе»?- не понял Сергей: «Какие ж тогда были границы»? «Конечно, границы в современном понимании этого слова не было, никто с собаками по КСП не лазал, следы вражьи не искал, но учтите другое. Леса были дремучи и местность в пограничье непроходима, следовательно, война шла по дорогам и рекам, а на дорогах заставы были и тогда. Так вот»,- продолжал далее Николай Иванович: «Ермолай, смеясь над неповоротливостью рыцарей, скоро их не ждал и дал дружине отдых, забавляясь звериными ловами. Но, пока он травил хортами лосей и откушивал меда и арамейские вина в богатом шёлковом шатре зарезанного им по случаю татарского мурзы, зря забравшегося так далеко на север, авангард противника в составе прибывшей незадолго до этого из Палестины панцирной конницы при поддержке изрядного числа пеших кнехтов, возглавляемый графом Зигфридом, братом его Арнольдом и достославно прославленным паладином бароном Думкопфом, следуя перенятой у арабов тактике партизанской войны, неожиданным обходным манёвром, вырезав заставы, обрушился на не чаявших беды безоружных ратников. По обычаю того времени брони и копья до боя лежали на возах. В котлах варилась на кострах дичина, и на угли тех костров упали пронзённые шквалом нежданных стрел воины Ермолая. Самого же его и воевод застигли в изрядно нетрезвом виде, но видать таково природное свойство русского человека, что после минутного замешательства, они опрокинули столы и задали врагам такого жара, и хоть летописец, очевидно, преувеличивает, говоря, что «бились они три дня от восхода солнца и до заката, да три ночи сряду», но часа три они бились всяко, нанеся противнику большой урон. В итоге полегли все, кроме князя»…
«Что же он, убежал с поля боя или покорился врагам»?- увлёкшись рассказом, гневно спросил лейтенант. «Ни то и не другое», - отвечал ему Николай Иваныч: « Он бился до конца и, когда полегло всё его войско, был всё ж таки обезоружен и связан. Будучи связан, он продолжал столь яростно ругательски ругать врагов, что прикомандированный к войску учёный священник из Рима отец Климентий убивать его сразу запретил и записал все выражения дословно, с целью расследования всех описанных в них извращений. Рукопись эта, запрещённая к прочтению простыми клириками, недавно обнаружена в библиотеке Ватикана. Посовещавшись, вражьи вожди обрекли Ермолая на смерть иную, чем у его соратников. Он должен был умереть в пламени костра на главной площади своего города Петровска, по теперешнему плану как раз напротив исполкома, где бюст Ленина. Потащили его немцы с собою на Петровск, но по дороге князь бежал»…
«Ну, а дальше»? «Дальше он прежде немцев попал в город, обратился к народу, собрал новую рать да мужиков с дрекольем в ополчение и снова пошёл на тевтонов. Бились они вновь. И была битва «от рассвета и до полудни», а, когда нежаркое августовское солнышко выползло в зенит, враг отступил с заваленного трупами поля и ушёл в свои пределы. Не бежал, а отступил, но это была победа»…

«Хотя»,- закончил свой рассказ Просфоров: «Для нас она неизвестна. Следы этого события в отечественной историографии были утеряны. Опись случившегося спустя 30 лет, была занесена в Никандровскую летопись Спасопреображенского на Бочарихе монастыря. Летопись в конце 14го века пропала. По имеющимся у меня данным сотник Биренши из Тохтамышевой рати, он же Антонио Градацци, тайный подсыл генуэзцев, похитил её во время захвата и поругания татарами монастыря. Два года назад, в книге канадского историка Маккензи я натолкнулся на следы описания этой битвы»…
Николай Иванович представил себе по фотографии высокого сухопарого мужчину Алана Маккензи, по матери Лучанинова. Бабушка звала его Алёшей. На стене кабинета его в скромном домике на берегу озера Онтарио, где под сенью книжных стеллажей замерло в картинной раме утро в русском лесу, висела заговорённая дедова сабля. Висела тихая и вечно юная, в тронутых временем ножнах, смиренно висела, будто и не она оставила свои шрамы - заметки на лице командира красных партизан товарища Карпёнкова в жестоком бою за станцию Левонов Пост, а других - прочих и в сыру землю уложила. Суровая была та сабелька и присяге верная. Да только гражданская война присяг не знает, путает и мутит пути людские, и верные сабли доживают свой век, если не на пыльных коврах в кабинетах внуков, так на стенах особняков выживших мародёров…
Бег мысли туманит очи Алана Маккензи, пальцы бережно гладят ветхий листок, письмецо из лет давно минувших. Листок обгорел с краю, когда изрядное число лет назад таким же тёплым вечером горел монастырь над речкою, метались в сумерках всадники в лисьих шапках, дикими звериными криками оглашая окрестность, убивая смиренных иноков. В тот час опьянённые кровью и безнаказанностью изверги встретили нежданное возмездие. Старый боярин Иван Маркович Лучанинов, неведомый предок историка, доживающий восьмой десяток лет на покое, вытащил из-под соломенного тюфяка годами сберегаемый клинок, прищурил глаз на свет заходящего солнышка, руку, отвыкшую боя, размял, и, прислоняясь спиной к дровяной кладке, ссадил крепким ударом с коня зарвавшегося налётчика, ещё одного, срубил на лету замахнувшуюся на него руку с кривой саблей, а следом и петлю аркана, а потом неожиданно охнул и упал, цепляя поленницу скрюченными пальцами, потому как не выдержало старое сердце, по-теперешнему говоря, инфаркт со стариком случился. Упал он на притоптанную конями жухлую траву и мелкие палые листья берёз, а из-под рубахи выпал, шелестя вслед листве усталыми страницами тяжёлый том Никандровской летописи.
«Конечно, не подумайте, Серёжа, что мы задались целью влезть в свалку между русскими и тевтонами. Спаси Бог, учёны. Один из первых наших опытов в шестидесятые годы, когда мы ещё не могли вскрывать временной пласт более чем на четверть века, как раз и завершился тем, что фашистский карательный отряд, вызванный нашим опытом из небытия, чуть не ворвался в забывшую о войне мирную деревню. Лишь счастливый случай и личный героизм наших сотрудников спасли положение. После этого тему надолго закрыли. Будем осторожны. Программа исследований у нас небольшая, за неделю управимся». Лейтенант имел ещё много вопросов, но Николай Иванович убедил его, что всё необходимое он узнает походу подготовки эксперимента.
Солнце село, но последние лучи его, задержавшись сверх срока, пробегали по вокзальной крыше. Диспетчер страдала по радио о монтёре пути Смирнове.
В те поры распродажа дефицита в ОРСовском магазине завершилась полной и безоговорочной победой гражданки Кобельковой Анны Спиридоновны, 1956го года рождения, русской, несудимой, в браке ранее не состоявшей, старой девы короче, сумевшей убедить знавшую её с малолетства толпу в том, что она многодетная мать, и под щёлк выпавших от возмущения вставных челюстей многих её конкуренток, овладеть без очереди последним кипятильником. Анна вышла за дверь, а толпа, осознав всю полноту её вероломства, взорвалась возмущенным криком, но вскоре крик утих, и, полные впечатлений от не зря прожитого дня, старухи разбрелись кто куда, частью растворившись в изгибах сбегающих с холмов улиц, частью пополнив собой вокзальную публику, негромко изъявлявшую свое недовольство безмерным опозданием поезда.

Следя усталым взором за ползущими через переезд машинами, лейтенант в ожидании этого, заблудившегося в летних сумерках, поезда перебирал в уме впечатления минувшего дня. Перед глазами его на фоне, наконец, поползшего вниз шлагбаума, проплыли «зёма» на серой лошади, усатый полковник Сухов, ПНШ (помощник начальника штаба), через слово вставляющий «а», «а, Перевалов, а, поедете, а, в объект». Следом секретчик - рыжий тощий прапорщик, вываливший перед ним через окно «железной комнаты» целую пачку обязательств о неразглашении, будто предстояло Серёге не дорогу по болотам строить, а космические корабли с боевыми лазерами над Америкой запускать. Тогда он и не понял в честь чего, обязательств этих столь много, но тут перед глазами его возник Николай Иванович с планами своего удивительного эксперимента, и лейтенант окончательно утратил уверенность в реальности происходящего. Все, увиденные им за день, лица смешались в странный хоровод, а впереди, что будет впереди, он не знал.

Более всего из призраков дня минувшего тревожил его образ замполита, упитанного подполковника с маленькими, спрятанными, будто в засаде, под нависающим лбом, глазками. Разговоры его ласковые, вежливые, весьма убедительные, что «в роте бардачок, знаете ли, дедовщинкой попахивает». Указания завести и поощрять в роте как можно больше людей, которые, как бы так выразиться поаккуратнее, извещали бы командование, что да как, осведомителей, короче. А как завести их? Воспитать, не от рождения же они такие. Это просто. Падает человечек, подтолкните его вниз, а как в дерьме изваляется, поднимите, отряхните, сопли утрите, и верный пёс вам будет до самого дембеля. Объяснительные со всех берите по всякому поводу, в тетрадочки на каждого все грехи заносите…

И дальше о том же, и всё разговор мудрёный, только кому он служит, чёрту или Богу, сам чёрт не разберёт, будто занавесочка над тайной кухней приподымается, как «человеков улавливать», да не над всей, над уголком только. Хитрый человек, страшный.
К перрону, виновато изгибаясь, подползал давно забывший о расписании поезд.