Пока не знаю. Посмотрим, что дальше будет.

Чего-то, что-то, что - слишком все это в тексте близко и выглядит не очень...

Эх, легенду лучше бы сделать по-подробней, на целую главу.


Бывает клубок змей, а одна змея в клубок не свернется. Спиралькой - свернется.

Жду продолжение.

Согласен. Ошибки молодости.

Вот кстати, спиралькой я себе и представлял. А написал - клубком...

Ну, на главу это уж слишком, но кратенько вышло и суховато. Надо было как-то атмосфернее все это передать... в прямой речи, быть может.

Возможно даже, чтобы Иван всю легенду увидел как эпизоды фильма, чтобы сам незримо присутствовал.

Это надо, чтобы по голове его чем-то вдарили... или напоить отваром из мухоморов, тогда и не такое привидится...

Потом они пили чай, и напряжение последних часов спадало, улетучиваясь горячим парком над чашками.
— Я вспомнила тебя: ты приходил сюда с бабушкой. Помнишь меня? Ты еще колючки рубил.
— Да, было дело, — произнес Иван. Воспоминания о детстве, даже граничащие с мистическим ужасом, все-таки вызывали улыбку:
— Я еще с тобой едва не поругался, а ты мне фокус показывала.
— Да, помню, — сказала Ева. От чая она еще больше похорошела и зарумянилась.
— Ты и сейчас так можешь? — спросил он.
Ева встала и подошла к окну. Взяла горшок с подоконника и поставила на стол. Близилась ночь, лепестки цветка были сжаты. Ева присела и вытянула руки. Глаза ее заблестели, губы задвигались, но Иван, как и тогда, не слышал ни слова. Ева вздохнула и выдохнула на бутон. Руки плавно опустились на стол. Цветок зашевелился и расцвел...
— Твоя сила добрая, — сказал Иван.
— Откуда ты знаешь? — прищурилась Ева.
— Ты лечить можешь, а я только...
— Знаешь, добро делать нетрудно, — сказала Ева. — А ты попробуй не делать зла...
Чай с бубликами был вкусен, но после него Иван расслабился, чувствуя жуткую усталость. Хотелось спать. Ресницы слипались, как намазанные клеем листы бумаги, свет висящей под потолком голой лампочки раздражал.
— Спать хочешь? — спросила, как приказала, Ева.
— Да. Хочу.
— Ложись здесь, на кровати, — сказала хозяйка.
— А где же ты будешь спать? — спросил Иван. На первый взгляд вежливый вопрос вдруг показался ему слишком откровенным. Но Ева не обиделась.
— На печи. Если не возражаешь.
— Не возражаю, — улыбнулся Иван.
В печке потрескивали угольки, этот звук успокаивал Ивана, напоминая о детстве. Он не раздевался, стесняясь Евы, и залез под одеяло тогда, когда девушка забралась на печку и задернула занавеску, отгородившись от гостя.
Иван лежал и думал: что в этом доме не так, как в бабушкином, и не так, как в остальных? Может, слишком мало мебели, из-за чего комната кажется пустой? Взгляд остановился на одном из углов, и осенило: иконы! В деревенских домах в красных углах висят иконы, но здесь их нет. Выходит, и впрямь колдунья. Но образ молодой симпатичной девушки не вязался с обликом старой согбенной ведьмы с жутким и пронзительным взглядом. Двенадцать лет назад он пришел сюда, и всегда думал, что ему хотели помочь. А старуха думала убить его! А Ева? Кто знает: вдруг и она? Змеи и Вороны враги...
Он провалился в сон. И так же внезапно проснулся, ощутив, что Евы в доме нет, и он один. Откуда возникла уверенность, он не мог объяснить, но любопытство тянуло посмотреть, в чем тут дело.
Иван наспех надел штаны, накинул, не застегивая, рубашку и сунул ноги в ботинки, забыв о носках. Подкрался к двери и увидел, что та приоткрыта. Иван вышел на крыльцо и понял, что Ева ушла в лес. Он не видел ее, но, как собака, ощущал запах девушки, оставшийся на влажной примятой траве. За ней! Иван вышел за калитку и побежал по тропке, чуя незаметный глазу след.
Деревья расступались, приглашая в чащу. Темнота окутывала теплым, душным одеялом, глушила звуки, но Иван не боялся. Он знал: Ева здесь.
И нашел ее.
Она выглянула из-за дерева, и он увидел лишь половину светящегося во тьме тела: голову с распущенными волосами, стройную ногу, утопавшую во мху и плоский живот с черным пятном волос. Ева звала и дразнила, не произнося ни слова, двигалась от дерева к дереву, уходя к болотам. Как сомнамбула, Иван двигался за ней, завороженный неожиданным и откровенным зрелищем. Ева сорвала цветок, будоражащим кровь жестом проведя им по груди, темной впадине живота и... скрылась за черным стволом. Иван кинулся следом. Забежал за дерево и увидел: она ждет, сидя на мягком мху. Она протянула цветок. Иван нагнулся. Пьянящий запах цветка огнем опалил сердце. Он склонился над Евой, ее руки обвили шею, притягивая к раскрытым губам...
Иван не знал, что так бывает. Он любил ее голодным зверем, пожирая и подчиняя себе. Все равно, что будет завтра, будет ли он сам завтра — сейчас он хотел пить из этого источника бесконечно и погружаться в него, испытывая сладкие муки. Она обвивала сладкой и грешной змеей, и Иван понял: он раньше не любил, а любит лишь сейчас, когда и стыд и грех сгорают в огне страсти...

Иван проснулся и подскочил на скомканном одеяле. Так это был сон? Не может быть! Он же видел все так ясно! А почему он голый? Одежда, скомканная и грязная, лежит на полу... Где Ева?
Голова закружилась от чувств, Иван отдернул занавески, и утреннее солнце косым пыльным столбом упало на дощатый пол. В ноге кольнуло. Иван посмотрел: хвоинка застряла меж пальцев...
Он встал. Занавесок на печи нет, значит, Ева ушла. Иван влез в джинсы и накинул футболку. Да, день обещал быть на славу! Солнце яростно палило с не-бес, сжигая вчерашние страхи. Теперь они казались преувеличенными и нелепыми, и хотелось жить. Но вороны не исчезли, и Иван знал: ничего не решено и не закончено. Но теперь он не один. Есть Ева, и есть надежда...
Иван открыл дверь и улыбнулся, вспоминая, как пытался выбить ее. Все же Ева настоящая колдунья! Он думал: после ночи на Вороновой Гати и всей жизни его трудно чем-то удивить, он сам удивит кого угодно. Но не Еву.
Мысли о ночи будоражили, а сердце летело вверх, едва он думал о ней. Она очаровала, околдовала. Пусть. Он согласен. Он хочет жить и любить...
Калитка скрипнула. Иван увидел Еву, идущую с ведром воды, и улыбнулся: хорошая примета. Ева оделась, как и вчера, лишь бейсболки не было, а волосы вновь собрались в толстую косу.
— Привет.
Голос куда-то подевался, и вместо ответного слова Иван издал невнятный хрип. Откашлялся.
— Привет, Ева!
Хозяйка остановилась, опустила ведро. Вода плескалась, отбрасывая солнечные искры.
— Как спалось? — спокойно спросила она. Словно ничего и не было. А было ли? Глядя на нее, Иван смешался и уже не был так уверен...
— Хорошо, — выдохнул Иван и едва не сказал "спасибо". Спасибо за что? Приду-рок, подумал он.
Ева улыбнулась светло и радостно, зеленые глаза играли с солнечным светом, и Иван понял, что влюбился. И рискнет всем, лишь бы остаться с ней...
Он почуял дикое желание и, шагнув к ней, схватил за бедра, и приподнял, прижимая к груди. Она заглянула в глаза, впиваясь в его губы. Иван приметил соседку, глазевшую на них через забор. Пусть смотрит...
Иван внес Еву в дом и прижал к стене, ощущая дикий, неистовый зов плоти. Одежда полетела на пол, они упали сверху, содрогаясь от желания.
— Я люблю тебя! — шептал Иван.
— Так! — ответила Ева, прижимаясь к нему...
Тяжело дыша, они лежали на кровати. Иван слушал ее сердце, прижавшись к маленькой теплой груди.
— Почему ты приняла дар? — спросил он. — У меня не было выбора, но у тебя-то был.
— Потому, что любила ее, — рука Евы гладила его спину. — Я знала: если колдунья не передаст силу кому-то, душа ее будет вечно неприкаянной. А я очень любила бабушку...
— А что сказали родители?
— Маме я не сказала.
— А отец?
— Я не знаю отца.
— Извини, — сказал Иван.
— Не за что.
Иван гладил Еву, не в силах оторваться от шелковистой кожи.
— А ты кому передашь силу?
— Не знаю. Тогда я об этом не думала. А разве плохо, если умеешь делать то, чего не умеют другие? Когда знаешь больше?
— Конечно, неплохо, — сказал Иван, ныряя в ее волосы. — Главное, для чего это тебе нужно.
— Да. Спасибо тебе, Иван.
— За что? — удивился он. Ева привстала, встряхнув гривой каштановых волос. "Любовь не стыдится, — подумал Иван, любуясь ее телом. — Настоящая любовь."
— За то, что ты оказался таким... Что пришел. И что остался...
— Ведь я должен был прийти, — напомнил Иван.
— Не все предопределено, — качнула она головой. — Ты мог...
Он ждал продолжения, но Ева подхватила одежду и стала одеваться:
— Давай чаю попьем. Принеси воды.
Он натянул джинсы и босиком вышел на крыльцо. Соседка сделала вид, что копается в огороде. Иван усмехнулся и пошел в туалет. Ему все равно, что они думают... Поплескавшись у рукомойника, Иван притащил воду на кухню, и увидел, что Ева готовит яичницу, щедро посыпая скворчащие на сковородке оранжевые яйца измельченной травой.
— Любовное зелье? — пошутил он. Ева обернулась:
— А оно нужно?
— Нет, — он поцеловал ее. — Не нужно.

Как-то быстро вы их свели.

Вам это не понравилось?
Слыхали фразу: так было суждено? В данном случае волей автора. Ну, если серьезно, то что в этом эдакого? Дело молодое. К тому же родственные души. И проблемы у них схожие. И решение, похоже, одно...
Да, наивно-романтишно я тогда писал. Ну, подачу текста всегда можно исправить. А насчет "свели"... не понимаю, что в этом сверхъестественного? Люди сходятся и в менее логичных ситуациях.

Ничего, я же не спорю. Это просто моя жалоба, как читателя, которому дали конфетку, но её пришлось тут же проглотить, толком не посмаковав

Скорее - зарумянилась, потому и похорошела. Просто от чая вряд ли можно похорошеть.


Как-то не вяжется расслабленное состояние с раздражением.


Темная впадина живота - это пупок что ли? Как-то странно звучит.

Жду продолжение. Лирика, похоже, скоро кончится и начнется кошмар!

Ставлю на то, что еще одна эротическая сцена точно будет

Нет, это уже будет перебор. Достаточно уже всяких темных впадинок живота и обнимашек. Пора переходить к кошмару!

Нет, это пониже.

Вяжется. Вот вы расслаблены, лежите - а вам муха на нос села... Вот и раздражение. Или будильник звенит - а вставать лень, но надо... Вот и раздражение.

Принято. Смотрите, не останьтесь без штанов.

О, да!!!

Чур не вырезать сейчас эротику!

А жизнь — только слово.
Есть лишь любовь, и есть смерть.
Эй, а кто будет петь, если все будут спать?
Смерть стоит того, чтобы жить.
А любовь стоит того, чтобы ждать.
В. Цой

Они вышли рано, чтобы быть на болоте засветло. По лесу шли молча. То ли наговорились ночью, то ли берегли силы для более важных дел, а пустые разговоры изматывают хуже любого пути...
Иван шагал, погруженный в себя, шагал по наитию, зная, что на этот раз придет к цели. Ева вселила надежду, но он понимал: стая сильна и не захочет терять хозяина. Значит, будет нелегко. И с каждым шагом становилось страшнее. Особенно за Еву.
Болото показалось внезапно, открывая глазу серо-зеленые пустоши с холмиками кочек и остовами сгнивших деревьев. Запах гнилой воды забивал ноздри. Иван двинулся вдоль топи. Как назло, набежавшие тучи закрыли солнце, но дождь не собирался, и ветер не беспокоил гладь водяных ям.
Ева молча шла следом, а Иван думал о ней чаще, чем о себе. Какое счастье, что она с ним, что он не один и идет не сдаваться, а побеждать. Все сложилось в его голове. Встреча с Александром Евгеньевичем, странный порыв бросить все и уехать в Белоруссию, где его ждал человек, знающий о его беде и готовый помочь... Все это наполняло Ивана удивительными и противоречивыми мыслями о предопределенности и судьбе.
— Иван, давай отдохнем, — сказала Ева. — Я устала.
Он остановился и снял с плеча сумку. Они взяли немного еды и, похоже, настало время перекусить. Тем более, что они почти у цели.
Иван расположился на раздвоенной у земли березе, Ева набрала сучьев и уселась на них — трава и мох были влажными, как губки.
— О чем думаешь? — спросила она.
— Я думаю о них. Вдруг стая не послушает меня? Я боюсь за тебя, Ева! — признался Иван.
— Не бойся, — сказала она. — Чему быть, того не миновать. Знаешь, я слукавила тогда...
— Когда?
— Я сказала: хорошо, если умеешь колдовать, если знаешь больше, чем простые люди. Это не так. Я поняла это быстро, сразу после того, как бабушка передала мне свой дар. Сначала я радовалась, гордилась, что не такая, как все. А потом поняла, что любой дар — это и проклятье. Не потому, что за него приходится расплачиваться... А потому, что часто не знаешь, чем...
Иван взглянул на нее. Он понимал. Ева протянула бутерброд. Иван покачал головой:
— Не хочу.
— Ты должен. Потом не будет времени.
— Знаешь, Ева, иногда мне кажется: ты что-то не сказала, — Иван взял бутерброд. Он посмотрел на Еву. Она не отворачивалась, но ее глаза подернул туман. Ничего не понять.
— Я не могу рассказать все сейчас, — прошептала Ева. — Поверь мне, Ваня... Пожалуйста. Так надо.
— Кому?
— Мне. И тебе.
— Тогда ладно, — вздохнул Иван, гася огонь раздражения. Он должен держать себя в руках. Должен. Хотя бы этот... последний день.
— Ты любишь меня? — спросила она. Иван поднял глаза. Хватило мига — и взгляд Евы прогнал подступавшую тьму.
— Да, — он вспомнил, как любил Аню, и подумал, что сейчас все не так. Совсем по-другому...
— Тогда все будет хорошо, — сказала Ева. — Если действительно любишь.
"А если нет? — подумал он. — Что значит "действительно любишь"? Кто это определит? Как? Вороны определят, — пришел ответ, и Иван вздрогнул. Да, стая чует его страх, ярость и раздражение. Черные твари питались не одной только плотью, но всем, что разрушает в людях человеческое. Страх и гнев были пищей воронов многие века, и он не должен кормить их...
— Иван! — охнула Ева, указывая ему за спину. Иван оглянулся.
К ним приближался человек. Грибник? Но к Гати за грибами не ходят. И как он подобрался так близко, а они не услышали?
Иван узнал эту кривую ухмылку: подонок, едва не задушивший девочку. Верзила был выше Ивана на полголовы и весил не меньше центнера.
Он шел прямо на них. Уверенно, вразвалочку, словно хозяин.
— Чего тебе надо? — спросил Иван. Он поднялся и заслонил Еву.
— Все! — заявил мужик, осклабясь. Иван покачал головой:
— Уходи отсюда! Уходи, пока не поздно!
— Иван, только не надо... — предупреждающе крикнула Ева. Она все понимала, а бугай понял по-своему.
— Как стра-ашно, — проговорил он, надвигаясь на Ивана. Встретившись с ним взглядом, Иван понял: эту тварь не остановят ни мольбы, ни угрозы. Такие не знают слово "нет".
Мужик с ходу ударил правой, Иван ждал и блокировал, едва не отлетев в сторону. Ну, и силища у него! Но он должен справиться, чтобы не появились они...
— Спокойней! — сказал себе и ему Иван, медленно отступая. Он замер в в стойке, перенеся вес на одну из ног и подняв открытые ладони. Не злиться, сохранять спокойствие, как учил сенсэй... Не противостоять силе, а обратить против нападающего.
— Ладно, давай поговорим, — предложил Иван, протягивая верзиле руку. — Хорошо?
Мужик схватил за ладонь и занес кулак. Напрасно. Иван шагнул навстречу и мигом развернулся, оказавшись плечом к плечу с верзилой. Тот не отпускал ладонь, но Иван не дал ему развернуться и выкрутил кисть, заставив бугая охнуть и прилечь. И отскочил от опрокинутого противника. Вопреки уверениям сенсэя, неплохо проведенный прием не заставил врага отступить. Он не знал о принципах айкидо.
— Я тебя пришью! — сказал мужик, поднимаясь на ноги, и Иван понял, что во второй раз так гладко не получится.
Страх и гнев рвались наружу. Скольких матерей он заставил плакать! Сколько крови на его руках! А я не могу... Не могу!
Верзила бросился на него. Иван не отступил, стараясь удержаться на ногах. Удар кулака вновь прошел мимо, но натиск стокилограммового тела Иван не сдержал и упал навзничь, стукнувшись головой о корень. Перед глазами расплылись круги и цветные шарики. Мужик навалился и схватил за горло. Иван захрипел, отталкивая бандита.
— Отпусти его! — Ева прыгнула, вцепившись ногтями в лицо. Мужик вскрикнул и повалился на бок, но извернулся, схватив Еву за волосы.
— Ах ты, сука! — он пнул ее ногой так, что Ева отлетела и мешком повалилась на мох. — Я тебя порву!
Он шагнул к Ивану и, как на меч, наткнулся на взгляд. Черные глаза пронзали и жгли, будя первобытный ужас перед неведомым. Верзила отшатнулся, понимая, что обречен. Это было так ясно, что он едва не обмочил штаны... Но ведь оружия у парня нет, значит, и бояться нечего! Сейчас придушу, а потом займусь сучкой...
Шорох множества крыльев заставил его замереть. Он вспомнил черную птицу, напавшую на него, когда он хотел позабавиться с девчонкой. Верзила оглянулся: меж покрытых лишайником стволов неслись крылатые тени. Он заорал.
— Ваня, не надо! — крикнула Ева, но он не слышал. Так разве не для того дана ему сила и дар? Кровь пьянила, и черные птицы рвали убегавшего человека. Что-то плеснуло, и булькнули болотные газов. Крик оборвался. Кончено...
Иван с ужасом ждал воронов, но они исчезли. Может, потому, что знали: никуда ему не деться. Он все равно придет к ним. Чтобы остаться навсегда.
— Я не мог сдержаться, Ева! — сказал он, садясь на сырой мох. Душу съедала пустота. Он чувствовал себя брошенным сосудом, из которого вылили содержимое, а на дне, среди заплесневевших остатков, свили гнезда жуткие бесцветные пауки.
— Ничего, Ваня, — Ева подошла, присела рядом. — Ты сделал все, что мог. Не ты убил его. Они.
— Какая разница, они или я! — выкрикнул он. — Мы одно целое! Я их хозяин, я в ответе! — Он рванул за ворот, открывая черный след. — Печать владеет мной!
— Нет! — она схватила Ивана за плечи, вгляделась в лицо. — Печать не имеет власти, пока ты можешь выбирать!
Пальцы Ивана впились в мох, выдирая его из земли. Вот так бы выдрать зло из сердца!
— Чем я лучше него? — спросил он, глядя на ладони в зеленой крови мха.
— Он другой. Он никого не жалел. И никто не помог ему, — тихо сказала Ева. — У тебя есть я. А у меня ты.
Иван не мог возразить, и не стал. Но в сердце паучьими лапками вцепилось сомнение. Он хорошо знал силу воронов. А любовь... Что может любовь?
Они двинулись дальше, стараясь идти посуху. Гать была близко. Иван чувствовал ее тоскливым, тянущим зовом печати, в последние дни мучившим его особенно сильно. Иван чуял запах воды и гнили, разлагающихся тел и душных болотных трав. Над головами не прояснялось, и казалось: грязные серые тучи затягивают не только небо, но и душу обреченной, безотрадной пеленой. Они остано-
вились.
— Вот она, Воронова Гать, — сказала Ева, глядя на путь через болота. Гать давно сгнила, о ней напоминали остовы трухлявых стволов, лежащих там и тут, словно болото противилось дороге, медленно растаскивая бревна в стороны. Да, еще фашисты бомбили гать и лес... Странно, что старожилы Подгородского этого не помнят.
— Дом там, — указал Иван. Он не мог сказать, как чувствует это. Знал и все. Он тут хозяин.
— Идем? — спросила Ева. Иван понял: она в последний раз проверяла его решимость. Он пойдет. Пошел мальчишкой, не струсит и сейчас. Хозяин должен пройти!
— Идем. Только ступай след в след, — предупредил он.
— Хорошо.
Они увидели черную птицу, пролетевшую через болото. Все, как тогда, подумал Иван, провожая глазами ворона. Дурной знак? Пусть. Он не отступит. Пока есть хоть шанс, надо бороться. И даже, если шансов нет. Он поражался двойственному чувству обреченности и одержимости, охватившему его.
— А ты иди обратно. Я сам попробую.
— Я ждала, что ты так скажешь. Спасибо, Ваня. Но ты не справишься один. Я знаю. И я не справлюсь одна.
— Ты боишься, — сказал Иван. Он не отводил взгляд, зная, что, кроме них, здесь нет ничего живого. — Лучше останься.
— Я должна!
Он кивнул и шагнул на полусгнившую гать. Ноги по щиколотки погрузились в мягкий пружинящий мох, и выступившая вода тотчас залилась в ботинки. Не стоять! Иван пошел, наметив первый ориентир — кривую березу метрах в тридцати, торчавшую из топи, как утопающий человек, простерший вверх руки-ветви. Болото хлюпало и подрагивало, словно огромный спящий зверь, но Иван не боялся, шагал уверенно и зло, стараясь лишь обходить лужи, бездонные, как небо, отражавшееся в них. Гнилые бревна расползались под сапогами, обнажая трухлявые, кишащие жуками и белесыми личинками внутренности.
Он оглядывался, но с Евой все было в порядке. Девушка шла аккуратно, след в след. Длинные палки, срезанные на опушке, они держали у груди, как канатоходцы. До сухой кромки оставался десяток метров.
— Иван!
Он обернулся: Ева медленно погружалась в трясину.
— Падай! — крикнул Иван. Ева сообразила поздно и упала, когда болотная жижа добралась до бедер.
— Палку под себя! — сжав зубы, чтобы не закричать, Ева просунула под живот слегу. Оба конца палки погрузились в топь, но выиграли немного времени. Иван протянул палку, Ева ухватилась за нее. Иван потянул, забывая, что давит на почву в два раза сильнее. Ноги по колено погрузились в болото. Не выпуская слегу, Иван плюхнулся на живот.
— Держись! — он тянул изо всех сил, но получалось плохо. Локти вонзились в вонючий мох, ноги намокли, сырость холодной, парализующей волю змеей скользнула по телу. Но он дотянулся до ее пальцев...
Бросив палки, они доползли до ближайшей кочки, отдышались и
оставшиеся метры шли очень осторожно. Уверенность исчезла. Иван не представлял, как еще раз пройдет эту трясину... Мокрые, перепачканные грязью путники распластались на траве и несколько минут лежали молча.
— Мы пришли, — сказал Иван, разглядывая грозящее дождем небо.
— Да, — отозвалась она. — У меня ноги дрожат.
Иван кивнул. Его тоже лихорадило. Колотило от пережитого и предчувствия того, что придется испытать. "Нервы. Просто нервы, — подумал Иван, — это не страх." Теперь, добравшись до цели, он понял, что не справился бы один. И никто бы не справился. Никакой герой. Врут и фильмы и книги. Одиночка всегда слабее.
Иван зажмурился, не веря глазам. Что это? Ведь это уже было? Черный плащ мелькнул меж деревьев, старик сделал жест, зовя за собой. Иван поднялся и пошел.
— Ты куда? — спросила Ева. Иван двигался как сомнамбула. Так нужно. Поддавшись чарам, а может, своей памяти, он найдет этот дом. Он шел — и висел в воз-духе, несомый человеком в черном плаще...
— Иди в дом! — сказал хозяин Гати, и Иван избушку. Она не изменилась. Толстые, покрытые мхом, бревна вросли в землю, домик казался нагромождением упавших после бури стволов, причудливой игрой природы. И наваждение не желало проходить.
— Вот он.
— Где? Я не вижу никакого дома, — сказала Ева. — Здесь бурелом.
— Вот он, — показал Иван пальцем. — Идем.
Ева внимательно осмотрела полянку, потом задрала голову.
— Посмотри вверх! — тревожно сказала она. Иван поднял голову и понял, чем обеспокоена спутница. На окружавших поляну деревьях висели вороньи гнезда. Сотни гнезд. Сейчас они пустовали, но их пустота не успокаивала.
— Здесь плохое место, — озираясь, сказала Ева. — Очень плохое! Здесь лилась кровь. Много крови.
— Ты что-то чувствуешь? — спросил Иван. Он старался выглядеть спокойно, но не знал, насколько это удавалось.
— Смерть... Повсюду смерть, — ответила Ева. — Как на кладбище, только хуже. Здесь неупокоенные. Бабушка говорила: в этом месте умерло много людей.
— Идем в дом, — сказал Иван.

Опечатка.

Может зря снова маньяка приплели? Или эта смерть что-то потом будет значить?

Зло должно быть наказано. И потом, менты же сказали, что давно маньяка ищут, который в лесах обитает. Так что шанс натолкнуться на него был.
Больше вас мучить не буду. Потому что развязка близка.

Лишь подойдя вплотную, Ева смогла увидеть избушку. Древний наговор защищал это место лучше любой маскировки. Тем более, от Змей. Когда-то крепкая дверь из дюймовых досок покосилась на ржавых петлях, за ней Иван видел только мрак. Он дернул за косяк, и петля вырвалась из трухлявой рамы. Он мог проломить дверь одним ударом, но не стал, а отодвинул в сторону, освобождая проход.
Сколько раз он бывал тут! В жутких снах, оставлявших ощущение реальности, в памяти, сжимавшей сердце ощущением обитающего здесь зла.
Прогнивший пол встретил недовольным жалобным скрипом. Иван перешагнул порог, шагнул к стоявшей в углу лежанке, и замер. Свет из крошечного, мутного окошка падал на ворох истлевших шкур. Это было здесь! Сюда хозяин Гати принес беззащитного десятилетнего мальчика, которого спас на болотах. Спас, чтобы забрать его прежнюю жизнь и передать свой черный дар.
Иван в ярости смахнул ветхие покрывала на пол, разодрав одно на части, и тяжело сел на ложе.
— Когда это кончится? — проговорил он, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Он ощущал себя ребенком, черные стены колдовского вертепа надвигались и пугали его. Ева присела рядом, обняла:
— Это закончится, Ваня, я знаю. Верь мне.
Иван сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. Он устыдился минутной слабости.
— Все хорошо, Иван. Я знаю, что тебе больно... Но ты не тот мальчик, и ты не один. Я с тобой.
— Что мне делать? — спросил Иван. Ему хотелось бежать, чтобы не видеть того, что являлось в кошмарах многие годы.
— Ты не должен бояться. Это место питается страхом, — Ева огляделась и прошлась по каморке, водя вдоль стен руками. У дверей обернулась. — Бабушка говорила: здесь прокляли первого Ворона. Здесь все началось!
В лесу и при плохой погоде темнеет раньше, и Ева велела Ивану принести дров. Далеко ходить не надо — мертвые деревья валялись в избытке, как угрожающие, тревожные символы. Захваченным из дома топориком Иван нарубил охапку веток и втащил внутрь дома. Ева достала большую бронзовую плошку и, наломав веток, сложила туда.
— Почему не зажжешь печку? — спросил Иван. Ева посмотрела так, что он понял: лучше не спрашивать. Ей лучше знать.
— Что мы будем делать? — спросил он. — Ты обещала сказать.
— Искать, — сказал Ева, поджигая ветки. — У нас мало времени, Иван, надо искать.
— Что искать? - удивился он.
— Сердце Ворона, — глядя в огонь, ответила Ева. — То, что владеет тобой. Оно здесь, Иван. Найдем его — снимем проклятье.
Иван огляделся. Вряд ли то, что они ищут, будет спрятано в печке или под кроватью. В стенах нет щелей — бревна пригнаны плотно. Остается пол...
Иван опустился на колени, схватил за половицу и потянул на себя. Гнилое дерево хрустнуло, сломавшись пополам. На обнажившейся земле копошились жирные слизни. Иван достал нож — изогнутый кинжал с наборной рукоятью и вороненым, покрытым арабской вязью, лезвием. Он купил его в Ташкенте на память об армии и взял с собой. Вот и пригодился. Иван вскрывал оставшиеся половицы, Ева, не боясь слизней, хватала и вышвыривала гниль из домика. Ивану пришлось вытащить наружу стол, мешавший развернуться.
Он рыл ножом и руками, Ева относила землю за порог. Углубившись на локоть, Иван остановился: нож звякнул о камень.
— Что там? — мигом повернулась Ева.
— Сейчас посмотрим, — Иван заработал старательней. Из земли показалась верхушка камня, покрытая отталкивающей черной слизью.
— Под ним, — уверенно сказала Ева. Откуда она знает, думал Иван, со всех сторон окапывая камень. Надо спешить: за окном темнело, и с темнотой возвращался страх. Ева зажгла свечи, расставив по периметру комнаты, на полу у печки горел ведьмин бронзовый очаг.
Иван поднялся, с тревогой всматриваясь в окно. Он надеялся успеть до сумерек, и видел, что не успевает. Надо бежать с Гати, иначе... Страх наползал, цепляя душу холодными призрачными пальцами.
— Оно там, мы должны достать его, — Ева казалась спокойной, но Иван видел, каким трудом ей это давалось.
— Мы не можем остаться здесь на ночь! — сказал он. «Проклятье! Мы не можем остаться. Это же их владения! — вздрогнув, подумал Иван. — Но есть ли у нас вы-бор? Бежать уже поздно. Ночь настигнет на болотах. Значит, так суждено...»
— Мы должны остаться, Ваня. Пока не найдем сердце.
— Значит, остаемся! — ответил он. «Будь мужиком, Иван! Посмей хотя бы раз», — говаривал Кир. Что ж, так я и сделаю.
В свете свечей Ева походила на статую. Тени на ее лице пугали Ивана, расплываясь в страшные маски. Глаза девушки вдруг стали золотистыми, зрачок вы-тянулся, как у змеи. Он поднял руку, протирая глаза.
— Это морок, Иван, — сказала Ева, — не бойся. Здесь дурное место. Много крови, много зла. Надо копать! Ночью их сила крепнет! Я помогу тебе, но мне надо кое-что сделать...
Иван схватился за камень, пытаясь вывернуть из земли, но валун стоял намертво, руки скользили по гладким влажным бокам. Склонившись над странными амулетами, Ева что-то шептала. Иван вновь налег на камень. Поначалу земля была рыхлой, затем пошел плотный грунт и глина, с трудом поддававшаяся ножу. Выбившись из сил, Иван схватил топорик и стал рубить. Без толку...
— Возьми, попей.
Иван повернулся: ухмыляясь, хозяин Гати протягивал плошку с отваром.
— Пей, не бойся! — сказал он, скрывая клюв в черной тьме капюшона. Иван ударил по плошке.
— Иван! — Ева схватила его за голову, приближая глаза. — Смотри на меня! Смотри в глаза!
Он мотал головой, но Ева держала крепко. Их глаза встретились — и стало легче. Морок, исходящий от камня, исчез. Иван почувствовал, как Ева что-то вешает на шею.
— Что это?
— Защита, — сказала она. — Выйди наружу, подыши, тебе нужен воздух. Только не уходи далеко.
Иван кивнул, поднялся на ноющие ноги, сделал пару шагов и оказался за порогом. Холодный воздух принес облегчение. Видно, болотные испарения так действуют на него. Постояв и отдышавшись, Иван почуял: что-то не то... Не трещали сверчки, не галдели лягушки, не ухали совы. Тишина. Мертвая тишина. И удар ледяного ветра в лицо, такого холодного, что Иван отшатнулся, и инстинк-тивно поднял глаза: в птичьих гнездах шевелились сгустки мрака...
Иван забежал в хижину и закрыл дверь. Она открывалась наружу — не под-переть. Эх, будь у него гвозди! Ева сидела на полу, шепча и водя вокруг камня руками. Иван замер, прислушиваясь, но не различил ни слова. Похоже, говорит по-польски. А, может, по латыни... Он уставился на тень, упавшую на стену за Евой. Огромная змея, вытянув голову, раскачивалась над камнем...
Иван открыл рот, но ощущение чего-то живого за спиной заставило обернуться — и он застыл. Чернильное, дышащее холодом пятно на стене притягивало взгляд. Ивану казалось: оно живое, стоит протянуть руку — и почувствуешь реальность мрака... Тень разрасталась, разворачивала крылья, раскинулась по стенам, охватывая незваных гостей, и Иван вздрогнул. Мы в ловушке! Мы сами зашли в нее!
Иван помотал головой, закрыл глаза и схватился за оберег. Не верить, ничему не верить! Он приоткрыл глаз и глянул на стену. Никаких крыльев и змей. Хватит, отдохнул! Надо вытащить камень! Немедленно! Бормоча это заклинание, Иван взялся за нож. Валун пошатывался под руками. Оставалось сдвинуть его, но сил не хватало...
Ева подкинула хвороста. Стало светлей.
— Нужен рычаг, — сказал Иван и посмотрел на Еву. Выходить из дома не хоте-лось. Он не хозяин Гати, он предал стаю — и вороны знают это. Знают и ждут его там...
— Пойдем, — согласилась она, но Иван остановил девушку:
— Нет, ты останешься здесь! Если они там... Меня они не тронут, — как можно уверенней сказал он.
Иван открыл дверь, шагнул в чернильный мрак. Если бы не дорожка света, тянувшаяся от порога и твердая земля под ногами — он бы подумал, что мир исчез. Как канатоходец, Иван шагал по светлой полоске, слыша, как в ветвях шуршат крылья. Нашел! Иван поднял сухую толстую ветку, повернулся и побежал, чувствуя, как тьма хватает за ноги. Десять шагов до спасительной двери — и он ввалился внутрь.
Очистив сук от веток топориком, Иван воткнул его под камень и приналег. Дерево выдержало, валун поддавался, но силы одного было недостаточно. Ева без слов встала рядом, худые руки уперлись в рычаг.
— Давай! — Они дружно толкнули валун, но тот лишь качнулся.
— Еще подкопаю, — Иван взял нож. Ева помогала, отгребая землю доской. Он не знал, сколько времени, и скоро ли рассветет. Будь, что будет. Все едино.
Приготовив яму, они сели передохнуть, вытирая об одежду перепачканные глиной ладони. В этот миг в дверь постучали.
Иван вскочил, схватившись за топорик. Дверь открывалась наружу, запоров нет. Хозяину не от кого запираться. Хозяину...
Стук повторился.
— Не открывай! — вскрикнула Ева. Она подожгла пучок травы от плошки, проведя перед дверью несколько дымных знаков.
— Они не войдут, если мы не откроем!
— Надеюсь. Двигаем!
Валун сдвинулся, повалившись в вырытую рядом яму. Под ним белели кости. Дверь затряслась и задергалась, ходила ходуном, чудом не выскакивая из петель, за ней что-то верещало тонким надтреснутым голосом.
— Что теперь делать? — Иван давно так не боялся, но отчаянная решимость Евы придавала сил.
Не отвечая, Ева вытаскивала из ямы кости и бросала в угли на плошке, заполыхавшие так, словно туда плеснули бензина. Жуткие тени заплясали по комнате, окружая Ивана.
— Дурак! — засмеялся кто-то рядом, Иван изумленно огляделся вокруг. — Она хочет убить тебя! Разве ты не видишь? Коварная Змея приворожила тебя, завлекла в ловушку. Сначала она отнимет твою силу, а потом убьет! Убей ее первый!
Иван взглянул на Еву. Неправда! Она все мне рассказала. Она любит меня!
— Помоги, Иван, — повернувшись, сказала девушка.
Иван замер. Как же он не видел! Морок. Это Аня! Никакой Евы здесь нет... Аня предала меня! Зачем она меня сюда затащила?
— Убей ее, пока не поздно! Или впусти нас! — говорил голос. — Открой нам дверь! Открой!
— Иван, не слушай! — сказала Ева, взяв его за руку.
Иван отшатнулся. Аня улыбалась, но на змеиных клыках под губами висели прозрачные капли яда... Предательница!
Дверь тряслась мелкой возбуждающей дрожью:
— Впусти нас, хозяин!
— Ты змея, Аня! — сказал Иван. — Лгунья! Ненавижу!
Он хлестнул ее по лицу и бросился к двери. Тьма билась в экстазе, он чувствовал голод тех, кто стоял за дверью.
— Не открывай!
Запоздалый крик замер в сгустившемся воздухе. Иван рванул дверь и замер. Тьма протянула щупальца внутрь, переползая за порог. Язычки свечей дрожали и гасли. Иван понял: его зовут. Он сделал шаг, но ощутил боль и проснулся, в ужасе глядя на открытую дверь.
Нечто, стоявшее на пороге, шагнуло в дом, и Иван отшатнулся. От гостя несло холодом. Ева встала рядом с горящей веткой в руках.
Боль в обожженной руке отрезвила, и Иван застонал, понимая, что натворил.
Тьма наполняла комнату, сжимаясь вокруг людей. Факел в руке Евы выхватывал из мрака лица полулюдей-полуптиц.
— Ты... видишь воронов? — пятясь, прошептал Иван. — Они пришли за мной!
— Смотри! — Ева схватила его за голову, поворачивая, и он увидел останки скелета с птичьими лапами вместо кистей... Что за существо лежит здесь? Или сотни лет назад кто-то смешал в могиле кости человека и ворона? Иван уже не верил глазам...
Ева выдернула из земли череп, и тьма заметалась, шипя и хлопая крыльями. Костяк полетел в огонь, вспыхнув ровным белым пламенем. Иван схватил позвоночник твари, и тот рассыпался в руках. Где же его сердце?
Огромный камень задрожал, надвигаясь на них. Иван вскочил и уперся в него руками, не давая придавить себя. Тьма была сильней, камень трясся и трепетал, но Иван не сдавался, сдерживая валун изо всех сил. Ева уперла в каменный бок подобранный Иваном сук, но тот гнулся и уходил в землю.
— Отойди! — крикнул Иван. Ева отскочила, успев схватить из костра горящую ветку. Иван отпрыгнул, и камень закатился на место, закрывая остатки костей и костер. На ветке в руке Евы горел последний огонь. Они отступили в угол, мрак сгущался и хохотал, стуча по крыше и стенам.
«Я проиграл, и должен сделать то, что собирался давно, но не хватало духа. Теперь отступать некуда, и так оно легче...»
Ева повисла на плечах, оттаскивая его назад:
— Ты куда?
— Ева! Они зовут... Им нужен я. На мне Печать, я принадлежу стае. Я умер, утонул в болоте, я не живу, а мучаюсь. Так будет лучше...
Две человеческие фигурки прижались друг к другу.
Твари выжидали. Пища в двух шагах, но огонь в руках Змеи слепил. Ничего, мы подождем...
— И станешь клевать меня вместе с ними?
Иван сжал зубы. Что делать? Жить так нельзя — и умереть нельзя.
— Я люблю тебя, Иван! — сказала Ева. — Понимаешь?
— Кто я, чтобы меня любить? — проговорил Иван. — Я прОклятый, убийца, и вожак убийц...
— Ты много лет не давал погубить свою душу, не дай и сейчас!
— Я уже погубил.
— Нет! Это не ты, это они говорят в тебе! Они не знают любви, неспособны любить! А ты...
Ева не договорила. Ворон вскочил на камень и, щелкнув клювом, пытался достать девушку. Колдунья ткнула птицу факелом. Тварь вспыхнула и заверещала. Охваченная огнем, она упала под ноги. Иван придавил каблуком — и острая боль пронзила сердце. Там, где чернела печать. Иван вскрикнул.
— Оно во мне! — проговорил он.
— Ты понял, — прошептала Ева.
— Ты знала! — Иван поглядел на нее. — Тогда зачем мы сжигали кости? Зачем, если можно...
— Так было надо. Мы ослабили их... разорили капище. Осталось только дождаться утра!
Он выхватил нож и, оглядываясь на пляшущие тени, протянул Еве:
— Мы не успеем. Утро ничего не решит. Сердце ворона во мне, значит...
— Нет!
Значит, вороны лгали!
Тьма отпрянула и сгустилась вновь. Он не верил.
— Почему ты любишь меня? За что?
— Любят не за что. Любят вопреки.
Ветка в руке дотлевала, но глаза Евы горели сильнее огня. В них и было спасение. Иван чувствовал, как бьется ее сердце. Она любит его таким, какой он есть, любит, как и надо любить — вопреки всему. Она преодолела Печать, а он...
Последние язычки пламени растаяли во тьме.
— Я люблю тебя, — прошептала Ева.
— Люблю, — сказал Иван, сжимая ее крепче, и повернулся к стае. — Вопреки.
Свет двух сердец выжег глазницы ближайшим тварям, а первый луч восходящего солнца пал на тьму, быстро впитавшуюся в стены.
Они стояли, прижавшись, и смерть не имела власти. В глазах Евы был мир, открытый, прекрасный и живой, зовущий, поднимающий над соснами, летящий выше лесов, к Солнцу... Боль стихала, сменяясь сладким предчувствием того, что не пережито, что придет и будет с ними, пока они есть...
Он знал: Ева видит то же самое.

ЭПИЛОГ

Это лето в Подгородском было жарким. Ленивый ветер еле шевелил тугой горячий воздух, и верхушки далеких многоэтажек дрожали в полуденном мареве.
Я приехал к родственникам. Проходя мимо заброшенных, поросших бурьяном огородов, я засмотрелся на стайку ребятишек, прыгавших с края карьера на песочную горку. Ярко серебрилась река, я морщился от блистающей ряби и думал, что обязательно сегодня искупаюсь. Я люблю эти места, места моего детства.
Набултыхавшись в песке, мальчишки пронеслись мимо, направляясь к речке. Я свернул за ними. Хоть воду потрогаю, подумал я. Ребята с ходу раздевались, бросая на песок шорты и майки, прыгали в воду, вопя и брызгаясь. Я подошел к кромке воды и еле отпрыгнул, когда набежавшая от пролетевшей моторки волна выплеснулась на песок. Не хватало промочить носки... Я с завистью смотрел на детей, не пугавшихся подобных пустяков. Они наплескались и вышли загорать на берег, коричневыми звездами разметавшись на желтом песке. Их было пятеро.
Я вернулся к дороге и прошел мимо них. Ребята о чем-то спорили, и звенящий голос прокричал мне вслед:
— А слабо сходить на Воронову Гать?
Я обернулся. Над рекою в сторону леса спешила черная птица.
Конец.

Эх, проиграла.
Резануло. Все же бултыхаются в воде. Здесь можно заменить на: извозившись, накувыркавшись и тп.

Это все, что вы можете сказать по прочтении?