- Эх, Мадлен, Мадлен… Другая бы о такой карьере мечтала ночами в своём рабочем посёлке за дальними сопками. Твои руки лежат на руле маленькой иномарки, огни большого города по сторонам летят вихрем, а мысли далеки от реальности, далеко в себе…
Яркая, успешная, талантливая. Выбегаешь вся в блёстках, свет играет на твоём молодом упругом теле, улыбки, жесты – отточенная пластика, весь зал для тебя, все смотрят. Глаз не отрывают. Ну ещё бы.
Стриптизёрша…
Руки, ладони такой твёрдой кожей обросли – как у спортсменов-легкоатлетов. Те на брусьях, на козлах. А ты у шеста, для козлов.
Так хотелось этих блёсток, этого света, что даже и не смутилась душа, когда единственная сцена оказалась в комплекте с шестом.
Не брали её в другие места.
Слишком приземистая азиатская фигурка, почти без правильного перепада между талией и бёдрами, никакой подготовки, принятой на мало-мальски профессиональной сцене.
Едва окинув её взглядом, организаторы кастингов отрицательно качали головой. Никто даже посмотреть не захотел, как она танцует, никто не заметил блеска чёрных глаз, не заметил скрытой в маленьком теле страстности.
Ну и вот. А в том клубе оглядели, хмыкнули одобрительно: «Татарочка», и пригласили на сцену.
И она очень понравилась. Сразу.
Была Мадина – мечтательная бриллиантовая птичка - амадина, родившаяся по странной прихоти судьбы в снежных сопках, а стала Малышка Мадлен. Страстная и обжигающая. Так её и объявляли.
Сверкали чёрные глаза, пелериной кружились накрывавшие её до середины бёдер волосы, движения обычно были резкие, ритмичные, непривычные. Костюмы она шила себе сама, часто под птичье оперение, переливчато-яркие.
Экзотично. Зрителям очень нравилось. Мадлен была гвоздём программы ночного клуба.
А она чувствовала – сгорает.
Танец, движения, сцена уже не так поджигают её внутренний фитиль, нарастает копоть, копоть... И уже как-то ясно, что лучше и иначе не будет.
Но не откажешься и не откажешь себе в этом крючке счастья – выпархивать на сцену и летать и сверкать неважно в какой роли, под каким предлогом.
Никому бы она не призналась, что танцует только для одного мужчины – ударника из их оркестра. Высокий, видный, волосы волнистые по плечам, чёрный плащ так красиво колышется из стороны в сторону, когда он уходит, и глаз ей не отвести от этого замедленного в каком-то волшебном темпе движения.
Но он никогда не оборачивается, хотя она тянет, зовёт его взглядом: «Посмотри, посмотри на меня!»
Но как он отбивает ей ритм, когда она на сцене! Как они чувствуют друг друга тогда, когда смотрят в зал… А потом он снова уходит, а она уезжает.
И едет – как всегда, в такое время суток, когда то ли очень поздно, то ли очень рано, зимний город не кажется холодным – влажно, так много огней, но так мало людей…


Сквозь мокрый воздух жидко светят фонари. Уже не ночь, но и не утро. Еще не утро.
Самое время расслабленной и потому опасной езды. Водитель уверен,что он один, или почти один - Невский или Просвещения – без разницы.
Это вам не Москоу невер слип. Питер не таков. Он дремлет – немолодой, солидный господин – и полон скрытых дум.

Кокетливо-розовый дом с белой лепной отделкой на углу Литейного и Невского именно так себя и чувствовал – солидным, значимым, достойным всяческого внимания, и думы действительно его обуревали. Красивое слово, кстати.
Он видел себя овеянным ветрами и грозами, осиянным пиками молний. Прелестные кариатиды его горды и неприступны, реклама не портит фасад, и заведения, расположенные внутри, не заставляют штукатурку стыдливо осыпаться. Всем хорош дом. Но одно не давало покоя его чувству собственного достоинства – не было к нему приписано ни одного привидения. Рядом у дома номер восемьдесят было даже два и оба – такие авторитетные. У Семьдесят шестого вообще шикарная история – Есенин, Райх, на фасаде совы – обзавидуешься. Такому и привидений не надо. А ему вот надо. Необходимо просто. Для уюта, для аутентичности, в конце концов.
Историчность здания непременно диктовала наличие какой-то неопределяемой пятью органами чувств субстанции. Словом, без призрака не закреплялась за домом правильная, ценная, исключительная аура, или репутация – можно и так.

Не всё так просто, конечно, с этим вопросом в мире старых петербургских домов.
По сложной формуле, где составляющими были площадь, год постройки, средняя цена аренды за метр, количество кариатид на фасадах и так далее, выводилось – мог ли тот или иной дом претендовать на приписку к его стенам привидения или же нет.
Многие хотели бы, из новостроя особенно. Но Сообщество исконных памятников очень строго следило за соблюдением протокола и не допускало непорядка. Во всяком случае так это декларировалось.


У Розового дома права на призрака были. И что из этого?
Рассчитывать, что кто-то из его жильцов примет насильственную смерть в этих стенах и будет при этом достоин на посмертную жилплощадь – едва ли приходилось. Критерии у Дома были довольно высоки и в целом продиктованы окружающей средой. А контингент не тянул, просто и откровенно – ну не тот это был контингент, который хотелось бы навсегда приютить в своих застенках, так сказать, хо-хо...
Очень часто - примерно раз в квартал - он получал предложение пригреть у себя какую-нибудь новопреставленную душу.
- Нет, спасибо, - как правило ответствовал он, едва примерив облик привидения к своим стенам. – В другой раз. Я подожду, мне не срочно.
- Коллега, другой раз может быть нескоро и куда хуже, - уговаривал его представитель Сообщества. – Поймите, качество призрачного материала с годами только падает, увы…
Но Розовый дом был непреклонен. Он ждал чего-то особенного.
Ну, и к тому же, строго между нами, самые лучшие экземпляры привидений доставались отнюдь не тем, кто был давно их достоин. А тем, кому… – не мне вам пояснять, да?

Собственно оставалось Дому, как реальный шанс, только одно – дорожно-транспортное происшествие у его стен.
Да ведь и тут случай капризен, как погода Исландии.
Не то, чтоб он претендовал на нобелевского лауреата или хорошего поэта в качестве призрака для своих стен, но только чтоб не тривиальная личность. Ну, или, хотя бы, вот именно – личность. Да как узнаешь?
Удача, везение – для него, фатум – для человека, будущего призрака – погибнуть под колёсами у его стен и ту же, сразу же, не скитаясь под фонарями, обрести «свой дом». Пристанище.
Между прочим, и не каждый призрак был посмертно достоин стен для дневного покоя. Сонмы их скитались бесприютно, грея невесомые тела в смрадных катакомбах городской канализации, дружили с крысами и гладили туманными ладонями небритые хари бомжей. Так что в их диаспоре обрести достойное убежище было честью и большой удачей.

Дом ждал уже очень долго по меркам людей – лет около сорока, но совсем немного по каменным меркам. С его точки зрения последнее время шансы заполучить себе приличного призрака увеличились. Убыстрился темп, всего стало больше – огней, людей, машин. Но ничто не предвещало удачу именно в это туманное полуутро.

Мадлен вовсе не гнала, нет. Просто она увидела его. Он шёл так же, как и всегда, плащ развевается, спина прямая. «Обернись!» - закричала она мысленно ему. И он обернулся. Первый раз за всё время – обернулся. Первый и последний.
А она врезалась в столб.
Душа её всего несколько мгновений раздумывала – остаться ли с разбитым телом или покинуть его? И… покинула.
Еще не сформировавшись как следует, лёгкое облачко души заметалось над местом действия и спряталось, дрожа, на балконе Дома, прижавшись к одной из кариатид. Кариатиды были добросордечные, юные обликом, как и сама Мадлен, они заплакали по её прервавшейся жизни слезами тумана, стекавшего конденсатом по их неподвижным лицам.
А Дом как-то сразу понял – это его призрак. Она ему подходит, нравится.
Так очевидна была и привлекательность Мадлен, и то, что она ушла, не состоявшись, и что она не банальна.
Он захлопотал вокруг бедняжки, приобнял сквозняком, повел в уютный уголок чердака – к старинному шкафу – чтобы отлежалась, отболела положенные сроки, не маялась, бередя намёками примет оставшихся близких. Да она и не рвалась никуда. Свернувшись комочком, забилась за створки, медленно осознавая – что теперь и навсегда она стала привидением.

Постепенно привыкая к своему положению, Мадлен то принимала облик птицы, какой и всегда себя ощущала – маленькая, пёстрая, с вкраплениями переливов по краю крыла, то снова становилась девушкой. Длинные чёрные волосы струями обвивали её фигурку, тянулись шлейфом за сквозняками, путались в лапках множества голубей, живших под крышей Дома.
Оправившись от перемены участи, она никого не сторонилась, словно устала от одиночества в прежней жизни. Не боялась и дневного света, просто избегала солнца.
Подолгу просиживала на перилах балконов, переговариваясь с кариатидами. Охотно бродила по лунным дорожкам, с удовольствием вникала в быт и историю стен, которые теперь навечно стали ей домом.
И Дом обрёл неожиданный интерес в своём призраке, новую грань привычного и непоколебимого существования. Даже и думать не думал, что так привяжется к ней. Он – мыслящий медленно, категориями вечности, ну, или, по крайней мере, близкими к ней – вдруг ощутил прелесть заботы о ком-то, кто реагирует живо. Какой, однако, логический конфуз – не живой, но живо реагирует.
Гладит розовые стены, подпевает ветру в трубах, танцует на балконах, гоняет голубей от кариатид. И тоскует, конечно тоскует – должность такая у призрака, как же иначе.
Ах, ты… Бедняжка моя, - так он её ощущал. Гибель Мадлен – внезапная, мгновенная, на всполохе страсти – дала привидению искру осязаемости, яркости – в конечном итоге - силы.
Например, она могла перемещать очень лёгкие предметы. Совсем лёгкие. Вроде пёрышка или блёстки. Дом подсуетился и раздобыл ей горсть такой же цветной невесомой мелочи, как на её сценических костюмах. Рассыпал на подоконнике слухового окна, чтобы она играла – пересыпала, подбрасывала. Но Мадлен хотела не только играть.
Она начала танцевать.
Начав с медленно и плавно, она постепенно вспоминала себя прежнюю и свою резковатую страстность. Блёстки, вовлечённые в её танец вихрями быстрых движений, метались в воздухе вокруг, обрисовывая видимые контуры её фигуры. Лишь бы не было ветра.
По Городу пошли разговоры, что в Розовом доме является призрак обнажённой танцующей девушки. Дом стал популярен.
- Да, танцует, - отвечал он с спокойной важностью на расспросы. – Что же делать, если она не может иначе. Разве я могу быть против, ну, что вы?... Это же так красиво.

Её барабанщик не то, чтобы был уничтожен произошедшим, но едва ли мог когда-нибудь забыть и саму аварию, и девушку. Их странная связь, в которой он не совсем отдавал себе отчёт, оказалось такой явной. Пожизненно-посмертной, как-то так.
Он всё так же играл ночами, смотрел в зал, внешне всё было , как и было.
Поначалу он избегал место гибели Мадлен, обходил по другой стороне Невского. Но как-то прошёл там… И даже оглянулся – как тогда.
Ему показалось, что вздохнул не только он.

перемудрили. Классное первое предложение, а потом следует затянутое определение места "в своём рабочем посёлке за дальними сопками" - выкиньте его. И "далеко в себе" - конечно круто, но тяжело для начала.

скорее - наросли, она же не свисает. И как-то не очень.. может мозоли, или кожа просто огрубела?

изгиба, например

Дом здесь был не нужен.
Ра, написал, будучи под шмурдяком из картонной коробки))

Шмурдяком называют совокупность вещей, взятых в поездку. И меня огорчают ваши подозрения, это женский текст.

это где так называют?
http://yandex.ua/yandsearch?rdrnd=954105&a...nt=1390199971.1

Единственный заметный недостаток рассказа - отсутствие интриги.

Шероховатости:
Дом ждал уже очень долго по меркам людей – лет около сорока, но совсем немного по каменным меркам.
Излишне много раз упоминаются кариатиды.
Я бы усилил тему танца - чтобы было однозначно понятно, что привидение танцевало не стриптиз.

Угадайка: Алиса.

Достойный, сильный рассказ и с интригой все в порядке. Дом нашел Мадлен. Душа Мадины - местообитание. Некоторые шероховатости не в счет. Пока лучшее, что прочла в этой теме.

Автор аккуратно припомнила и выдала все красивости и удачные сравнения, которые знала. Но вышло, при всем уважении к этим красивостям, как в одно ухо - изумрудную серьгу, в другое - золотое колесо. Пестро, хаотично. Жизнь главной героини и не началась, и не закончилась. Скучно, извините. Слащаво. "Красивости" должны служить, а не, извините, просто в ухах висеть.

Вот если бы, к примеру, "шест" и "дом" как-то перекликались внутренне... Одним словом, рассказ идет как по песку, шаг - а предыдущий шаг уже заметён, его уже нет.

От Автора:
Чечако
Замечания не бесспорны, скорее чисто вкусовые. Дом был очень нужен, он главный.
Тем не менее - спасибо.

Ра солнценосный
Вполне понимаю ваше возмущение.

Расст
То, что действия мало - соглашусь. А кариатид порядочно - тоже не отрицаю)) Мерки дважды в одном предложении не потому, что автор не подобрал синонима)
Не Алиса.
Спасибо за отзыв.

От Автора:

Мелади
Спасибо за мнение вероятно, вы - "мой читатель".

Тафано
Жизнь вообще, знаете ли, пёстрая, хаотичная и совершенно неправильная штука, асимметричная до обидного. В этом и прелесть жизни. Не то что не по золотому колесу , как вы изящно выразились, в ухах, а вообще - в одном циркончик, а в другом, может, скальп мертвой птицы.
Шест - не тот предмет, который хотелось настойчиво повторять в тексте. Наоборот - избавилась от него героиня - и замечательно. Спасибо.

Вы не поняли меня. Жизнь - жизнью, а ружье на сцене все-таки должно стрелять, хотя в жизни оно может висеть просто так. Если автор начинает мысль, то он несет ее, не бросает. Каждая деталь текста должна чему-то служить. Почему шест? Почему не русские народные пляски, почему не шарманка на улице? Зачем вам описание дома - такое страшно длинное? Что это описание дает читателю для понимания характера героини?

Да, красивостей много, но не чересчур. Единственная беда, что за ними нет рассказа, как такового, или, как уже говорилось - интриги нет. С половины текста было понятно, что Мадину ожидает в ближайшем будущем смерть и участь призрака. Честно, перехотелось читать в этот момент, дочитал только из желания познать красивых оборотов речи. Сильно в лоб вышло. Сцена танцовщицы и оловянного солдатика, вырезанная и усечённая. Не сказка, а присказка. И на призрака Мадина как-то не особенно тянет. Обычно за ними стоит какая-то трагичная история или кровавая, а тут... постеснялась открыться барабанщику и въехала в столб на его глазах. Нет, трагедия, конечно, но не уровня домика с кариатидами - так, для хрущёвки разве.

Задумалась. Скажу так: дом удался, танцовщица - нет.

Идея неплохая, но как-то не удалась.

От Автора:

Тофано
Я вас вполне поняла. Вы думаете категориями линейной логики. У меня способ видения и изложения другой. Ни шарманка, ни еще что-то быть не могло - сами понимаете - время не то. Девушка из провинции без спецподготовки по факту на сцену пробиться может только в комплекте с шестом, да и то при наличии таланта. Мне странно, что я вам это поясняю - текст пересказываю. Зачем описание дома? Описания в рассказе нет. Есть Дом - характер. Мне среда Города вообще - зачастую интереснее людей. Такой уж у меня Город. Спасибо.

Зубр
Вы правы. У меня всегда мало действия) Но сама канва задана темой. Во всех случаях ясно, что будет привидение, интрига исчерпывается быстро)) Гибнет красивая девушка, трепетная, влюблённая - вам мало? Откуда в людях эта жажда кровищи? Или стоило и барабанщика загубить?)

Как девушку к шесту, а потом о столб убить - так нормально, а как барабанщика туда же - так жажда крови. Двойные стандарты.

От Автора:

Расст
Очевидно, что автору жалко девушку - разве нет? Но без нужды не убиваю и смаковать не буду.

В том-то и дело, что классический подход - это появление призрака после трагической гибели некоего гиперэмоционального человека. Он(призрак) остаётся для мщения или для укора живущим. Девушку выдают силой замуж и она бросается с башни, хозяину дома разбойники режут поджилки и тот истекает кровью - вот и являются белые девы или призрак на коленях. А здесь - банальное ДТП, по невнимательности. Да и девушки всё было довольно неплохо, если не считать не очень любимой работы(но в рабство её никто не загонял) и невысказанности перед барабанщиком. Я не говорю, что такое допущение недостойно воплощения, но изюминка теряется.