Я сошел с ума. Натурально, слетел с катушек.
Вслушайтесь в эти слова: «Ведьма – сухая метель загремела воротами и помелом съездила по уху барышню».
У-у-у-угу-гу-гу-гугу-у-у!
Пропал я, пропал! О, брат мой, писатель, ты меня поймешь. Пытаясь прозреть туманную даль своей карьеры, страдаю от лютой зависти к врачу, февральским вечером начертавшим эту фразу.
Переношу в тетрадь, чтобы проникнуть в структуру, разобрать на составные. Тщетно! Чутье скользит по нерву словесной гаммы, срываясь вниз.
Внук попа, сын своего отца, докторишка, журналюга, либреттист! Что в тебе такого, что заставляет мерцать пречистенскую звезду в ночи так зримо?
Готов не только душу продать, лизать вам руки, мой господин. Гляньте в мои глаза, заклинатель слов. Мне нужно знать секрет! Я тоже хочу в плаще с кровавым подбоем. Ползу на брюхе…
Года мелькают перед внутренним взором. Вот он волшебный двадцать пятый, когда непримечательный прозаик рождает шедевр, сотканный из живых, объемных звуков. Время остановись! Назад. Кажется, нашел!
Свистящая стужа ледяной крошкой ударила в лицо. Я стоял в темной московской подворотне, выстуженной февральской вьюгой. Мужчина среднего роста средней наружности пересёк в столбе метели улицу и двинулся навстречу мне.
Он рядом. Ветер раскидывает полы пальто, срывает шляпу. Острый несчастливый взгляд, хотя еще не все так плохо, смотрит в душу.
Чего ты ждешь? Убей, ограбь, вытряси секрет. Но я стою столбом, почтенно обнажив голову.
Снег, взвинтившись винтом, скрывает фигуру великого мага и чародея. И уже на излете сна чуткий слух ловит слова: «А в Грибоедове сегодня котлеты сегодня были как никогда».
Открываю глаза. В невыносимой близости расплываются буквы, я спал на развороте книги. Захлопнув ее, беру ручку и начинаю писать.