Посвящается Юлии Рослик

Жанр – приключенческая (философская) фэнтези; место действия – параллельная псевдосредневековая вселенная.
Размер – 550 000 зн. (13 а.л.)

С искренней благодарностью
Анатолию Столярову
за подробные консультации
касательно мореходного дела

Аннотация

Я расскажу Вам о девочке – о девочке из обычного городка, на долю которой выпали совсем недетские приключения. О девочке, которая потеряла самое дорогое, что у неё было в жизни, и обрела… а что же она обрела?
Я расскажу Вам о девочке, что стала королевой Первого Царства, остановила нашествие великанов из Пустоши Людоедов и выиграла войну с Харааном. О девочке, которая защитила свой народ, когда надежда почти угасла; о девочке, которая пронесла свою любовь – через всю жизнь, до самого Края Мира.
Нет, конечно, она любила, и была счастлива.
И у неё были дети, что сидели на четырёх тронах; и правление её в Королевстве называли Золотым Веком. Но что бы мы увидели, если бы заглянули в её сердце?
Я расскажу Вам историю о том, что приходится пройти, чтобы стать счастливым; о том, от чего приходится отказаться, чтобы оставаться человеком. Я расскажу Вам историю о девочке, что обучалась магии; о девочке, что пересекла Семь Морей. Историю о проклятых руинах на краю пустыни, о морских змеях и восточных городах.
Я расскажу Вам историю о Вас самих.
Просто переверните страницу.



***


А знаете ли Вы историю Аррен?
О, тогда вам непременно стоит послушать!
Ибо печальнее – и прекраснее – истории не случалось в подлунном мире.
Садитесь ближе к костерку, придвигайтесь теснее – и я расскажу Вам историю, что принёс мне восточный ветер. Имена в этой истории – сказочные; земли – придуманные края Мира фантазий; герои – рождены между сном и явью; и лишь сама история – настоящая. Пожалуй, я бы не осмелился рассказать её, но Аррен попросила меня – а разве я могу отказать?

Часть 1. На Пристани


Глава 1. Мальчик и девочка

Аррен сидела на крыше халупки на краю города и смотрела на свинью, развалившуюся в соседском дворике. Свинья была чрезвычайно важная и самодостаточная. Задними ногами она лежала в сарае, а передними – в луже с грязью. Недавно прошёл дождь, и земля раскисла. Аррен подумала, что она бы и сама не отказалась этак завалиться в лужу помоев, похрюкивать и блаженствовать до конца дней.
И тут ей прямо в нос ударил маленький острый камешек.
— Ай! — пикнула она, потому что было здорово больно.
Ухватившись на торчащий кусок стропила, она свесилась с крыши и увидела «доброхота». Внизу стоял донельзя чумазый мальчишка с непослушными вихрами и бесовской улыбкой.
— Слазь давай, королевна! — крикнул он, потрясая деревянным клинком.
Аррен показала ему язык и уселась поудобнее.
В бёдра ей впивался всякий мусор, сидеть на покатой крыше было неудобно – но оно того стоило. Домик стоял в небольшом овражке: города с крыши видно почти не было, зато открывался отличный вид на заливные луга – трава шла волнами, ветер гладил её, как большого зелёного котёнка.
— Слазь, кому говорю! — возмутился мальчишка. — Мы же договорились, пойти к кладбищу!
— Сам проспал, — буркнула Аррен, обращаясь к угольному коту, величаво возлежащему рядом. Девчонки он не боялся, лениво урчал и изредка подёргивал хвостом. «Доброхот», видимо, и сам понимал, что виноват, а потому сменил тактику.
— А я кизила принёс, — сказал он.
Девочка фыркнула и зажмурилась. Солнце только поднялось, но уже шпарило так здорово, что Аррен, казалось, ощущала, как загар ложиться на неё слоями – один, другой, третий. И нос подозрительно зачесался – того гляди, облупится.
Она осторожно опёрлась о прохудившуюся крышу локтями, откинулась назад, и перед её глазами открылось небо – бескрайнее, голубое. Облака на нём были двух видов: одни мчались по небу, подобно куче кудрявых барашков; наверно, за ними гнались какие-то небесные волки. А другие были тоненькими, выстиранные, как потасканные привидения.
Паренёк потоптался на месте и решил прибегнуть к последнему аргументу:
— Место здесь дурное, — вкрадчиво поведал он. — Болячка на попе вскочит.
Аррен фыркнула и чуть съехала вниз, вовремя ухватившись за обломок доски. Спускаться она не собиралась.
— Ну всё, — окончательно возмутились внизу. — Сейчас я сам заберусь.
Послышался треск и изобретательное сквернословие – малолетний «разбойник» ломился прямо через малину, раздвигая колючие ветви руками и здорово оцарапавшись. А заодно изодрав рубаху. Сама-то Аррен взобралась на крышу с другой стороны – ловко перепрыгнув с невысокой кирпичной стены в конце тупичка.
Разумеется, хозяева дома возмутились бы такому непрошенному вторжению – но увы, уже более тридцати лет пребывали в Царстве Льва. А слава у местечка и правда, была дурная: горожане прозвали халупу «ведьминым логовом» – место было жутковатое. Когда-то, давно, стоял на окраине обыкновенный бревенчатый дом – не то, что резные «замки» в серёдке Пристани.
Но потом он сгорел. Не так, чтоб совсем сгорел – Ари видела парочку таких домов – от них остались одни чёрные опоры; но здорово «угорел»: почернел, скособочился. Завалился набок, словно пьяница, а крапива, шиповник и малина до такой степени разрослись, что подобраться к дому было невозможно. Вдобавок, земля под ним слегка просела – такое случается со старыми домами – и халупа словно утонула: крыльцо заросла трава, а пышно распустившаяся календула заслонила окна.
Ставни давно рассыпались, и заглядывать в окна было как-то жутковато – там стояла темень даже в солнечный день. К тому же, комнаты поросли пылью и паутиной. Взрослые не любили «ведьмино логово»; однако, оно совершенно не пугало котов, обожающих греться на крыше или давно покосившемся плетне.
Не боялась его и Аррен.
Было, конечно, что-то жутковатое – осознавать, что здесь некогда случилось Страшное. А под крышей, может, живут одичалые домовые или ещё какая нечисть. Но солнышко грело, из города доносился людской говор, и страх расползался, истаивал в голубом небе, лишь изредка подкрадываясь лёгкой приятной дрожью.
— Ох, ведьмина сыть!
Послышался очередной треск – на этот раз громкий, сочный, словно над ухом раскусили яблоко. Это паренёк наступил ногой на крылечко: и гнилые доски лопнули, издав душераздирающий стон и подняв в воздух тучу трухи и пыли. Нога непрошенного гостя провалилась в вязкое нутро.
— Благие боги!
Аррен снова свесилась с крыши.
— Къертар, ты там живой? Кончай валять дурака!
Он поднял к ней смеющееся конопатое лицо.
— Я тебя достану!
— Дуралей! Кости переломаешь!
Он осторожно высвободил стопу из неожиданной западни, пощупал щиколотку.
— Сама-то как забралась?
Девочка в ответ фыркнула.
— Ещё чего! Я нашла – значит, это место моё!
Она обнаружила проход к «логову», когда за ней гналась ватага Рябого Горда. Протиснулась меж неказистыми доминами, и оказалась в тупике, перегороженном кирпичной, заросшей вьюном стеной. Вскарабкалась наверх – и поняла, что до «ведьминого дома» недалеко. Между кустами шиповника (в человеческий рост), стеной соседнего дома – тоже заброшенного – и крапивой, был свободный пятачок – он весь зацвёл роскошными пионами.
Туда она и спрыгнула.
И обнаружила, что ничего страшного во внутреннем дворике нет – его так же, как и весь остальной город, заливало солнце; розы, которые никто не стриг, лебеда и картошка росли вперемешку; мак зацветал среди мать-и-мачехи и чертополоха. Города отсюда, изнутри, не было видно – она нашла крохотное потайное убежище.
Она слышала голоса Горда, Флина и всей их шайки – они недоумевали, куда же она подевалась. В конце концов, порешили, что её утащили призраки. Они ушли, а она обнаружила, что с крыши покосившегося амбара можно перебраться на крышу дома – ветхую, в дырах.
Но какой с неё открывался вид!
— Я тоже найду, — упрямо заявил мальчишка.
Аррен состроила ему рожицу.
— Призраков не боишься?
— Ногу сломать боюсь, — искренне посетовал он. — Кто ж меня без ноги, в воины возьмёт?
— Ну и сиди дома, с ногой, — обиделась она.
— Дома и без ног сидеть можно, — возразил он, и ухватился пальцами за край крыши.
Домик порядок осел, так что ему всего лишь пришлось подпрыгнуть. Пальцы соскользнули, и он рухнул в крапиву. Аррен хихикнула и чуть не покатилась кубарем вниз. Къертар поднялся с серьёзным лицом, посасывая пальцы. Философически вытянул занозу. Обошёл дом по кругу, похрупывая травой – та так густо оплела землю, что казалась сплошным ковром. Чертыхнулся, провалившись в невидимую канавку.
— Вроде здесь можно ухватиться, — с сомнением сказал он.
— Вроде можно, — согласилась Аррен.
Он поставил ногу на осклизлую поленницу, в незапамятные годы наваленную у стены дома. Дрова заскрипели, но выдержали. Мелькнула юркая тень – из щелей выбежала и скрылась в траве ящерица. Поленья заросли мхом, и какой-то противной чёрной слизью. Мальчик поморщился. А затем резко перенёс на них вес и ухватился за торчащее вверху бревно. Дрова заскрипели и поехали под ногами, но он ухватился рядом второй рукой, громко фыркнул, подтянулся и оказался рядом с Аррен. Кот лениво потянулся и посмотрел на него одним глазом.
— Герой, — серьёзно сказала девочка.
— А то, — осторожно он ощупал доски под руками.
И уселся рядом.
Старые доски скрипнули. Мальчик замер, а потом, когда осознал, что крыша под ним проваливаться в тартарары не спешит, облегчённо выдохнул. Порылся в карманах и вытащил что-то слипшееся и ароматное.
— Держи, — протянул он ей ладонь. — Кизил.
— Спасибо, — сказала она, вытащила из склеившейся массы один плод, и сунула в рот.
Фрукт был кисловатым и очень вкусным.
— Когда поленница поехала, — признался он с кривоватой усмешкой, — думал, мне кранты.
Внизу, справа от них, тянулись улочки; там сновали люди. А слева открывался вид, от которого захватывало дух – громадная равнина аж до самых гор: они прорывали укутывающее их зелёное покрывало и обнажали меловые склоны. Между горами и городом в траве блестела змейка – то текла река Быстроюжная.
— Ух ты, — сказал Къертар. — Красота.
Она смотрела вдаль, а он смотрел на неё, и самодовольная ухмылка победителя сменилась на обычную улыбку – тёплую и славную. Он уселся поудобнее и подставил лицо солнцу; здесь, вверху, ветер дул куда сильнее, и его лохматые патлы болтались туда-сюда. От крыши до города было не слишком и далеко; но вот со стороны равнины начинался небольшой откос холма. Падать было футов двадцать.
Къертар поёжился.
— Страшновато. Но всё-таки я взобрался!
Он выпрямился горделиво – ни дать, ни взять, король, ведущий войска в захваченный город. Аррен улыбнулась ему – а потом ответила, немного невпопад:
— А я не боюсь. Ничего не боюсь.
Къертар хмыкнул и подвинулся на дюйм ближе к ней:
— Уж я знаю.
Она и вправду не боялась – ничего из того, чему положено страшить девчонок в её возрасте: змей и пауков, оспы и чахотки, смерти и голода, и презрения подружек. Подружки её и так недолюбливали, болячки обходили стороной, а пауков они с Къертаром они нередко ловили, чтобы попугать других девчонок. Благо пауки на островах водились здоровенные – чёрно-жёлтые, с орех величиной.
Мальчишка хмыкнул и отряхнул рукав от трухи и паутины.
— Главное, не провалиться вниз, — мудро заключил он.
Они молчали, как порой бывает с лучшими друзьями: зачем слова, когда языком всё равно главного не скажешь? Тем более погода была на загляденье – как раз такая, в которую не хочется не только говорить, но и думать. Лето в это году выдалось на Островах жаркое. На каменной мостовой (единственной в городе) можно было жарить блины: рукой коснёшься – опечёт. Хорошо, хоть изредка поднимался ветер – он дул с такой силой, что железные флюгера так и вертелись на крышах, словно хвост собачонки, завидевшей угощение.
— А как ты думаешь, приплывёт ли в этом году Король? — вдруг спросил мальчик.
За ним такое водилось: казалось, сонный и разморенный на солнце, на самом деле, он напряжённо думал.
— Понятия не имею, — отозвалась Аррен. — Зачем ему наши Острова? Других разве мест нету?
— Другие-то места, конечно, есть, — сказал мальчишка. — Но и Зелёные Острова входят в Королевство. Вот бы повидать! А то я в позапрошлый раз был слишком мелкий, ничего не помню. А в прошлый меня тётя заперла в кладовке. Я не виноват, что её собака такая кусачая, и я накормил её вареньем.
И они снова замолчали, наблюдая за ползающими облаками – а ведь это такое дело, за которым можно наблюдать бесконечно. И вот тут я понял, мой дорогой читатель, что рассказал Вам очень много про Къера и Ари, и почти ничего – про Острова. А это непорядок – ведь именно на них наша героиня родилась и выросла.
И росла, надо сказать, немало – целых четырнадцать лет!
Лежат эти острова в Закатном океане, и солёные воды его горят, точно медь, когда солнце утопает в них вечерами. Холмы на островах – зелёные и мягкие, валяйся на травке в своё удовольствие, а к морю они спускаются обрывисто и неприветливо. Деревья там небольшие, да всё больше кряжистых, по-гномьи приземистых пород – сплошь яблони да груши, да сливы одичалые – а величавых красавцев клёнов, тополей или буков – не найти. Тихая да мирная это страна – один только городок, на самом крупном острове – Рыбном: и зовётся он незатейливо – Келарден, что говоре островитян значит «Пристань».
Войны, голод и болезни обходят этот счастливый край; сказать по правде, не происходит тут ничего примечательного. Разве что корабль приплывёт из Большой Гавани, что на Западном Берегу. Да и то – лежат острова в стороне от торговых путей – только если бурей зашвырнёт корабль в местные воды, да бросит команда якорь у Лобастого взгорья, набрать сладкой ключевой воды. Да ещё редко – ух, как редко! – приплывают из Гавани короли, и клянутся им старейшины Келардена в верности.
Там, за Гаванью – большая страна, да только не видела её Аррен никогда: сказывают, там горы до небес, и реки – такие, что и не переплыть. И вздымаются вверх башни Семистолпного Града, столицы Первого Царства, и сидят на престолах Четверо Благих Королей, и правят этим чудесным краем.
Ох, что бы отдала Аррен, только б их повидать!
Да вот кому она нужна – кроха из деревушки рыбацкой?
Нет, никому!
Впрочем, тут я слегка покривил душой – был всё-таки мальчик, которому она была небезразлична. Впрочем, мы с вами его уже повидали. Звали его Къертар (уж такие диковинные имена были заведены в Келардене), и был он поварёнком. Звучит его работка, конечно, не ахти, но мальчик он был что надо – стройный, вихрастый, лицо – в канапушках, а волосы – как огонь. И глаза его были – как море в полдень, а уж как играл на свирели! Казалось, холмы подходили, чтобы только послушать.
И дружили мальчик и девочка – не разлей вода!
Весь остров Малый излазали, заглянули в Сырые пещеры, в шахтах побывали, что выкопаны ещё со времён Старого Короля – ныне там были ходы в беловатой, меловой почве, укреплённые балками и деревянными столбами. Удили рыбу в речке Быстроватой – какая там речка, название одно! Устроили тайное убежище на ветвях Согбенной яблони – здоровенного дерева, что росло в рощице на западном склоне Холма.
И даже на Могилах Прежней поры побывали – на кладбище троллей, что однажды спустились со Студёных гор, и разграбили множество деревень, и дошли до острова Малого, и встретил их здесь отважный король Ригор, и разбил наголову, и немало людей полегло в этой сече. Солдат похоронили за городом, на холме Достославном, а троллей – на Заброшенном Погосте, о котором ходила дурная слава, и куда детей не пускали.
Сказывают, будто горят там зелёные огни, и тени ходят, скрючившись в три погибели, и раздаётся хохот из-под земли. А ещё сказывали, будто тролли – те, кто погибли от мечей латников короля Ригора – хоть и мёртвые, а ждут: ждут, когда их сородичи спустятся со Студёных гор, и вернуться на Зелёные острова.
Дурное, словом, место, не для детей.
Да разве остановишь их, неугомонных?


***

Аррен внезапно поняла, что засыпает – а спать на крыше никуда не годилось. Того и глядишь, обопрёшься о гнилую доску – и только поминай, как и звали! Никто костей не соберёт. Она пихнула Къера, который прикрыл глаза и, казалось, о чём-то мечтал.
— Ну так что, пойдём на Кладбище Троллей?
— Конечно, пойдём, — охотно согласился тот. — Я там такую нору нашёл – закачаешься! Вроде бы барсучья, а вроде – и нет. Человек легко поместится. Наверно, глина обвалилась, а там старые ходы были.
— А к угощению не опоздаем? — засомневалась девочка.
Паренёк задумался.
— Успеем, — наконец беззаботно ответил он. — Пока пузатые старейшины расшевелятся, раньше обеда ничего не сготовят.
Аррен знала – к празднику Первого Глотка со всех окрестных деревень везут на пробу сидр, квас, пиво, брагу и мёд; для детишек тоже хватает угощения – яблоки, сочные, хрустящие; медовые груши, тающие во рту; кизил и виноград. Брагу она не любила – как-то дядя Хворт влил ей в горло несколько капель. А вот квасу бы выпила, по такой жаре.
Но она ужасно не любила толкотни – а все улицы вот-вот окажутся запруженными телегами, ревущими ослами, упрямыми мулами, клячами-доходягами. А вот Къер – тот был в любой толпе, как рыба в воде.
— Ты оставайся, если хочешь, — предложила она, сглатывая комок в горле – без Къертара ей было бы совсем одиноко.
— Да ладно, — великодушно отмахнулся тот. — Подумаешь, праздник. Экая невидаль. Да и потом, к самому веселью мы всё равно поспеем.
Аррен ощутила такой прилив благодарности, что у неё защипало глаза. Однако, это уж было бы совсем глупо – разреветься при разговоре с лучшим другом, и она упряма сжала губы.
— Хотела бы я уйти из Келардена, — сказала она.
— Мда, уходить-то особо некуда, — согласился её приятель. — Один городок на все Острова. А я вот всё думаю – тебе нужно податься За Море.
— Да кто меня там ждёт? — буркнула она, продолжая уже ставший липучим, как утренняя зевота, разговор.
— Ждёт, не ждёт, — упрямо продолжил мальчик, — а подаваться надо! Ты только представь! Первое Царство! Горы высотой до небес! Реки шириной с пролив Бальфарас! Леса больше, чем весь остров Малый! Деревья, деревья выше Рыбьего Хребта!
Аррен много раз слышала об этом, но представить всё равно не могла.
— Я отправлюсь, — сказал мальчишка. — Вот вырасту и непременно отправлюсь. Совершу множество славных подвигов, и меня похоронят, как героя.
Девчонка фыркнула.
— Пошли уж, вояка!
Она легонько пихнула его локтем и стала спускаться.
Для этого пришлось согнать кота, но он не особенно обиделся – лишь мяукнул лениво, весь встряхнулся, царственно облизнул лапу и грациозно сиганул на забор соседнего дома. Аррен осторожно спустилась со стены и спрыгнула на землю, слегка отбив пятки. Къертар слез вслед за ней.
— Мда, — задумчиво сказал он, — а ведь я свой меч там оставил.
Она хихикнула:
— Заберёшь в следующий раз, если его не сожрут духи!
И пошла на него, сгорбившись и едва ли не касаясь костяшками пальцев земли, как ходят (согласно поверьям, конечно) тролли.
— Чур тебя, чур тебя, — расхохотался он. — Ну что, на Погост?
Девочка призадумалась.
— Погоди, — наконец, нехотя сказала она. — Домой схожу, платье переодену. Мне в этом ещё на Праздник идти.
Къер скептически посмотрел на её простенький, залатанный в трёх местах наряд, к тому же изрядно выпачканный в трухе, но смолчал. Он не хуже Аррен знал, что с нарядами у неё было туго. И не то, чтобы она очень переживала, но…
— Иди, — вздохнул он. — Я тебя прямо на Погосте подожду. Встретимся у Статуи Тролля. Не хочу в город возвращаться – не дай бог меня мамашка углядит, вмиг работу придумает. Даром что Праздник.
— Иди, лодырь, — напутствовала его девчонка, но получилось у неё необидно.
А сама развернулась, чтобы идти домой.
Домой идти совершенно не хотелось – мать могла отвесить оплеуху вообще ни за что, да и вообще приказать целый праздник просидеть взаперти. У Къера была сумасшедшая тётушка Ксанья, но Аррен дома ждала беда почище – собственная мать.
Аррен ещё помнила времена, когда мама рассказывала ей сказки про Косматого Дровосека и Добродушного Медведя; как вместе ходили на базар за покупками; как, смеясь и проливая чай, рассматривали разложенные на столе карты Дальних-дальних Земель. Но счастливые времена канули в прошлое.
Мать уже давно была словно чужой и, как бы это сказать, опасной – Аррен приучилась её бояться и жалеть.
В городе поговаривали, что Эйла так и не простила мужу гибели сына – он ушёл на север – и не вернулся. Но старый Фёльквард, который видел ещё Первое Нашествие Троллей, однажды сказал Аррен, когда та ошивалась подле его дома (там рос изумительно вкусный кизил) – «я думаю, воробушек, после смерти Мери, твоя матушка, конечно, повредилась умом, да только обида её куда старее: не простила Эйла Скогольду, что вывез он её из Вороньего Замка, из прекрасных земель Первого Царства. И обрёк на вечное прозябание на островах».
Тогда не слишком-то поняла Аррен его слова, но запомнила; а потом поняла – и призадумалась. Брата она почти не помнила – так, ореол золотистых волос вокруг головы да мягкий, словно медовый голос – но с пронзительной ясностью однажды поняла: её брат был для матери всем – только он, красивый, подобно королям древности, как-то примирил её с унылой действительностью скучного провинциального края.
Конечно, Аррен не так уж много знала о Крае-за-Морем, но по рассказам странников представляла Первое Царство как волшебный край грёз, где каждый день – балы, в золотобагряных лесах разъезжают кавалькады наряженных всадников, и даже лесные звери приветствуют Благих Королей. Немало дивных сказок ходило о Крае-за-Морем, и что было правдой, а что вымыслом – даже старый Фёльквард сказать не мог.
А в городе, тем временем, становилось людно – она поднялась по улочке Рыболовецкой, перешла в проулок Скорняков и оказалась напротив Торгового Ряда. Город выглядел так же, как и во время всех остальных праздников – дородные торговцы до сипоты ругались друг с другом, сварливые соседки наполняли воздух визгом, оглохшие стражники уже отчаялись навести хоть какой-то порядок.
Стражу в Городе уважали, но не боялись – всё одно, охранять Город особенно не от кого, да и разбойников на Островах отродясь не водилось. Слишком маленькие эти Острова, славно игрушечные – за один день можно едва ли не любой пройти.
Кое-где уже попивали бражку; ослы ревели, пахло свежим конским навозом.
Сутолока, толкотня, суета.
Вот что не любила Аррен больше всего!
Впрочем, протиснувшись между рядами с капустой и морковкой, она оказалась напротив дива дивного – в клетке сидела пёстрая птица, размером не меньше ворона. Тело у неё было жёлтое, а голова красная, и на ней – хохол!
От удивления Аррен притормозила и ухватилась за лоток с огурцами.
А птица наклонила голову и сказала:
— Доброго тебя дня, иноземная красавица!
— А… — глубокомысленно ответила девочка, и тут её сбил с ног пузан в засаленном фартуке. А потом кто-то наступил на ногу. Вздохнув и оглянувшись, Аррен поняла, что через площадь не протолкнуться. Тогда она принялась работать локтями и, в конце концов, очутилась там, откуда и начинала – в проулке Скорняков. Вся рыболовецкая улочка была запружена подводами. Отряхнувшись от налипшей на ней петрушки и укропа, она повернула налево – к улице Грязной – и остановилась, как вкопанная.
Возле дома с резными петушками стоял Къертар – но не только он. Раскрасневшись, ему что-то втолковывала рослая, с завидной фигурой девица – спустя мгновение Аррен признала в ней пухлощекую Фанью, на год старше её. Фанья была дочерью молочницы – и уж то ли по этой, то ли по какой другой причине – но изгибов и выпуклостей ей было не занимать. На ней было красивое синее платье, не иначе, как привезённое из-за Моря – Аррен даже подивилась, что Фанья делает в нём на такой загаженной улочке.
Аррен вдруг отчаянно ясно ощутила себя тощей и некрасивой замаршкой; отступила в тень и спряталась, пока они её не заметили. Она не подглядывала, нет; подобное вообще было не в характере Аррен. Но волею Судеб ей было прекрасно видно улицу – и двоих; а не смотреть она не могла.
Къертар смеялся, смеялся – так, как смеялся до этого только с ней. И губы его лукаво изгибались, и в глазах плясали озорные чёртики – всё как всегда. Аррен, конечно, знала, что по Къеру сохнет половина девчонок Пристани (а она смеётся над ними) – но только сейчас поняла, почему. Къер стоял небрежно, облокотившись о стену – этакий бывалый воин, отмахивающийся от расспросов млеющих дам; а Фанья волновалась, она привставала на цыпочки, перебирала пальцами и, казалось, алела. Кожа у неё была светлая-светлая, и румянец проступал на щеках прямо-таки, как маки.
Аррен закрыла глаза. Её сердце билось сильно-сильно, хотя она и не понимала почему. Ладони вдруг вспотели. Губы пересохли. Девочка сжала веки так сильно, что глаза заболели – не хотела смотреть. А когда снова открыла глаза – они целовались.
А может, это Фанья целовала его.
Во всяком случае, их губы соприкасались.
Аррен захлебнулась воздухом, и сделала шаг назад.
Отступив назад, она бросила бежать – куда глаза глядят, а глядели они в сторону улочки Южная. Она пробежала мимо старика Фёлькварта, играющего в кости со старшиной Бельком, услыхав вдогонку «Ты куда это, пострелёнок?», пронеслась по улице Мясников, и оказалась напротив своего дома – довольно солидного особняка, с резным крыльцом и росписью, со ставнями и занавесками на окнах.
Она влетела на порог и пулей промчалась по лестнице. Фавра была дома – она и жила у них, в одной из нижних комнат. Аррен услышала её кряхтение.
— Это ты, что ли, воробей? Праздник вскоре, иди умойся хоть!
Но она не хотела слышать ни о каком празднике.
Дом, город, все его обитатели – вызывали у неё отвращение. Но дом – особенно: старый, с коврами, изъеденными молью и выцветшими гобеленами – отец купил его, когда разбогател на Северных островах. Она прошла мимо комнаты мамы – оттуда веяло запахом южных благовоний и каким-то особенным значительным МОЛЧАНИЕМ, поднялась по лестнице на чердак и притворила за собой дверь.
Чердак был старый, неубранный, повсюду клоками лежала пыль. Видно, смели её по углам, и забыли, а в ней завелись пауки. И всё же, здесь ей стало немного полегче – солнечные лучи падали через прохудившуюся крышу – медовые, яркие.
Здесь она, наконец, дала волю слезам. Неудивительно, что Къертар заигрывал с Фаньей – да и право слово, было на что взглянуть: вся ладная, озорная, бесовская, грудь колесом. Сказать по правде, Аррен, тоже была хороша, хотя и не догадывалась об этом – просто красота у неё была на заморский лад. Старики поглядывали на неё, и вспоминали: что в Семистолпном все девы такие – высокие, стройные, с локонами инеистыми. И мать Аррен такой была – привёз её отец из Первого царства, едва ли не с самих Великаньих Гор. Профиль гордый, нос прямой, шея лебединая. Красавица была мать Аррен, по имени Эйлагерла, но холодная и замкнутая, словно чуждалась простых обычаев острова Рыбного. Видно было, что Аррен со временем пойдёт в неё – а пока напоминала она больше чумазого мальчишку с непокорной гривой нечёсаных волос.
Толи дело – Фанья…
Девушки с островов были совсем другие – румяные, круглощёкие, «сдобные».
«Вот пусть он с ней и гуляет, — разозлилась Аррен. — Бегать мне за ним, вот ещё».
Пылинки танцевали в лучах, золотые, медвяные. Конечно, кровлю надо бы подлатать – да вот отца дома не было: уплыл он на Холодные острова, и до сих пор ещё не вернулся. Покупал пушнину, сало, соль; продавал безделушки, толчёный перец, вино.
Исполнилось недавно Аррен четырнадцать лет, и друг, сказать по правде, у неё всего один. Друг у неё был всего один, и наверно, поджидал её у могилы Старого Тролля, а она дулась на него, и не могла простить. Нельзя сказать, что хорошо она поступила – ведь обещала придти и встретится с ним. К тому же был праздник, и по всему выходило, что они оба его пропустят – он, ибо будет поджидать её в условленном месте, а она – потому что никакая сила не заставит её выбраться с чердака.
Обида была такой сильной, что у Аррен на глазах выступали слёзы: сказать по чести, злилась она не на поцелуй. Но как он мог улыбаться пухлощёкой Фанье, и в глаза его смеялись, как всегда? Это всегда была Её улыбка, улыбка Аррен, она так ждала этих огоньков в глазах! А теперь – что же получается тогда? Не возился ли он с ней просто со скуки – а потом не смеялся ли над нею в компании других девчонок?
«Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя! — бессильно повторяла она и сжимала кулаки. — Чтоб тебя тролль разодрал да шкуру твою сушиться повесил!». Обида была тем сильнее, что она понимала – ведь, в сущности, Къертар её совсем не предал. Да, они проводили кучу времени вместе, в поисках гнёзд чаек или старинных кладов, но ведь он и не обещал, что однажды сделает предложение Аррен, дочери безумной Эйларгерлы…
И тут вдруг всплыла у неё перед глазами сцена из прошлого: переулок, в котором ужасно воняло – видно, где-то поблизости сдохла кошка, у выхода из тупичка – трое парней, а рядом с ней – только Къер. И рожи у парней препаскудные.
Все кулаки у Къера – ободраны, и вид у него был такой, что парни вдруг засомневались, а очень ли им это надо? Над верхней губой у её защитника расплывался огромный синяк, волосы слиплись от крови – длинная царапина пролегла над бровью. Но не это было самое страшное – выражение лица у него было такое, что Аррен вдруг поняла: если бы у него в руках был нож, а эти подонки подошли ближе…
И испугалась, жутко испугалась – но не за себя, а за него. А потом на переулке послышался грохот: должно быть, кони понёс, и возок опрокинулся, и парни по шумок испарились. А Къер так и стоял, тяжело дыша, а потом вдруг обмяк, словно из него вытащили вязальную спицу, повернулся к ней и улыбнулся.
Или, вот ещё был случай: когда у Ифтильды пропало колечко (подарок одного шалопая), всё, конечно, свалили на Аррен. Собственно, после этого её и перестали пускать на ночлег, и устроили натуральную травлю – по всему городу в неё летели тухлые капустные листы, при её появлении все начинали перехихикиваться, а едва она отвернётся, повышали голос до преувеличенно громкого шёпота: «Блаженная!».
Тогда она с Къером решили пойти, поискать земляники – вообще-то, земляника на острове не росла, её завозили с Южных островов, и выращивали рядом с заморской картошкой. Неподалёку, к востоку от города, в излучине реки был брошенный хуторок – три домишка и огороды. Земляника там вымахивала здоровенная, словно её поили колдовским зельем.
Не успели они выйти из города, как наткнулись на Ифтильду с компанией.
— Верни колечко, оборванка! — обидно крикнула бывшая подружка, а парни кругом захохотали.
Тогда Къер вышел вперёд, и совершенно спокойно, как-то по-взрослому, сказал:
— Такой дуре ряженной, как ты, и кольцо не поможет. Век в старых девах проходишь.
Ифтильда открыла рот и закрыла, побледнела.
Даже парни, казалось, остолбенели от наглости. Впрочем, семью Къера уважали – с тех пор насмешки сами собой, как-то поутихли. А Ифтильда – вот уж чудо из чудес! – однажды догнала её в узком переулке и даже извинилась. Сбивчиво, отчаянно краснея. Впрочем, больше они всё равно не разговаривали.
А Къер ей потом сказал, когда они сидели и удили рыбу в камышах возле плакучей ивы:
— Знаешь, если тебя оскорбляют дураки, это всё равно, как услышать похвалу от умного.
Девочка уткнулась лицом в колени и зарыдала. Ну вот, если она не нужна и Къертару… Будь он проклят, проклят, проклят! Сказать по правде, до вчерашнего дня она и не задумывалась ни о какой свадьбе – скажи кто об этом, первая посмеялась бы, а то и засунула насмешнику за шиворот комок грязи. Но теперь… Выходить замуж за Къертара она по-прежнему не хотела (сама идея свадьбы вызывала у неё серьёзные сомнения), но вот видеть, как он улыбается этой Фанье…
В глубине души, Аррен, конечно, знала, что Къертар её не бросит. Но тем сильнее была обида – понимать, что ты останешься не более чем другом для того, кого ещё недавно ты и не мог помыслить кем-то иным. Обида разъедала, и слёзы текли – горькие, хотя и немного себялюбивые.
А ведь праздник уже начинался…
Пусть он ждёт, пусть ждёт сколько угодно – она не выйдет к нему навстречу.
Вот так и вышло, что рассорились они с Къертаром из-за невозможной ерунды (как оно всегда и случается с наилучшими друзьями): а впрочем, может и не ерунды – смотря с какой стороны посмотреть. Обычно они ссорились по тридцать раз дню – и тут же мирились, ибо не могли прожить друг без друга и недели. Но в этот раз всё было совсем по-другому.
На миг раскаяние посетило девочку – праздники в Пристани бывали редко, не слишком правильно, пожалуй было, лишь Къертара этого удовольствия из-за глупой ссоры – но она лишь сжала кулаки. Если так, то на праздник не будет смотреть и она – это казалось ей справедливым.
На улице становилось шумно – должно быть, начинались приготовления к веселью. Даже слишком шумно – крики, галдёж, звон… оружия? Аррен оцепенела. Оружие? Откуда здесь, в мирном Келардене? Может, приехал погостить один из Королей? Она утёрла слёзы – размазала их по лицу. И даже почти решила спуститься – посмотреть, из-за чего сыр-бор.
И в этом миг на лестнице послышались тяжёлые шаги. Толстуху Фавру она узнала сразу – ещё до того, как открылись двери. Немного глуповатая, но неизменно благодушная старуха была, казалось, чем-то встревожена. Тяжело отдуваясь, она опиралась на косяк.
— Аррен, дочка, — наконец, сказала она. — Иди спрячься в Общинном Доме.
— Зачем? — растерялась девочка.
— Слушай, что тебе говорят! — буркнула толстуха. — Дольше проживёшь. Сказывают, война пришла. Тролли идут.
Аррен окаменела.
— Вот-вот подоспеют. Иди уже, бестолковка!
Как Аррен оказалась на улице, она не помнила. Она не узнавала родного города – повсюду опрокинутые локти с едой, яблоки втоптаны в грязь, все спешно вооружаются, лица у всех угрюмые. Да какое там оружие в Келардене? Войны-то уже лет двести как не было!
Аррен кинулась к Бельку, капитану городской стражи.
— Бельк, Бельк, — задыхаясь, выпалила Аррен. — Скажи, откуда идут тролли?
Бельк, казалось, даже не заметил её – он ругался с одним из старейшин. Ругались они яростно, лицо стражника побагровело, став цвета тёртой свеклы. Тогда Аррен бросилась к знакомому Хевру – молодому воину, кузену рябой Тисвильды. Воин, в отличие от капитана, был довольно бледным – казалось, его вот-вот стошнит. Он стоял прямо на расквашенном яблоке, и вёл себя довольно странно – то возьмётся за рукоять меча, то отпустит. На шее пульсировала жилка, а щека у него подёргивалась.
— Хевр, — всхлипнула она, и сердце заколотилось, как сумасшедшее, — откуда идут тролли? С какой стороны?
— Чего ты, мелкая? — удивился тот. — А ну-ка марш в Общинный Дом.
А потом смилостивился:
— Да как и в прошлый раз, с Гор спустились, через Погост пойдут. Видать, уже там…
Мостовая покачнулась, и мир перед глазами Аррен потемнел.