Вполне понимаю, что все может выглядеть запутанным, значит плохо объяснил,к какому времени относятся те или иные события. Когда закончу с книгой, тогда буду делать все понятней.
Пока что отмечу, что переезд и наци-партия - это события примерно 10-летней давности. Старушки - "настоящее время".
Надеюсь, что логика будет в дальнейшем проявляться все более.
Все вокруг вроде совершенно обычное и люди обычные, но только на первый взгляд. Пока еще размышляю над всем.

То, что это дяситялетняя давность, и правда стоит прояснить.
Но главное то, что если эта "иная" реальность - то должен быть хотя бы какой-то намёк на это!
Иначе что?
Я бы например такой рассказ на этом этапе уже пожалуй бросила,
потому что подумала бы, что никто и не думает обращаться за помощью по той причине,
что если кто-нибудь всё же обратится - рассказ тут же и кончится.

Ясно. В первой главе у меня уже говорится о ночниках, но, видимо, застращать читателя нужно посильнее. И в каждую главу добавить чуть более жути. Надо подумать, какими средствами этого добиться.
А пока буду двигаться вперед.

Вперёд! Ура!

:-)
Наверное сегодня выложу следующую главу - ведь чувство вины я все еще никак не объяснил.

Чувство вины (продолжение темы)

При таких (не самых веселых) обстоятельствах я переезжал в подъезд номер двадцать два, в свою новую, намного более вместительную квартиру. Произойди это чуть по-иному, переезд мог бы стать для меня праздником, а так вышло, что я всего лишь перенес вещи из одной квартиры в другую (без всякого душевного подъема и практического смысла).
Не буду, однако, спорить и признаю, что сменил прежнюю, не очень удобную квартиру на большую, чему, конечно, следует только радоваться. И даже то, что всего за несколько часов я (единолично) перенес на себе немерянные тонны собственных вещей и оттого смертельно устал, не умерило моей радости от переезда, а, наоборот, даже порадовало мыслью о том, насколько я на самом деле все же вынослив. Новая квартира, по счастью, была лишь через дорогу от прежней.
Итак, я очутился в четырех комнатах, две из которых были достаточно большими, чтобы по праву именоваться комнатами; плюс туалет с душевой и миниатюрная кухня. Все, на чем бы ни останавливался глаз, требовало основательного ремонта, к чему я на самом деле был готов: я вроде как переехал в новую жизнь и сознавал, что все новое, разумеется, требует своих жертв. Теперь я жил посреди нераспакованных коробок; меня окружали черные (садовые) мешки, набитые одеждой, и многочисленные сумки-котомки, в которых хранилось все остальное.
Происходило все это в середине ноября. Зимой в Скандинавии вечер наступает неожиданно: еще всего четверть часу назад на улице может быть светло, и вдруг все вокруг погружается в полную темень. Вечерами моя квартира ужималась до размеров десятиметровой компьютерной комнаты, которую я выбрал из всех комнат для проживания на то время, что займет ремонт.
Спустя пару недель я уже начал вовсю привыкать жить необустроенно; смирился даже с тем, что мне чуть не каждый день приносили связанные с переездом счета. В конце концов, когда-нибудь выплатив все, я стал бы хозяином прекрасной в своем роде квартиры. Так я считал, а вот через месяц после переезда мне пришла из жилищной конторы бумага, где говорилось, что я занял квартиру обманом, а потому должен освободить ее самое позднее к первому января.
Наша контора всегда представляла собой некое обособленное княжество в государстве; все ее сотрудники работали вместе не одно десятилетие; законы для них были не писаны (ну разве что некоторые) или писаны ими самими; последнее слово в любом деле всегда оставалось за неким Рене, начальником конторы, человеком малопорядочным, но с хорошими, видимо, связями, раз ему такую уйму лет удавалось удерживаться на плаву (в кресле), несмотря на все жалобы со стороны жильцов. Об этом человеке я упоминаю с такими подробностями лишь потому, что ему припасена некая роль в нашей истории.
В письме, которое я получил за подписью Рене, среди прочего было сказано, что представители конторы не поленились провести опрос соседей, после чего обнаружилось, что я проживаю в большой квартире совсем один, тогда как должен был бы жить в ней, по меньшей мере, вместе с женой и ее сыном.
- Это просто отвратительно,- сказала Люна, моя коллега по работе, выслушав приключившуюся со мной историю,- они что, все шпионили за тобой? Подглядывали из своих окошек, подсматривали в глазки? И с какой стати им за тобой следить, если до того они и понятия не имели, кто с тобой вместе прописан? И зачем конторе тебя проверять, с чего вдруг устраивать сущее следствие, отчего вдруг возникли подозрения, что ты их обманываешь? Не иначе, как кому-то захотелось сделать тебе гадость, но кому ты мог перейти дорожку, если никого не знал в новом доме?
Все это говорила мне пожилая женщина, вполне типичная датчанка, для которой местные традиции и поведение коренных жителей королевства были знакомы, естественны и приемлемы. Люна ко всему не отличалась излишней сентиментальностью, была скорее циничной в своем восприятии жизни и настолько практичного взгляда, что ее трудно было чем-то удивить; и тем не менее даже ее саму возмутило поведение соотечественников.
- Как все это низко,- заключила она. Больше всего возмущенных реплик досталось от нее Лисбет, моей соседке по площадке; может даже совершенно напрасно. Полагая, что все без исключения соседи отличились в этой истории, нет даже смысла выяснять: кто виноват больше, а кто чуть меньше. Намного интереснее было бы знать причину случившегося. Но даже если мне никогда не удастся это узнать, то человек, исполнявший главную скрипку в происшедшем, был мне наверняка известен - им был не кто иной как Орастый Флемминг.
Теперь мне стало со всей наглядностью ясно, каким образом люди оказываются на улице; мне и самому предстояло пережить подобное через месяц с небольшим. Живет себе человек размеренной жизнью и полагает, что так все и будет продолжаться до конца его дней. Но тут вдруг начинаются неожиданности: жена зачудила от скуки; мерзавец-директор из жилищной конторы вконец заподлил; соседи ощучились из-за сущих пустяков; начальник на работе, видя подчиненного изо дня в день в трауре, не проникся проблемами, а, напротив, погнал с работы. В результате несчастный оказывается на улице; живет первое время, до холодов, в летнем вагончике, а затем и вовсе уже где придется, скитается по теплым углам.
Мне известен один такой случай, произошедший со знакомым датчанином практически у меня на глазах: его украинская жена, любительница приложиться к рюмочке, закрутила роман с югославом из беженского лагеря; вместе они выжили датчанина из дому, загнали в вагончик, и не стало на этом порядочного и ответственного за семью датского человека. Через все это предстояло теперь пройти и мне. И хотя я верю и даже знаю, что обычно творец сам наказывает людей за совершенные ими дурные поступки, но в данном случае, очутившись на улице, я взял бы наказание в свои руки.
В будущем мои отношения с Орастым Флеммингом станут более сглаженными, но никогда они не будут ровными; однажды мы всерьез разругаемся и едва не раздеремся из-за ночников, которые в то время были всего лишь скромными авис-будами. Теперь же нам, несмотря на разногласия по многим вопросам, предстояло вместе бороться за выживание целого нашего дома.
Дело о моем проживании в новой квартире решалось не просто; оно было подвешено в воздухе на долгое для меня время, на целых полтора месяца. Люна посоветовала обратиться одновременно в коммуну и контору, привести все мыслимые аргументы в свою пользу. Я отписал среди прочего, что, прежде чем приводить в квартиру будущую жену и ее ребенка, собирался сделать в ней основательный ремонт; что жена заболела и находится в больнице, и поселится со мной в квартире, как только у нее будет достаточно сил приехать. Все приведенные аргументы были слишком слабы, чтобы меня спасти, а решение Рене и его сотрудников изгнать меня из квартиры было слишком уж непреклонным. Помогло единственно то, что по закону раз в неделю меня должен был посещать несовершеннолетний сын. Это вовсе не означает, что работники конторы неожиданно превратились гуманистов; нет, просто они столкнулись с законом, который нельзя не соблюсти, и потому оставили меня в покое.
Если бы меня все-таки выселили из квартиры, у жителей дома не появилось бы чувства вины передо мной: они, возможно, никогда уже больше не встретились со мной. Но вот когда в конце января приехала Наташа и через несколько дней мы поженились и стали жить вместе, все они вдруг поняли, в каком грязном деле их принудили участвовать. Отсюда и чувство вины передо мной, у всех, впрочем, разное, в зависимости от степени содеянного.

Убежден, что полемизировать бессмысленно. Пусть пройдет время. Автор сейчас глух ко всему, кроме своей песни.

Была какая-то полемика? Почему, не проронив ни единого слова прежде в этой теме, вы подписываете теме приговор? Очень мелко...
Сейчас, к примеру, период собирания камней в кучу, поначалу булыжники, из которых будет состоять книга. Изящным камушкам место позже.
По мне - так все движется в правильном направлении. Вот когда меня книга не будет устраивать - вот тогда беда.
Полемизируйте, Ра, я только за.

Стесняюсь.

Вот оно что! Тогда простого ремня. Если соврали в очередной раз - будет наказание плетьми.

"Речь Ра с каждым ударом хлыста становилась все внятней. Под конец он закричал совершенно человеческим языком:
- Да больно же, Мишка! Вы совсем охренели, Мишка!
Мишка его будто и не слышал - прикладывался вдоль и поперек хлыстом к телу Ра. Тот вскоре и кричать перестал - видимо, полюбил экзекуцию.
Он даже и стесняться перестал.
- А не снимите меня, Мишка, на мобильник и не выложите на интернет,- попросил он.
- Что подписать под выложенным?- поинтересовался Мишка.
- Ра Солнцеподобный,- простонал Ра.- Солнцеподобный - три раза."

Забыл добавить - плиз!
Окей,- сказал Мишка.

Мишка, а какой у вас рост говорите?
И в плечах сколько? Мне для плотника мерки снять нужно...

2 десять, Феникс.

В плечах чуть меньше.

Спасибо.
Люблю сговорчивых клиентов. А то все начинают - зачем, почему...

Админы с юмором - тоже неплохо. Независимо от размеров.

Какой пупсик, такого и кушать жалко, ведь радует незабвенно.
"Так и снуют под ногами, а прихлопнуть - не поднимается рука. Ведь каждого из них создал вот этими руками... Как их, ручных, теперь лишить лишней минуточки посмертной жизни... А ведь есть выход, Мишаня, есть! И тайну соблюсти, и честь обрести. И удовольствия, будем искренны, достигнуть... Тебе точно не понравится, зато порадуешь еще..."
- Порадуешь старика! - закряхтел сосед. - Два десять, говоришь? Аллергия у тебя на что-нибудь есть?
Он цепко взял соседа за руку и развернул венами вверх.
- Чистенький...
- Да! - кокетливо повел плечами Мишка. - Слежу за собой! И сам выбираю с кем... ну, вы понимаете!
- Одобряю твой выбор! - буркнул странный сосед и пошел готовиться к операции. Надо было что-то придумать с коротким кухонным столом.
Мишка, оставшись в комнате, стал осматриваться внимательно и слегка приуныл. Достатком здесь и не пахло. А благотворительность он презирал. Особенно в таких делах, где требовались качества искренние, данные от природы на радость другим людям. И за эту радость надо платить.
- А не испить ли нам чайку? - залихватски подмигнул хозяин дома, внезапно выглянувший из двери на кухню.
Мишка вздрогнул.
- Да, пожалуй! А потом я пойду...
- Хорошо, хорошо! - успокоил его сосед, так и не появляясь целиком из-за угла, а выглядывая эдакой верхушкой Пизанской башни, поясным бюстом. - Как скажете, так и сделаем!
В другой руке он прятал склянку, которую давным давно выпросил у сослуживца именно на такой случай. Хотя и не верил, что он наступит. Яркий миг ослепительного триумфа! Он еще покажет этим безруким коновалам...
Мишка поднес чашку к губам и одновременно случилось несколько вещей:
...облезлый будильник с ракетой внезапно задребезжал из угла. Стрелки его закрутились все быстрей и быстрей, пока не слились в мутный круг...
...радио, стоявшее прямо на полу, вдруг захлебнулось говорливым потоком, и замолкло насовсем...
...странный сосед уронил что-то с громким дребезгом, и в наступившей вероятности стало слышно как он тихонько шипит там на кухне...
...во входную дверь кто-то громко и властно постучал...
- Кто там? - бессильным голосом спросил хозяин квартиры. Слова наждаком царапали пересохшее горло.
Мишка непроизвольно сделал свой последний в жизни глоток. От двери, где причудливой птицей раскорячился хозяин, пытаясь разглядеть визитера в щель, было слышно - как упала и покатилась чашка, выпавшая из ослабевшей руки. Но прозектор не обернулся, а сменив тактику, хлопотливо воскликнул:
- Господи! Да кто там?
И, обернувшись, он притворно закричал, якобы в форточку:
- Петя! Петя, домой пора! Да кто же тут стучится, боже ты мой!
Он так медлил, выгадывая время, чутко прислушиваясь к тишине за дверью.
- Скажите, - ударил по натянутым нервам тихий голос из-за двери. - Вы мальчика не видели? Мишу!
Прозектор застыл, кусая пальцы, чтобы наружу не вырвалось ни капельки липкого страха, что переполнял тело. Какая-то его часть, пронизанная невыносимым стыдом, рвалась наружу горловым хрипом, и он таки забулькал, закашлял, но ответил неожиданно ясно:
- Не видел!
Судьба Мишки была решена.

На скромное творчество сподвигнул, и то хорошо. Неплохо бы копирайт поставить, а то народ подумает, что МОЕ, а я непристойности не пишу.
А если серьезно, то слабый юмор. Я вас скушаю запросто. Но аппетита на вас пока нет.
Без вас, кстати, будет скучно, а есть у меня есть кого. Монк, например.