Над миром проплыла тень. С неё из тьмы спустилось семь огней.


Всегда было темно. Тусклый свет простирался поверху, а иногда вблизи горели разноцветные точки, но никогда свет не развеивал темноту, лишь позволял ощутить пространство этим странным, словно бы воображаемым чувством — зрением.

Всегда было шумно. Лязгало, гудело, тёрлось, выло, сопело повсюду неизменно. Слух был жизнью, хотелось так, и — чтобы кроме этих двух не было других чувств.

Всегда было душно, влажно, голодно и что-либо болело. Слух же помогал: предвещал боль и пищу, иногда свежий воздух. Вот сейчас гремит, щёлкает, скрежещет, надвигаясь сверху, а вокруг уже рычит и стонет, — пора есть.

Изнутри схватило голодом. Урчащее предвкушение отвлекло от стиснутых боков, от жжения сзади. И уже льётся сверху слизкая теплота, и только надо потянуться, что случается само собой, словно каждая точка существа обладает волей, независимой от той главной воли, наблюдательницы.

Но в этот раз случилось иначе. Место вдруг прорвалось, пространство перевернулось, и слизь потекла не внутрь, а сзади, и с жадностью каждая точка существа устремилась обратно, вверх в струю, но та уже кончалась, оставив нутро полупустым.

Стало холодно и жёстко; рвалось назад, — но куда? Вдруг вспомнилось прежнее и что прежде приходилось быть в отрыве и перемещаться. Вспомнилось, что одному событию предшествует другое и что настоящее однажды заканчивается. Жизнь обрела неумолимую глубину. И захотелось бежать!

На свет, что впереди. А очутившись на свету, захотелось оглянуться, и кожу обдали мурашки (теперь вспомнилось о коже): там позади — другие, каждый в своей решётке. Вспомнилось всё. Этот гул, например, — вовсе не своя, а чужая жизнь. Или здешняя тесная клетка — тут жилось не всегда, до неё было большое место, где свободно гулялось в толпе, а пол изобиловал пищей.

И ноги понесли в проход, настроившись на узнаваемый запах. Мимо мелькали помещения.

В одном по полу текла ручьями кровь, отчего рванулось вниз и прильнуло ртом. И страх перед новым местом не смог оторвать от пола ни на миг, пока не насытилось нутро.

Гул здесь иной, разнообразный. Отнявшись от пола, глаза различали фигуры — крупные изношенные тела за решётками вдоль стен. Те, что со вспухшей грудью, были изящны и притягивали; а те, что мускулистые, волосатые, пребывавшие раздельно от первых, устрашали и отталкивали, благо их было меньше.

Пока ноги несли к противоположному проходу, глаза разглядывали изящных и замечали среди них надутые животы и как некоторых надутых прорывало кровавыми тельцами, и как свисавшие с потолка клешни собирали тельца.

Неожиданно одна изящная бросилась на решётку и впилась влажным взглядом. От испуга перехватило дух. Но её лицо внушало тепло и сытость, отчего сердце успокоилось и ноги встали. Она была морщиниста и покомкана и нудела, а в её глазах различались свои.

Замигало под потолком и оглушило звоном. Мускулистые пропали, а миг спустя вышли из стен среди изящных. Они набрасывались на них, валили и терзали. Одни изящные вырывались и стонали, иные принимали участь молча. А она продолжала глядеть даже схваченная.

Ноги сжались и понесли прочь, запетляли по неведомым, тесным ходам, пока вновь не поймали знакомый запах.

Руки уцепили подвернувшуюся клешню, и та перенесла в огромное помещение, то самое, где на полу должна быть пища (самое раннее воспоминание).

Место с тех пор изменилось. Не протолкнуться, тела ныли и бурчали, вминались друг в друга и истирались о стены. С чужих голов ноги сползли вниз и встали на мягкое; руки тоже потянулись к полу в поисках еды, но натыкались на валявшиеся тела, истоптанные, корчащиеся, убитые. А стоявшие массой своей грозили вмять в этот подножный слой, и пришлось разогнуться, вопреки бурлящему животу.

Тело рядом закудахтало и затолкалось, гоня прочь, но уйти некуда, и тогда оно вцепилось зубами и зажевало плоть. Теснота не позволяла защититься, оставалось только ныть от боли. Потом зубы отстали, и заныли соседи. Свет охватил ту сторону и обнаружил перегрызенные глотки и лишь одно живое тело, с мутным, отсутствующим взглядом, чьи челюсти жадно впились в собственное плечо.

Наплыла тень клешни, и невредимая рука быстро ухватила её. Пока клешня везла, глаза мирно наблюдали, как покинутую массу тел сгребают и рвут ковши.

Поездка кончилась в ослепительно ярком помещении. Глаза привыкали. Взору рисовался силуэт, показавшийся очередным машинным изваянием. Затем полый прозрачный шар на вершине его блеснул и обнаружил в себе лицо. Отражение? Нет, лицо было морщинисто и хищно зубоскалило!

Ноги унесли вон из туннеля в слепящую белизну и бежали в ней долго, пока воля-наблюдательница не уснула.

Чувства восстанавливались медленно, и то вокруг, что поначалу воспринялось наваждением, в полном уже сознании нестерпимым ужасом прижало к полу: здесь не было ни стен, ни потолка! Пространство простиралось безгранично и вдали принимало невообразимые, перепутанные формы, словно искажённое своей величиной. Громада пустоты грозила раздавить как козюлю, безмерные пейзажи угрожали затерять в себе навсегда, резкие запахи — растворить изнутри.

Ужасаясь каждой точкой существа, козюля поползла обратно, в тепло, где слизь льётся с потолка и текут сладкие ручьи крови, где не нужно видеть всего сразу и можно забиться в родную тесноту и не ощущаться козюлей.

Трепеща, она ползла домой, собирая языком зелёный мох, страшно распростёршийся в неразличимые дали, но сытный как слизь.

Мимо мелькали зубоскалящие изваяния; то не замечали её, то благодатно нависали и ударяли ногой, оповещая о близости дома.


Днём и ночью много вёрст вдоль сооружения тысячи козюль так же появлялись и возвращались. Зубоскалы исполняли размеренные обряды, увозили красное, завозили зелёное. Отдыхавшие порой хватали какую-нибудь козюлю потерзать, избить, изорвать в клочья; наигравшись, вновь принимались за обряды; а останки так и лежали на мху.


Тень продолжала путь по вселенской бездне, огненными семенами сея в девственных мирах Жизнь. Машина, мох и человек — вся Жизнь.



Писал для конкурса (не здешнего). Стеснило ограничение на объём. Решил описывать через ощущения/образы и строго изнутри обстановки. Замысел воплотить не удалось.

Жду конструктивных какашек. Также мучают конкретные вопросы:

1) Какие ассоциации вызывает после прочтения?
2) В самом начале (после звёздочек) действие происходит в помещении или наружи — как вы восприняли?
3) Если отбросить сумбур и непонятность происходящего, какие есть недочёты в языке?
4) Удалось ли вам хоть что-то понять — какие-нибудь догадки?

Южно-русский диалект надо изживать в литературной речи. Что это за станичный суржик: "С неё из тьмы спустилось семь огней." Сами мы с Ростову... Персонаж может быть косноязычным, автор - никогда!

Ситуация: даны космический корабль, объекты и планета; КК на орбите, объекты в корабле; объекты перемещаются из КК на поверхность планеты. Как сей процесс описать "по-севернорусски"? Что не так в "южнорусском"?

Тень не поверхность, с нее ничего не может спускаться, из - вполне.
И, кстати, "спустилось" или "спустились" семь огней?

жесть какая-то - словесный понос

С корабля спускаться может?



http://www.gramota.ru/spravka/letters/?rub=bolshinstvo

С корабля - может, с тени нет.

А если тень — корабль?

Тень не корабль, это метафора.

Сдаюсь.

Спасибо.

Абсолютно поддерживаю. Меня первые же фразы покоробили настолько, что текст читал уже наискосок... Понял, что ничего не потеряю.
Похожий рассказ я читал у нашего Фроста, давно еще, и он был написан мастерски, ощущения переданы замечательно, у вас же
Кажется, вы путаете значения слов зубоскалить и скалиться... Зубоскалить - это не просто показывать зубы, это значит остро, едко, колко говорить. У вас же лицо ничего не говорило. Следовательно - не зубоскалило, а просто скалилось.

Обдали мурашки - сильно... я бы не додумался до такого.
К середине становится интересно, и я бы вас за это похвалил. А вот начало и концовка не так хороши. Особенно бросились в глаза эти "козюли"... Вы так долго выдерживали интригу, не называя вещи своими именами, чтобы в конце разродиться таким неблагозвучным и невыразительным именем...
Как словесный эксперимент рассказ интересен, как законченное произведение - он слаб, что признает и сам автор.
Пы.Сы. А на аватаре у вас - не "Заводной апельсин"?

И я ещё внесу свой незатейливый коммент. Опускаться может парашютист. Спускаться лыжник? Но я ещё к тому же не совсем вижу НФ. Нет гипотезы-что для меня самое главное при определении статуса произведения.

Возможно. Спасибо.



Он самый .

Где ужас? Нет ужаса. Трэшак.