Коньяк для Диктатуры Бетельгейзе

Повесть
(фантастика)

Обломьев сидел в кафе, но не в главном зале, а на открытой веранде, под красным пластмассовым тентом. Сначала он хотел выпить большую чашку кофе, но как только официант принес ее и поставил на клетчатую скатерть, нос Обломьева уловил отвратительный запах бензина и автомобильных выхлопов, который приносило с улицы. Пить кофе сразу же расхотелось, и теперь он просто сидел на веранде, рассеянно осматриваясь по сторонам.

Весна была в самом разгаре, деревья покрывались мелкими ярко-зелеными листочками, было еще не жарко, но уже очень тепло. Если бы не этот бензиновый смрад, то Обломьев чувствовал бы себя очень хорошо и даже комфортно. Он был совсем не против того, чтобы посидеть здесь вот так просто, спокойно, ни о чем не думая, но этот тяжелый городской запах портил все. Бензиновый смрад разрушал хрупкую душевную гармонию, которая как-то неожиданно возникла в душе Обломьева сегодня, сразу после пробуждения, и даже запах сырой, оживающей после зимней спячки земли, смешанный с ароматом только что сваренного кофе не мог его перебить.

Обломьев вздохнул и быстро провел ладонью по щекам, словно бы смахивая с них принесенные ветром паутинки, или невидимые слезинки, или капли невидимого, моросящего в его сознании весеннего дождика. Эта привычка появилась у него недавно, когда он собирался отпускать бороду, но так и не смог этого сделать. Дело в том, что на лице Обломьева постепенно образовались две довольно заметные кожаные складки, с правой и с левой стороны от носа, которые со временем грозили превратиться в морщины и это его сильно угнетало. Такие складки обычно образовывались на лицах людей, которые часто и подолгу смеялись в детстве и в юности, а потом, уже после прекращения смеха, кожа на их щеках постепенно теряла здоровую, возникшую в результате уходящей веселости, упругость и сама собой собиралась в эти вертикальные кожаные складки. Он надеялся, что борода сможет скрыть эти складки от посторонних глаз, а еще он всегда хотел иметь массивный волевой подбородок, но природа не сделала ему такого подарка, а густая окладистая борода могла бы помочь и с этим. Когда Обломьев начал отпускать бороду, он часто вот так проводил ладонью по щекам, чтобы волосы на лице росли в правильном направлении и плотно прилегали к коже.

Дела в самом начале вроде бы шли неплохо, но затем жена Обломьева воспротивилась его намерению, и потребовала сбрить только-только нарождавшуюся бороду. Она сказала тогда, что мужчины с бородами очень похожи на стареющих орангутангов, и что в их глазах возникает какое-то жалкое и просительное выражение, а при отсутствии бороды оно не так заметно. Обломьев с тяжелым сердцем уступил жене и сбрил свою нарождавшуюся бороду, а вот привычка проводить ладонью по щекам у него осталась. Отпуская бороду, он заметил, что эта простая манипуляция помогает ему изменять ход течения мыслей, не позволяя сознанию зацикливаться на них, как бы переключая их ход в другое русло, а это было очень полезное свойство, оно позволяло обдумывать множество вещей в очень сжатые сроки. Правда, стороннему наблюдателю могло показаться, что Обломьев, воспроизводя это движение, как бы торопливо смахивает со щек текущие по ним слезы, но всмотревшись повнимательнее такой наблюдатель мог убедиться, что это не так. Вот и сейчас Обломьев провел ладонью по щекам намеренно, чтобы отвлечься от мыслей о городских запахах и сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Город, в котором проживал свою жизнь Обломьев, располагался на холмах, почти как Рим, но точное количество холмов скрывающихся под этими пыльными городскими улицами было ему неизвестно. Считалось, что все города возникали в каких-то особенных сакраментальных местах, которые почему-то располагались на вершинах холмов, но Обломьев этому не верил. Он думал, что все можно объяснить проще – в древние времена с естественной возвышенности было легче заметить облако пыли, которое поднималось быстро приближающимися толпами врагов и успеть спрятаться от них в лесу раньше других. И действительно, рядом с такими холмами всегда находился какой-нибудь лес. А еще рядом должна была находиться река, из которой брали воду для приготовления похлебки и, конечно же, рыбу для приготовления жаркого. Со временем города разрастались, вражеские толпы приходили все реже и реже, леса изводились на постройку городских домов, в реку начинали сбрасывать отходы, а потом и вовсе эти холмы обкладывали булыжником или закатывали в асфальт, вот и вся городская сакраментальность. Обломьев был почти на сто процентов уверен в своей теории возникновения городов, хотя теперь это не имело для него никакого значения. Он снова провел ладонью по щекам, прямо по складкам и откинулся на спинку пластмассового стульчика.

Веранда кафе располагалось практически в центре города, как бы на возвышении, на склоне какого-то, еще черт знает когда закатанного в асфальт древнего холма, а второстепенный городской проспект лежал внизу, метрах в тридцати от нее и даже сейчас, утром, по нему непрерывным потоком двигались автомобили. Пешеходов вокруг было совсем мало, а машин было, наоборот, слишком много и это обстоятельство почему-то действовало на нервы. “Вот откуда эта ужасная вонь,- раздраженно подумал Обломьев.- Этот тошнотворный запах городской цивилизации. Если бы подул хотя бы слабенький ветерок, то все было бы нормально сейчас, все было бы просто замечательно. Погода сегодня чудесная”.

Но ветерок не подул и Обломьев полез в карман пиджака за сигаретами. Ему совсем не хотелось курить, но он уже давно привык именно так вот сосредотачиваться – выпуская дым из ноздрей, да и этот отвратительный смрад нужно же было хоть чем-нибудь перебить, и главное - ему определенно было над чем поразмыслить.
Обломьев был профессиональным журналистом и работал корреспондентом в самой большой городской газете – официальном печатном органе местной областной думы. Вчера, когда он сидел за своим столом в редакции и смотрел в окно, на двух дерущихся за хлебную корку воробьев, ему позвонил давнишний его знакомый, о существовании которого, если честно, Обломьев уже давно и думать забыл. Фамилия этого человека из прошлого была Длиннов.

Когда-то, еще в годы своей юности, которая трагическим образом совпала с “бурными девяностыми”, Обломьев был членом левой молодежной организации “Левант”. Не то, чтобы он даже тогда, в юности был таким уж убежденным левым, просто в те бурные и суматошные времена было модно примыкать к различным молодежным движениям, и Обломьев стал членом “Леванта” из чистого юношеского романтизма. Однажды он даже принял участие в передаче “7 этаж” и сбивчиво ответил там на какой-то вопрос маститого журналиста Эдуарда Сагалаева. Принимать участие в подобных ток-шоу на американский манер было тогда модно, и возможно поэтому он поступил вскоре на журналистский факультет. В “Леванте” же Обломьев тогда просто тусовался в свободное от учебы время, поскольку искренне считал, что таковы его политические убеждения на текущий момент. Теперь-то такое, конечно же, было невозможно. Теперь Обломьев понимал, что любые политические убеждения напрямую зависят, так сказать, от величины получаемого от жизни материального содержания.

Если у вас крошечная зарплата и очень тяжелая работа, то вы, безусловно, коммунист. Если вам увеличивают зарплату и улучшают условия труда, вы тут же переходите в разряд социалистов. А вот, если у вас уж очень хорошая зарплата, и отличная, легкая, интеллектуальная и интересная работа, то вы, конечно, сразу же превращаетесь в убежденного либерала. Обломьев точно знал теперь, что люди, обладающие огромными состояниями, являются империалистами уже в силу одного только факта обладания такими состояниями. И еще – любого человека может сделать в некотором роде империалистом (но не тем, не классическим, не денежным, а как бы биологическим, а возможно, что и классическим тоже, но несколько позже) красивая жена. “И дети,- подумал Обломьев.- Дети особенно”.

В настоящее время он был либералом по зарплате, а по жене и детям так и вовсе махровым биологическим империалистом. Ни о каких темных “Левантах” сейчас не могло быть даже и речи, но, тем не менее, вчера раздался этот тревожный звонок от человека из темного левого прошлого Обломьева - Длиннова.

Работа корреспондентом официального печатного органа приучила Обломьева к осторожности. Теперь у него была хорошая, большая зарплата, прекрасная квартира, очень красивая жена и двое замечательных детей (мальчик и девочка, двенадцати и четырнадцати лет), что еще более эту осторожность усиливало. Работа у Обломьева была не сложной, легкой и интеллектуальной, а платили за нее очень хорошо.

Время от времени он писал большие развернутые статьи с хвалебными отзывами о мудрых решениях областной думы, губернатора и мэра вот этого вот самого, лежащего черт его знает на скольких холмах большого областного города. За все это немудрящее словесное творчество, за все это составление классических панегириков, чертовски хорошо платили, и именно это обстоятельство постепенно превратило Обломьева в убежденного либерала (а по жене и детям – во внеэкономического, биологического империалиста).

Когда же на территории области проходили очередные выборы, доходы Обломьева возрастали скачкообразно. Он охотно брался за заказные статьи, восхваляющие всех этих кандидатов, депутатов и претендентов. Брался исключительно ради заработка, как умелый и расчетливый ремесленник, как древний плотник, который когда-то, точно так же как он сейчас за заказухи, брался за изготовление стропил для чьей-нибудь крыши или столбов для ворот какого-нибудь хлева. Конечно, многие из людей, которые давали Обломьеву свои заказы, были не вполне хорошими. Некоторые из них были махровыми коррупционерами, иные в чем-то определенно были подлецами, и среди них был довольно большой процент откровенных негодяев, поэтому писать о них статьи, восхваляющие их деловые, моральные и душевные качества, было непросто. Однако своим пером Обломьев теперь владел неплохо, почти так же, как какой-нибудь древний плотник владел, возможно, своей пилой или рубанком, а платили все эти мерзавцы очень хорошо.

Как сказал однажды коллега Обломьева по газете, такой же корреспондент, как и он сам, Толик Перегибов: “Степень морального падения журналиста определяется местами его семейного летнего отдыха. Если падение не очень глубокое, приходится летом возить семью в Крым. А далее по возрастающей – Анталия, Египет, Черногория, Южная Италия. И, наконец, верх падения журналиста – летний отдых в Ницце. Но ведь все мы – люди? Не так ли, Обломьев?” “Да,- сказал тогда Обломьев.- Дальше падать журналисту уже просто некуда. Ницца – это предел”. “Вот видите, Обломьев,- сказал тогда Перегибов. После этого он достал из кармана засаленную замшевую тряпочку и начал вяло протирать ею дорогие очки в тонкой золотой оправе.- Вот видите, дружок”.

Вообще-то, вопросы морального падения современных журналистов Обломьева с некоторых пор абсолютно не беспокоили – он отлично понимал мотивы поступков и своих клиентов, и Пергибова, и себя самого. У всех его клиентов, вне всякого сомнения, были очень красивые жены, или, по крайней мере, любовницы. Жена Перегибова, правда, была дурнушкой, что сразу же переводило его в разряд убежденных биологических либералов, а вот жена Обломьева была очень красивой женщиной, и поэтому себя самого он уверенно причислял к биологическим империалистам. Жена обладала прелестными, чудесной классической формы, бедрами, которые он очень любил. Конечно же, он любил свою прелестную жену всю целиком, от челки до пяток, но ее чудесные бедра любил особенной, граничащей с восторгом, любовью.

Иногда случалось, что во сне жена Обломьева отбрасывала ногами покрывало, а ее короткая шелковая сорочка сдвигалась в сторону и эти чудесные бедра обнажались. Если это происходило под утро, и Обломьев уже не спал, он подолгу любовался классической красотой этих волшебных бедер, стараясь не двигаться и дышать как можно тише. Затем он осторожно, чтобы не разбудить жену, вставал, умывался, брился и заваривал кофе, а потом, уже повязывая галстук, тихо, на цыпочках заходил в спальню и любовался этими совершенными бедрами снова, и только после этого, нехотя, ехал на работу (или на службу, теперь он уже и сам толком не понимал, как называется подобный род занятий).

У Обломьева была профессиональная привычка – во время работы над заказухами вызывать на экране ноутбука изображение заказчика, которое позже должно было быть подмонтировано к его статье, и которые он про себя называл “натюрмортами”. Обломьев и сам не знал, зачем это делал. Возможно, он хотел проникнуть через эти изображения в психические миры своих клиентов, в их, так сказать, души? А может быть, он хотел через рассматривание “натюрмортов” сделать какие-нибудь открытия, касающиеся внутренних состояний своих клиентов и подать эти открытия читателям своих статей в качестве неких психологических зарисовок? Эта странная профессиональная привычка всегда оставалась загадкой для него самого.

Иногда, набирая очередную статью о каком-нибудь престарелом, но очень состоятельном бывшем уголовнике, который неожиданно для всех, вот прямо теперь, перед выборами, решил купить и подарить городскому зоопарку очень дорогого детеныша жирафа, Обломьев запинался и убирал пальцы от клавиатуры. Он смотрел на голый морщинистый череп престарелого уголовника, на его мясистые толстые уши, на дорогой костюм, на волосатые наколотые пальцы, лежащие на пятнистой шее насмерть перепуганного детеныша жирафа, и думал о своей непростой профессии и вообще - о своей жизни.

Обычно, такой клиент с мертвой электронной картинки призывно улыбался, через силу раздвигая свои тяжелые толстые губы, и Обломьеву, после продолжительного пристального всматривания в “натюрморт” иногда казалось, что мясистые уши заказчика словно бы оживают и вяло, по-слоновьи, пошевеливаются. Но сам уголовник при этом смотрел прямо в глаза Обломьева тяжелым, самодовольным, но в то же время и каким-то заискивающим, и даже просительным взглядом. Под этим взглядом путались и пропадали мысли, хотелось захлопнуть ноутбук и бросить его на пол, а затем несколько раз ударить по нему каблуком, или вообще – высоко подпрыгнуть и ударить по его крышке двумя ногами. С другой стороны Обломьев понимал – этого нельзя делать, статью о добродетелях бывшего бандита нужно срочно заканчивать и сдавать непременно сегодня, в конце рабочего дня, так как главному редактору накануне тоже пообещали дать денег на отдых в Черногории.

В такие моменты Обломьев просто закрывал глаза, считал до десяти, и вспоминал совершенные бедра своей жены. Вскоре они выплывали из темноты и замирали перед ним как чудесное, изготовленное из белого мрамора поясное изваяние римской богини Цереры. Насмотревшись на бедра, он резко открывал глаза, зажигал сигарету, выпускал дым из ноздрей, сосредотачивался, клал пальцы на клавиатуру и одной мощной интеллектуальной атакой добивал статью, а затем спускался на первый этаж областного издательства, в бар, и залпом выпивал там сто пятьдесят граммов коньяку.

Звонок Длиннова насторожил Обломьева. Такие звонки его всегда настораживали. Они уже больше десяти, а может и пятнадцати лет никак не пересекались, и Обломьев абсолютно не представлял себе – кем сейчас является Длиннов. Тот попросил о встрече на следующий день вот в этом самом кафе и сказал, что у него есть “кое-что интересное, ну ты понимаешь” и что это “кое-что”, “тебя заинтересует непременно”. Первой мыслью Обломьева было: “Интересно, за кого он меня принимает и откуда, интересно знать, у него номер моего телефона?”, а второй мыслью было: “Неужели органы?”. Вот именно из-за этой второй мысли, Обломьев и сказал вчера в мембрану своего смартфона: “Хорошо”.

Прийти на встречу было нетрудно, так как в редакции работы сейчас практически не было. Следующие выборы ожидались только через два года, а текущие панегирики всем, кому они были положены и нужны, Обломьев сдал выпускающему редактору еще на прошлой неделе.

От нечего делать Обломьев на днях написал небольшую идиотскую статью для какой-то желтой городской газетенки. В этой статье рассказывалось о летающей тарелке, которую, якобы видели недавно на окраинах областного города. Заказ подкинул Обломьеву редакционный художник Славик, за распитием коньяку в баре, который располагался на первом этаже областного издательства. Он же приделал к ней, собственноручно смонтированную в фотошопе фотографию. На фотографии ничего нельзя было толком разобрать, так – висящий над каким-то парком, то ли чайник, то ли кофейник с отбитым носком.

Смеясь и похохатывая, Обломьев прямо здесь, в баре двумя пальцами правой руки (в левой он держал тогда пузатый стакан с коньяком и все время из него отхлебывал) набил эту статью для желтой газетенки. По сути это была все та же заказуха, но Обломьеву было очень смешно ее сочинять. Он только набрал первую строку: “Горожане обеспокоены странным происшествием…”, а потом его понесло, и статья была быстро окончена. И эта статья была так себе, и фотография была так себе, но они со Славиком потом три дня пропивали полученный за нее и скрытый от жен гонорар во все том же баре.