О как!

До случая в лесу Черемисин в мистику не верил, но выпущенная в гигантского паука обойма утверждала обратное. Эту жуткую тварь он видел собственными глаза-ми, и если признать, что она существует, то тогда следует признать и Мокошь. Либо он сходит с ума. Как Светлана. Как Макс. А разве сходят с ума коллективно? Вот коллективные галлюцинации возможны. При некоторых условиях... Например, дурманящий болотный газ. Хм, вообще-то болото в лесу есть, но далеко от Мокш. И все же - галлюцинации не убивают!
Светлана говорит, что людей убила Мокошь. Получается, девушка обличает свою покровительницу, существо, о котором отзывается с необычайным почтением. Разве это не странно? Странно.
А может, проблема в том, что он рассматривает Мокошь как нечто нереальное? Оттого и сумбур в голове. Если допустить, что богиня существует, что за странным именем стоит живое и чуждое нашему миру существо - а он пытается найти в его по-ступках человеческую логику? И, разумеется, никогда не найдет. Что тогда?
Черемисин поглядел в темное окно, и ему стало страшно. Если Мокошь существует и виновна в смерти людей... Что делать? Закон существует для людей, он не предусматривает наказания для богинь, гигантских пауков и лесной нечисти... А еще Черемисин не мог представить, как богиня топила бомжа и Виктора Ловкачева. Ну, там превратить в камень или испепелить молнией... Это эффектно и достойно богинь. А топить действительно может только фанатик.
Или все это - стереотипы, навязанные фильмами и книгами? Что люди знают о Мокоши, что знают о силах, которым поклонялись тысячи лет назад? К тому же Мокошь связана с влагой земли - что-то такое было в записях Максима. Отсюда и утопление? Бред, бред... Надо спать.
Спать не получалось. В голове бурлило. А события пятидесятых годов, о которых мало кто помнит в округе? Именно тогда исчезло все население Мокш, и деревня стала необитаемой. Но жители исчезли без всякой мистики: за ними приехали солдаты, всех вывезли и отправили на Колыму. Никто не вернулся. Такое в те времена случалось. Причины могли быть разными: антисоветская агитация, доносы, саботаж... секта?
"Вы не верите в Мокошь - это неважно, это она прощает. Но то, что чувствуют, она не прощает". Ничего пояснять Светлана не стала, и Вадим пытался понять ее слова. Выходит, неверие не грех в глазах Мокоши. Что же тогда грех, который карается смертью? Узнав это, можно понять мотив Мокоши или того, кто действует от ее лица... Ведь ни изнасиловать, ни убить призрак или галлюцинация не может. В том, что это живое существо или человек - Вадим не сомневался.
Оставалось его найти.
Черемисин взял с тумбочки сигареты и вышел на балкон. Ясная звездная ночь раскинулась над городом. И тысячу лет назад была такая же, и тысячу лет вперед будет... Вадим чиркнул зажигалкой и закурил, думая, что снова не выспится, а завтра трудный день.
Мысли вернулись к найденной у трупа милицейской пуговице. Улика, но такая ли важная? Сейчас многие ходят в лес в форменных кителях или штанах - Черемисин не раз такое видел. Отслужил человек, а старую форму в лес надевает или продал кому-нибудь. Форма прочная, теплая...
Вадим осознал, что старается не думать об Авдееве, но мысли упорно текли к участковому. А ведь пуговица могла принадлежать ему. Ведь участковый бывает в лесу? Бывает. И покойный Сева об этом говорил. Интересно, где Авдеев был в ночь убийства? Что будет, если задать ему этот вопрос? И где он был вчера, в момент смерти Севы?
Черемисин вспомнил визит к Авдееву. Грязные, в земле и траве, простыни, словно участковый гулял по лесу, а потом, не снимая сапог, ложился спать... И что я привязался к этим простыням? У каждого свои недостатки.
Черемисин бросил окурок во тьму. Яркий огонек прочертил дугу и сгинул. Итак. Покойный Сева говорил, что Авдеев ходит в лес по ночам... Ну, и что? Почему участковому в лес нельзя ходить? С другой стороны: что делать там ночью? Грибы собирать? Гм. Хотя, что может быть проще: встретиться со Славой и поговорить. За-одно посмотрим, на месте ли пуговица... Ерунда какая-то. Преступник легко заметит пропажу и пришьет пуговицу. Даже если не заметит и не пришьет - слабая улика. Пуговица стандартная, доказать, что она была именно на определенном кителе или штанах - нереально. Если только экспертиза что-то на ней найдет.
Нет. Не то. Не хватает какой-то детали... Подозревать Авдеева глупо. Не такой он человек, чтобы убивать, хотя и скрытный, и живет один: ни жены, ни детей. И все же стоит навестить Авдеева и поговорить, задать кое-какие вопросы и посмотреть на реакцию. Завтра.
Спать, надо спать. Утро мудренее.

- Итак, экспертиза показала, - Маликян прохаживался с листком бумаги в руках, а опера внимали:
- Что гражданин Гришин, пятьдесят третьего года рождения, умер от асфиксии, то есть удушения, вызванного попаданием... Ненавижу эту казенщину, - Тофик Ваграмович поднял голову на офицеров. – Короче говоря, утоплен. Перед смертью он пытался бороться с убийцей – об этом говорят следы на песке, а также синяки и ушибы на теле.
Майор глянул на Черемисина:
- Убит уже третий человек. Тем же способом, но! На этот раз не обошлось без борьбы и улик. Я склоняюсь к мысли, что убийца живет рядом с лесом или в лесу. Осмотр показал, что личные вещи убитого не тронуты. Значит, как и в тех случаях, мотив – не ограбление.
Да, думал Черемисин, и это для нас тупик. Потому что, кроме банальных грабежей и воровства, мы никогда ничего подобного не расследовали.
- И, наконец, форменная пуговица, найденная в песке рядом с трупом. Улика интересная. Кто что думает?
Оперативники переглянулись. Черемисин скромно потупил взгляд, предоставляя слово Прохорову.
- А на пуговице отпечатков нет? – спросил Прохоров.
- Хороший вопрос, капитан, - Маликян тряхнул бумагой. – Нет. И это странно. На трупе не милицейская форма, пуговице взяться неоткуда, так? Если предположить, что Гришин сорвал ее с преступника при драке – то почему на пуговице нет его отпечатков? Вообще ничьих нет.
- Ее могли подкинуть.
- Подкинуть? – Тофик Ваграмович удивленно глянул на Черемисина. – Кто? Зачем?
- Тот, кто убил. Чтобы сбить со следа. Направить по ложному пути.
- Вы умеете мыслить нестандартно, Черемисин, но боюсь, что здесь вы сами себя перехитрили. Зачем подкидывать, если убийца нам сто отпечатков ботинок оставил? Тоже, кстати, милицейских.
- А толку от них? – возразил Вадим. – В таких ботинках многие по лесам ходят.
- Пуговица и ботинки – это кое-что, - сказал Прохоров. – Значит, я на верном пути был. Эх, жаль, не успел Гришина допросить. Он что-то знал, раз его грохнули.
«Я был на верном пути, - мысленно передразнил Черемисин. – Умеет он свое «я» ввернуть»!
Вадим единственным из присутствующих знал о конфликте Гришина с Авдеевым, о подозрениях убитого – но не спешил об этом говорить. Почему? Вадим сам не знал. Он вспоминал открытое лицо Авдеева и испытывал нечто похожее на стыд. Интуиция уверяла, что участковый ни при чем, но правило доверять только фактам въелось в Черемисина настолько, что изменить ему Вадим мог, только бросив эту работу.
После совещания Черемисин внимательно просмотрел график дежурств, и за-писал дни, в которые дежурил Авдеев. В день убийства Гришина участковый был здесь. Алиби. Пока не железное – надо бы опросить ребят: вдруг он отсутствовал или куда-то отлучался.
Найдя по графику того, кто дежурил с Авдеевым, Черемисин позвонил милиционеру и выяснил, что за время дежурства Слава никуда не отлучался, только уходил поспать на пару часов в раздевалку.
Отсюда до места убийства километров двадцать, прикинул Черемисин. Даже на мотоцикле не добраться за пару часов туда и обратно и так, чтобы тебя никто не заметил.
Вадиму стало легче. Нет, это не Авдеев. Как чувствовал. Что ж, поедем в Бурьяново разбираться.
Авдеев был дома. После дежурства полагался выходной, и с утра участковый копался в огороде, пока его не окликнули:
- Здорово!
Авдеев разогнулся.
- Здорово.
- Можно войти?
- Конечно.
Черемисин толкнул калитку и вошел.
- Как легко открывается, - заметил он. – Совсем неслышно.
- Смазываю, - отозвался участковый. – Не люблю, когда скрипит.
- Я тоже, - Вадим остановился напротив. – В дом не пригласишь?
- Зачем? – Авдеев смотрел спокойно и прямо.
- Помощь твоя нужна. Не здесь же разговаривать? – развел руками Вадим
- Заходи.
Столько паутины Черемисин не видел никогда. Однажды ему приходилось вскрывать старый заброшенный сарай – там все было в толстом слое паутины. Но тут не старый сарай, а дом, и Авдеева не назовешь неряхой: дровяник на дворе сложен идеально, на работе участковый всегда чист, выбрит, одежда выглажена…
Пауки были всюду: свисали с занавесок, копошились в углах и сидели на стенах… Черемисин невольно сглотнул. Он взрослый человек и знает: пауки не кусаются и не опасны, но в памяти всплывали детские сны и кошмары. Ребенком он боялся пауков, очень боялся. И поражался смелости Буратино, колотившему огромных мохнатых тварей по брюху.
- О-о, - выдавил он, оглядываясь.
- Совсем пауки достали, - пожаловался Авдеев. – Откуда только ползут? Скоро на голову садиться будут. Что за напасть? Медом, что ли, здесь намазано? Мух вроде нет, а ползут...
Авдеев взял метлу, смахнул наиболее наглых тварей на пол и без жалости раздавил.
Наблюдая за ним, Черемисин забыл, что собирался спросить, и заранее выстроенная хитроумная цепочка вопросов полетела к черту. Пауки. Причем здесь пауки? Вадиму казалось: он знает ответ, но не может вспомнить.
- Так что ты хотел? Может, чаю? – предложил хозяин.
- Ты ведь знаешь о Севе... Можно и чаю.
Авдеев молча прошел на кухню, поставил чайник и вернулся.
- Да, скверно с Севой приключилось, - сказал он. – Не думал я, что он так кон-чит.
- И уже третье убийство в лесу, - добавил Вадим.
- Да.
- Как думаешь, они связаны? – спросил Черемисин. – Это мог один человек сделать?
- Не знаю. Первых двух утопили, ведь так? – сказал Авдеев. – А Севу?
Не знает, подметил Вадим. Результат экспертизы известен немногим, участковый его знать не мог.
- Тоже. И не без труда. Только почему-то преступник не отнес тело в Мокши, как раньше. Или его кто-то спугнул, или... убил другой человек.
- Не знаю, - повторил Авдеев. – Я не следователь. От меня-то что требуется?
- Ты участковый, да и в лесу бываешь часто. Севу ты знал... Ты идола у озера видел?
Засвистел чайник. Авдеев сходил за ним и вернулся, поставил два граненых стакана.
- С сахаром?
- Давай.
Участковый положил ложку сахарного песка, бросил чайный пакетик и налил кипятка.
- Спасибо.
- Ты уже спрашивал. Видел, - сказал Авдеев. – И что?
- Почему об этом не сказал?
- Когда? – участковый выглядел абсолютно спокойным. Ложка в сильных пальцах размеренно мешала сахар.
- Когда мы в лес с тобой ходили.
- А какое отношение идол имеет к убийству? К первым двум? Где тут связь?
Черемисин улыбнулся:
- Ты не ответил, Слава.
- Идол как идол. Стоит и стоит. Сто лет уже, наверное. Никому не мешает. Чего о нем говорить?
- Ну, понятно, - Черемисин отхлебнул чаю. – А у тебя не возникало мысли: откуда он взялся, кто его поставил и зачем?
- Давно он стоит там. Сколько себя помню, стоит.
- Разве? – удивился Черемисин. – Что-то ты путаешь, Слава. Говорят, в лесу часто бываешь, а знаешь меньше меня.
Черемисин не зря ввернул фразу про лес. Ждал реакции. Ее не было.
- Идол-то новенький, недавно вырублен, - продолжил он. - Нет ему сотни лет, даже года нет.
- Не пойму, что вы к этому идолу привязались? – пожал плечами участковый. – Какая разница, старый или новый? Это не имеет значения.
- Для чего не имеет значения? – спросил Вадим.
- Для расследования.
- А это мне, Слава, решать, - Черемисин поставил стакан на стол и поднялся. – Спасибо за чай. Кстати, если идол с малолетства помнишь, скажи, кому он поставлен?
- Я слышал: Мокоши, - спокойно сказал Авдеев. Черемисин сунул руки в карманы, чтобы скрыть волнение.
- А кто это?
- Богиня древняя. До христиан еще.
- А может, в деревне и поклонники ее есть, не знаешь? Севу рядом с идолом нашли – может, это жертвоприношение было? Соображаешь?
Авдеев кивнул:
- Конечно, понимаю. Да только не знаю в деревне таких. Все нормальные люди, в лес за грибами ходят, за ягодами. Православные.
- Но идол-то свеженький! А где старый, что ты в детстве видел? Кстати, в деревне все о нем знают?
- Наверно, да. Не знаю, не спрашивал.
- Кстати, тебе зацепка: преступник мог быть в милицейской форме...
Брови Авдеева поднялись.
- На месте убийства нашли пуговицу. Форменную. И следы от ботинок.
Их взгляды встретились. Авдеев сжал зубы и встал.
- Понятно. Вот, значит, почему ты вокруг да около... Тебе форму мою пока-зать?
Он встал и подошел к шкафу. Рывком распахнул. Сейчас, как в кино, подумал Вадим, выхватит обрез – а я и не готов...
Авдеев повернулся. В его руках были плечики с висевшей на них формой.
- Не стоит, – замялся Черемисин.
- Стоит. Смотри. Вот китель. Все пуговицы? Вот брюки. Все на мес...
Авдеев растерянно замолчал. На брюках не хватало пуговицы. На заднем кармане.
Стало слышно, как пролетевшая муха ударилась о стекло. Вадим поднялся. Улыбнулся:
- Видно, потерял где-то. Пришей, а то некрасиво. И не бери в голову, Слава, бывает и не такое.
Авдеев стоял, как истукан, с вешалкой в руках. Черемисин подошел и взял его за плечо:
- Ладно, Слава, пойду, похожу, поговорю с населением. А к тебе просьба: по-старайся выяснить, кто мог быть в лесу в день убийства. И у кого мог быть мотив убить Севу? Может, Гришин ссорился с кем-то или что-нибудь такое. Ты всех тут знаешь лучше меня, тебе и карты в руки. Только не тяни. Завтра жду с отчетом. Давай.
Черемисин вышел, слыша, как Авдеев вздохнул за спиной. Да, есть о чем по-думать. И мне, и ему.

В окно стучатся птицы. Он открывает, но они не заходят, головы на длинных шеях указывают в сторону леса. Его зовут.
Он бежит за ними. Он не боится заплутать. Ведь его зовет Хозяйка.
У озера никого нет.
Стайка рыб всплывает возле берега, резвясь в воде, то выпрыгивая, то уходя на дно. И вдруг...
- Кто вы?
- Мы – берегини, - ветром шелестит в ответ.
Рыбешек нет, а в матово-черной, как уголь, воде кружат девушки. Распущенные золотые волосы вьются причудливыми блестящими плавниками. Они тихо смеются, зовя за собой. Он видит, что абсолютно наг, и не чувствует стыда.
Он стоит по колено в воде, девушки ходят вокруг. Белые нагие тела вызывают желание, но он не смеет прервать странный завораживающий обряд. На него брызгают водой, напевая что-то. Берегини кружатся, уходя в глубину - одна!
Лунный свет падает на серебристую кожу и золото распущенных кос.
- Как тебя зовут?
Она смеется, откинув голову на тонкой лебединой шее.
- Зачем тебе?
- Хочу знать!
- Не скажу.
Она выходит из воды, пройдя так близко, что волосы касаются его груди, оставляя на коже пылающий страстью ожог. Легкая обнаженная фигурка скользит меж деревьев, он слышит крик:
- Догонишь - скажу!
Он бежит за ней, но куда там... Девушка летит легко и быстро, его же держит внезапно сгустившийся воздух. Протискиваясь меж невидимых струй, он рвет их руками. Где же она? Грудь разрывает тоска, словно вдруг, разом он потерял все. Все, ради чего живет.
- Я здесь.
Он идет на голос. Она стоит на узкой песчаной косе. Красивая, нагая. Тонкие руки протягиваются к нему...
Они сплетаются на песке, катаясь по траве и воде. Если б сказали: умрешь, если станешь любить ее - он бы только смеялся.
- Как твое имя?
Он должен знать! Знать ту, что дана свыше, знать свою судьбу.
- Светлана.
Мир вспыхнул и завертелся. Душа взлетела выше облаков, ухнув в воды озера тяжелым замшелым камнем. Прозрачная гладь сомкнулась над головой, стало тихо и спокойно. А больше ничего и не надо.

***

После визита к Авдееву Вадим прошелся по деревне. Надо бы узнать, с кем покойный Гришин конфликтовал в последнее время или вообще. Самому узнать. Лично. Оторванная пуговица на брюках Авдеева поразила Вадима, но он не подал вида. Странное совпадение. И совпадение ли? Но Авдеев выглядел таким ошеломленным, что... Да и не мог он, зная, что пуговицы нет, так спокойно показывать форму. Лепил бы отмазки, отговорки. Или просто пуговицу пришил. Если, конечно, заметил...
Поговорив с людьми, Вадим узнал, что Сева Гришин терпеть не мог лишь одного человека: участкового Авдеева. С одной стороны, это добавляло подозрений. Но с другой: как еще известный всей деревне непоседа и дебошир мог реагировать на участкового, который не раз его утихомиривал и штрафовал? Стало быть, мотив ненавидеть мента у Севы был. Но, по наблюдению Черемисина, Слава - неконфликтный и уравновешенный человек, опытный, в милиции не первый год. Незачем ему убивать.
Вадим помнил свою беседу с Гришиным и верил ему. Ну, и что, что судим? Во-первых, давно было, по молодости и пьяному делу, как говорили в селе. Во-вторых, интуиция. И, в-третьих, смерть. Хотя смерть тоже не снимает все подозрения. Бывает, что и убийцу убирают...
Как же не вовремя Севу убили. А это значит, что знал он больше, чем сказал. Бомжа убитого знал, быть может, и этого Славу знал. Но уже ничего не расскажет.
- Здравствуйте, товарищ оперуполномоченный.
- Здравствуйте, - поздоровался Черемисин. Он узнал этого человека: старик, сосед Авдеева. Его бородатое рябое лицо выражало живейшее любопытство, и дед мялся, явно желая что-то сказать.
- Расследуете? - спросил старик. – Эх, жаль Севку. Молодой еще был. Жить да жить.
- Да, - сказал Вадим, - темная история. А вы, кстати, ничего не можете сказать о нем?
- Что сказать?
- Ну, о Гришине. У него враги были? Не знаете, может, он с кем-то ссорился накануне?
- Ага. Ну, что сказать? Не знаю. Мы с Севкой, хоть и не приятели были, но ничего плохого сказать о нем не могу. Не ссорился он ни с кем. И потом... О покойнике или хорошо, или...
Левую ладонь Егорыча перетягивал бинт.
- Поранились?
- Да, - махнул рукой старик. - Ножом задел. Ерунда.
Зазвонил мобильный.
- Да, Черемисин.
- Где ты там?
- В Бурьяново. Людей опрашиваю.
- Приезжай в отдел, - сказала трубка голосом Прохорова. - Начальство жаждет крови...
Черемисин спрятал трубку.
- Уходите? - спросил старик.
- Да, а что?
- О Славе я поговорить хотел, - Егорыч отвел глаза, вздохнул. - Не хочу наговаривать, но раз уж началось такое... Вы человек умный, городской, разберетесь.
- А если короче? - не церемонясь, спросил Вадим. Начальство ждало, и тратить время на досужие разговоры было непозволительной роскошью.
- Помните, вы спрашивали, не бегает ли Слава по утрам? Я ведь ответил: нет. А теперь...
- Что теперь? - строго спросил Черемисин.
- Не врал я, говорю. Только вспомнил, что был Славка в лесу, когда молодого убили. Сам видел. Вспомнил я. Бегал он тем утром в лес.
- А раньше вспомнить не могли? - Вадим лихорадочно думал. Вот некстати Маликян вызвал. Сейчас бы посидеть спокойно, да все обдумать. - И откуда вы знаете, когда был убит Ловкачев?
Старик усмехнулся:
- Ловкий ты, парень. Знаю, знаю. От Славки и знаю. Спроси у него, если не веришь. Он мне о своих делах всегда рассказывал, а когда убийства начались, так сам не свой стал. Один все время сидит, один и в лес ходит, а раньше ведь вместе хаживали.
- Что еще?
- Однажды ночью его видел: сидит на крыльце и курит. Я спрашиваю: чего, мол, сидишь, завтра на работу вставать, а он говорит: страшный сон приснился, спать не могу. Да и с Севой он не всегда ладил, все это знают, хоть всю деревню спроси.
- То есть вы думаете, что он мог убить?
- Думай ты, начальник, - жестко ответил старик. - А я тебе все рассказал. Если надо, хоть в суде подтвержу. Он мне хоть и сосед, и как сын родной, но я правду хочу знать. Можно ли руку ему подавать, знать хочу.
Глаз Егорыч не отводил. Смотрел уверенно и прямо. Серьезен старик. Не похоже, что врет, подумал Черемисин. Да-а, задачка.

- Можно?
- Входи, тебя одного ждем.
В кабинете Маликяна было просторно и свежо. На подоконнике цветы, на стене - вымпелы и награды. Черемисин бывал тут не раз, и всегда отмечал четкий порядок и геометрическую точность расставленных по периметру стульев: ни один не выбивался из ряда ни на миллиметр. В кабинете находились Тофик Ваграмович и Про-хоров. Хорошо, что Лесовского нет, подумал Вадим, садясь на один из стульев.
- Итак, господа, я хочу слышать, что нового в известном вам деле? - Маликян посмотрел на оперов. - Чего вы добились... за последние дни?
Черемисин глянул на Прохорова. Давай, ты же у нас старший, говорил его взгляд. Прохоров откашлялся.
- Давайте с самого начала, - предупредил его Маликян. - По-порядку. Сопоставлять факты будем потом.
Прохоров начал говорить, Черемисин слушал. Тофик Ваграмович прохаживался по кабинету мягкой тигриной походкой, изредка останавливался, прислушиваясь, но ничего не говорил.
- Третье убийство, - сказал он, когда Прохоров кончил, - связано с теми двумя? Александр Робертович?
- Возможно, - сказал Прохоров.
- Черемисин?
- Без сомнений.
- Почему?
- Смерть наступила от утопления, раз. Снова в Мокшах, в этом лесу, два.
- И подозреваемых снова нет - это три, - завершил Маликян. - Прохоров, что вы скажете?
- Подозреваемые есть: Краснов.
- Тот молодой человек, который ездит в Мокши с сестрой?
- Да, - сказал Прохоров.
- Основания?
- Есть свидетели его ссоры с Виктором Ловкачевым. Он зачем-то скрывал свое присутствие в лесу в день пропажи Ловкачева. Потом признался, что был в Мокшах, но Виктора не видел.
- Но ведь это он вызвал милицию? - спросил Маликян.
- Не он, а Ловкачев-старший.
- Но Максим сам приехал к нему и все рассказал, - уточнил Черемисин.
- Главное не это, - Прохоров потер подбородок, - а то, что его застали в Мокшах рядом с трупом Виктора.
- Которого ранее там не было? - уточнил Маликян.
- Так точно. Откуда труп взялся, и почему он с сестрой оказался на этом месте, Краснов объяснить не может. А его сестра несет ахинею, что Ловкачева убила какая-то богиня.
- Краснову тоже допрашивали?
- Да. Безрезультатно. Кстати, сейчас она в психиатрической клинике.
- Возможную причастность ее брата к третьему убийству проверяли? - спросил Маликян.
- Да, - ответил Прохоров. - Со слов родителей, днем он был дома. Они были на работе, но звонили ему, и он брал трубку... Я говорил с соседями: никто не видел, чтобы он выходил из дома. Но и никто не мог подтвердить, что Максим Краснов находился в квартире. А родители, сами понимаете, подтвердят, что угодно... С другой стороны: мотив. С убитым Гришиным Краснов вряд ли знаком - вместе их никогда не видели. Хотя в Бурьяново Краснов бывал - там у него бабушка живет.
- Иными словами, если подозревать Краснова, то никак не в последнем убийстве. И не в первом? - суммировал Маликян.
- Ну, да, пока так.
- Если предположить, что убийства связаны, очень может быть, что убийца не один.
- Возможно.
- Ну, а теперь вы. Слушаю вашу версию, - взгляд "удава" остановился на Черемисине. - Ведь она у вас есть?
- Есть, - Вадиму хотелось подняться, но начальник жестом оставил его сидеть.
- Я пока не вижу явных подозреваемых. Это плохо, но... это так. Краснов виноват лишь в том, что оказался не в то время не в том месте. И зачем убийце постоянно таскать с собой свидетеля - сестру?
- Слепого свидетеля! - едко вставил Прохоров.
- Неважно. Слышит она прекрасно, - возразил Вадим.
- Она сумасшедшая, - усмехнулся капитан.
- Это определять врачам, а не нам, капитан.
Маликян молчал. Он чувствовал: опера недолюбливают друг друга - но не спешил мирить их. Иногда это даже полезно...
- Продолжайте, Черемисин.
- Светлана Краснова говорила о Мокоши - некоей древней богине. Она якобы видела ее. Она же – богиня - и убила Ловкачева. Можно над этим смеяться, но ведь Гришина нашли рядом с идолом. Идолом Мокоши - это вам любой в деревне подтвердит. Идол свежий, кто-то выстругал его совсем недавно, а раньше там стоял старый идол, который куда-то делся. Со слов Светланы Красновой, его сжег бомж, за что и поплатился жизнью. Голова нового идола вымазана кровью. Человеческой - но не принадлежащей никому из убитых...
- Я в курсе. Так что же вы думаете: секта? - предположил Маликян.
- Или религиозный фанатик. В любом случае, связь убийств с именем Мокоши очевидна.
- Кстати, у Краснова была тетрадь с описаниями обрядов! - вспомнил Прохоров.
- Вот как? - удивился Маликян. - Очень интересно. И где она?
- У меня, - сказал Черемисин.
- Принесите ознакомиться. Что он говорит по этому поводу?
- Что выписал все из интернета, - сказал Прохоров. - А интересовался из-за слов Светланы. Хотел понять причину ее... веры в эту Мокошь.
- Максим тоже верит в Мокошь, он видел что-то в лесу, чему не может дать объяснения - а ведь он умный и начитанный парень, - сказал Черемисин. - И потом: верить - не преступление. Максим боится Мокоши и не хочет, чтобы сестра бывала в Мокшах.
- Почему?
- По ее словам, Мокошь обитает там. Даже название деревни совпадает с име-нем богини. Максиму страшно там находиться.
Прохоров фыркнул и замер под тяжелым взглядом Маликяна.
- ...Еще он думает, что Мокошь дурно влияет на сестру. У нее видения, нервные срывы...
- Короче говоря, там она сходит с ума, - Маликян вздохнул. - Черемисин, вы меня удивляете. Я еще могу понять видения у слепой девушки, необъяснимый страх у подростка... Это бывает. И часто без причины. Но вы рассуждаете об этой Мокоши, как о реальном человеке! Может, вас тоже на обследование отправить?
Прохоров усмехнулся.
- В Мокшах кто-то или что-то есть, - спокойно ответил Вадим. - Об этом мне еще Гришин сказал, когда жив был.
- Хм, мне он этого не говорил, - вставил Прохоров.
- Надо уметь разговаривать с людьми, Саша. Конечно, легче подозревать первого попавшегося. Ты, кстати, и Гришина подозревал - и что теперь?
- Теперь подозреваемым меньше...
- Вот что, - прервал майор. - Состязаться в остроумии будете в другом месте. А мне нужны результаты! Дело об убийстве Гришина я присовокупляю к этим двум и беру под свой личный контроль. Убийства связаны между собой - это очевидно и не требует доказательств. Работайте. Ищите. Если уверены, что в Мокшах кто-то живет – устройте засаду, слежку, не мне вас учить, но - найдите этого человека! Вы знаете, где он бывает. Опытному оперу этого хватит за глаза. Три убийства за две недели - и ни одной нормальной улики. Одни разговоры и небылицы. Все, идите.
Опера поднялись.
- Докладывать о проделанной работе и результатах каждый день!
- Есть.
- Свободны.

Придраться не к чему

Спасибо, Касторка. Рад, что вы продолжаете читать, несмотря ни на что.
До развязки еще порядочно текста.

Так за Авдеева переживаю

Так вот кто ваш фаворит. Вообще, вы наверно уже выделили главных героев. Значит, Авдеев понравился больше остальных?

Не совсем в этом дело. Просто чувствую, что над ним сгущаются тучи и пауки
А Светлана и Максим меня раздражают.

Ага, то есть сострадание... Героя можно или любить или жалеть...

А чем?
И вы Черемисина не упомянули. Он ведь тоже один из главных действующих лиц. Как он вам?

Пойдет
Надо дочитать до конца, а тогда уже высказываться и расклыдывать мысли по полочкам. Так что не филонте, а почаще вывешивайте текст

Так и вы не филоньте, а почаще ругайте. Это поможет улучшить текст.

Окей. Вы из Светланы сделали реальную дурочку. От этого не переживаешь за неё, а хочется отправить в психушку. А она в начала вполне была адекватной и сильной. Я понимаю первый шок, растерянность от этого и желание поделиться с кем-то. Но потом вся ее болтовня ей же во вред. Она что не может попредержать язык и где-то быть похитрей?

ПопрИдержать. Спасибо, интересное замечание. Будем думать. Но давайте не делать выводов, пока история не закончится. Если ваше мнение не изменится, тогда обсудим это еще раз.
Значит, Светлане надо замкнуться и таинственно молчать? Избитый прием. Зато дурочкой не выглядит. Как говорится: молчи, сойдешь за умного. Хм...

Авдеев дрыгнул ногами и проснулся. Пасмурное утро хмурыми облаками смотрело в завешенное ситцем окно.
Что за кошмар! Привидится же такое... Безголосая кукушка молча высунулась из часов, и он посмотрел на стрелки: семь. Надо вставать.
Рука сдернула висевшие на стуле тренировочные штаны. Авдеев нагнулся за ботинками и увидел вымазанные в земле ноги. Взгляд механически скользнул вправо: и простынь испачкана грязью. Да что же такое? Когда успел? Ночью в туалет не вставал. И нет привычки босыми ногами по двору шастать, вот лежат калоши и сапоги. Может, вечером, когда курил на веранде? Нет на веранде такой грязи. Он, хоть и живет один, порядок старается поддерживать.
Стирать придется. Авдеев сдернул грязные простыни с кровати и положил на стул. Жаль, нет жены... Стирать Авдеев не любил. Жениться тоже как-то не получалось. В деревне женщины по душе он не видел, знакомиться в городе не было времени. И потом, городским ведь квартиру подавай, не поедут они в деревню. А еще жила внутри Авдеева уверенность, что всему свое время, что он не хуже других, и простое человеческое счастье не обойдет его стороной. И потому жил, как живется, не форсируя событий.
На плите запел чайник. Авдеев налил чаю и закурил. Дурацкая привычка, а никак не бросить. Сколько раз собирался, но нет стимула. Ему казалось: он бросит, если захочет. В своей силе воли Авдеев не сомневался. Но - зачем? В отделе все курят, и ты как бы свой, не отделяешься от коллектива, дома тоже никому не мешаешь. В армии курили, чтобы пореже бывать в казарме, отвлечься от изматывающей рутины, был повод пообщаться, к тому же курящих меньше дергали по всяким мелочам. Куришь - значит, занят. Тогда многие курить начинали...
Последние события выбили его из колеи. И дело не в начальстве или беспомощности следствия. Авдеева преследовало чувство, что он может раскрыть это дело, что знает нечто, о чем не догадывается внимательный и умный Черемисин, что стоит лишь напрячься и вспомнить какую-то деталь...
Он допил чай, помыл посуду и вышел во двор. Размяться, что ли, дров пору-бить? Запасец был, но Авдееву нравился процесс, свежий запах расколотого дерева и приятная тяжесть топора. Он брал чурки, размахивался и колол одним ударом. Пи-лить не любил - долго и занудно, рубить - другое дело.
Когда куча дров выросла до вершины колоды, Авдеев остановился. Плечи на-лились тяжестью, ладони саднило. Надо же: мозоли натер! Увлекся. Плевать, заживет.
Загрузив дрова в поленницу, Авдеев умылся и присел отдохнуть. Мысли вернулись к работе. Выходной все же - а что делать? Не ящик же смотреть, тем более что ничего путного там все равно не показывают. Одни гладкие чиновничьи рожи, утверждающие, что в стране все хорошо и даже прекрасно, хотя глаза убеждают в обратном. Очередной президент дает очередные обещания, народ кричит ура и ждет перемен. Щас...
Иногда Авдееву хотелось бежать, уехать подальше, чтобы увидеть другую жизнь, заняться чем-то другим, более осмысленным и полезным. Куда? Кто тебя там ждет? - остужал разум. А здесь? Что останется здесь после меня, кому я все это оставлю, спрашивал Авдеев и не находил ответа.
Да, он мог уехать. Но... Раньше надо было. А сейчас что-то держало его здесь, может, могила матери, а может, глубоко затаившееся чувство долга перед землей, вскормившей и взрастившей его. И терпеливое ожидание лучшей доли, известное каждому русскому человеку.
Вот Сева. Жил, жизнь прожигал - его жизнь, имеет право. Имел. А смерть, вот она, рядом была. Наверно, знай люди время смерти, жили бы по-другому, другими бы стали. Лучше бы стали, наверно. Хотя это жестоко. Знать.
Эх, Сева, Сева... Что тебе понадобилось в Мокшах, кому ты перешел дорогу? Три смерти менее чем за месяц. Бомж, городской, и свой, деревенский. Нет ни мотива, ни логики в этих убийствах. Объединяет одно: все утоплены. И еще место преступления. Убийца выслеживал свои жертвы возле Мокш и топил. Топил, скорее всего, в озере - других водоемов поблизости нет. Севу нашли у озера рядом с идолом, остальных в Мокшах, в брошенных домах.
То есть, как говорилось в одном известном фильме: место встречи изменить нельзя! Преступник действует в Мокшах, и только там, он вполне может быть местным, хорошо знающим лес. Убитые были здоровыми людьми и могли за себя постоять. Виктор Ловкачев, говорят, занимался карате, а Сева без ножа в лес не ходил. Значит, убийца наверняка физически сильный человек. И нож Севе не помог.
Из своих, деревенских, Авдеев никого не подозревал. Мужики все правильные, да и в массе своей старики, не годившиеся на роль хитрого и сильного маньяка. Конечно, убийца мог приходить из других деревень, но Бурьяново было в два раза ближе к Мокшам, чем любая из них. К тому же, скажем, из Ракитино добраться до Мокш можно было, лишь переправившись через речку. Не абы какое препятствие, но все же... Авдеев побывал во всех окрестных деревнях, поговорил с людьми, но ничего нового не узнал. Да, лес - не город, он умеет хранить тайны.
Надо бы в магазин сходить, подумал он, в доме шаром покати. Хлеба, мяса и пряников купить. Авдеев любил пряники, мятные, с глазурью. Любовь к пряникам была родом из детства и, хоть вкус их менялся со временем, Авдеев всегда покупал их, добродушно посмеиваясь над своей слабостью. Он взял деньги и вышел из дому.
Выйдя за калитку, он увидел стоящего во дворе соседа.
- Здорово, Егорыч.
- Здоров, - буркнул старик.
- Чего не в настроении? Случилось что?
- Ничего. Кости ломит.
Авдеев подошел к забору:
- Может, врача вызвать? Лица на тебе нет. Могу в поликлинику отвезти.
- Не надо. Дело стариковское. Пройдет.
- Ну, смотри. Мне не трудно. А что у тебя с рукой?
- Порезал, - недовольно проговорил старик. - Что вы меня с этой рукой все дергаете? Следователь вон тоже спрашивал. Сначала про тебя, потом про руку.
- Черемисин?
- Да не знаю, как зовут его. Какая разница. Вон, Михалыч неделю назад ногу сломал, так его не спрашивают, что случилось! А ко мне привязались!
- Да не бухти, Егорыч, пустяки это. А что он спрашивал?
- Известно, что: что видел, что слышал.
Старик махнул рукой:
- Эх, знать бы раньше!
- Что?
- Как жизнь повернется, - невпопад сказал Егорыч. - Все ерунда, все пыль. Все, что делал - быльем поросло...
- Ну, хорошее-то останется, - сказал Авдеев. - Все, что сделал, что сказал хорошего - все останется. Мне мать так говорила.
Сосед закивал:
- Я твою мать хорошо знал, Слава. Так знал, как другие не знали. Хорошая была женщина. Но... Неудачливая была. Да.
Егорыч примолк и задумался. Да, дед Осинин был близок с матерью: они были соседями и дружили. Насколько близок - Авдеев не знал и знать не хотел, но перед смертью мать наказывала держаться Егорыча: он мол, свой, хороший человек, не выдаст, не продаст. Так и повелось. Друзьями они не стали, но Авдеев знал: дед и за домом присмотрит, и денег, если надо, даст, и поможет, чем сможет, хоть делом, хоть советом. Что говорить, он и участковым тут стал не без помощи Егорыча. Так говорила мать, а матери он верил, хотя в милицейскую школу поступал самостоятельно и по желанию.
- Как спишь-то, хорошо?
- Нормально. А что?
- А у меня бессонница, - пожаловался старик. - Сижу, в окно смотрю и думаю.
- О чем? - спросил Авдеев. Он не торопился свернуть разговор и уйти. Можно и поболтать со стариком, давно они не разговаривали. Соседи все-таки.
- О смерти. О чем еще старикам думать?
Авдеев смутился.
- Не такой уж ты старый, Егорыч. Какие твои годы?
А сам подумал: старый, старый ты, дедуля. Сколько годков тебе? Восемьдесят, не меньше. А выглядишь бодрячком, и по лесу идешь так, что не угонишься! Только давно мы с тобой в лес не ходили, когда там в последний раз - и не вспомнить.
- Большие, большие, Слава. Детей у меня нет, родственников тоже. Помру - никому ничего не оставлю, никто и слова доброго не скажет.
- Брось, Егорыч. Слушать тошно.
- Слушай, Слава, слушай, доведется, и у тебя так будет: ждешь в жизни чего-то, ждешь, время пришло - а тебе шиш в морду! Иди, говорят, гуляй.
Осинин глянул на участкового. Мрачно глянул, зло.
- Это кто ж тебе шиш? - спросил Авдеев. Резко спросил, жестко. – Кто?
Дед неожиданно рассмеялся:
- Никак, заступиться решил? Брось, парень. Я ж тебя просто спросил.
Не просто, подумал Авдеев. Что-то случилось. Егорыч не из тех, кто жалуется. Никогда старик не жаловался, сколько его помню.
Авдеев вернулся из магазина и занялся формой. Завтра на работу, надо привести ее в порядок.
Он достал из шкафа плечики с формой, взгляд тут же остановился на брюках, на заднем кармане которых не хватало пуговицы. Когда и где он ее потерял, Авдеев не помнил. Зато запомнил идиотское положение, в которое поставил себя перед Черемисиным. Надо ж так: на месте преступления найдена милицейская пуговица - и на его брюках как раз не хватает одной! Вот подстава! Опер так смотрел на него, не исключено, что подозревать начал. Да вот и дед говорил… Этого еще не хватало!
Авдеев открыл ящик стола, нашел кусочек подкладки с пришитым к ней запас-ными пуговицами, аккуратно срезал одну и стал пришивать к штанам.
В дверь постучали.
- Входи, - крикнул Авдеев и поднял голову.
На пороге стоял Горелов, пенсионер и общественник. В молодости Горелов служил, много ездил по стране, а, выйдя на пенсию, считал своим долгом просвещать каждого жителя Бурьяново в области государственной экономики и политики, из-за чего несознательные бурьяновцы неуемного старика сторонились и называли брехуном.
На сей раз Горелов был непохож на себя. Тих и смирен.
- Слава, - выдавил он с порога, - бабка Арефьева помирает, тебя зовет.
Авдеев поднялся.
- Меня?
- Тебя! - подтвердил Горелов. - Беги, Слава, она очень ждет!
Авдеев стал одеваться. Идти к умирающей в тренировочных штанах и майке нельзя.
- Быстрее, плоха она...
Авдеев не ответил. Быстро одеваясь, он гадал, что хочет от него умирающая Арефьева. Бабка древняя, живет здесь всю жизнь безвыездно, сто лет уж ей, наверно. Вот и пришел ее срок...
- Пошли!
Не дожидаясь Горелова, он припустил к дому бабки. Внутри находились несколько женщин и врач. Обменявшись с ним взглядом, Авдеев понял, что дни старухи сочтены. А может, и минуты...
Его провели к постели. Бабка Арефьева лежала на кровати у открытого окна. Через него в комнату лилась жизнь, пролетел шмель, веселые солнечные зайцы прыгали по стенам, а старуха лежала недвижно, закрыв глаза. Родственница, женщина лет тридцати, печальная, в накинутом на голову платке, кивнула участковому и вышла.
Авдеев вздохнул. Что сказать? О чем вообще говорить с человеком при смерти, как понять его, стоящего у края бездны, возврата из которой нет. Когда в больнице умирал дед, Авдеев помнил, как жадно он хватал пришедшего навестить внука за руку, словно хотел взять немножко силы и жизни. Как фронтовик, дошедший до Берлина, старался не выдать животного страха перед неизбежным концом, играл желваками на исхудавшем лице - а из закрытых глаз катились слезы...
Старуха открыла глаза:
- Пришел, Слава?
- Да, - выдавил Авдеев.
- Помираю я, - Арефьева говорила тихо, но внятно, ему даже не пришлось нагибаться или подходить ближе. - Хочу сказать, что знаю. Никто, кроме меня, уж не скажет...
Он замер.
- Ты мамку свою не вини, она все для тебя делала...
О чем она? Авдеева охватило беспокойство и предчувствие беды.
- Время было такое, тяжкое. Детки умирали. А мамка тебя спасла...
Она вспоминала шестидесятые. Авдеев знал: тогда в Бурьяново от неизвестной болезни умерло много детей. А он выжил. И хорошо помнил детство, в котором не с кем было играть. Школу, в которой из Бурьяново не училось ни одного ребенка. Почему так случилось? Он никогда не спрашивал себя об этом. Судьба. Ему повезло, и все.
- Она тебя в Мокши отнесла. Никто об этом не знал, только я. Я никому не сказала, а теперь хочу сказать...
Внутри разлился холод. Мокши! Причем тут Мокши?
Почти забытые образы всплывали, разрывая память на смутные, зыбкие лоску-ты. Лес. Осень. Тяжелые соленые капли на лице. Шум ветра, похожий на вздохи. Колодец с черной водой. Присутствие чего-то, чему он не знал названия. Страх. Слабость. Мать в брезентовом плаще на коленях, ее крик...
Старуха говорила, он вспоминал. Вспоминал то, что память услужливо задвинула в самый дальний и темный угол.
- Тебя отдали ей, - прошептала Арефьева. - Ты должен знать. Грех... Душу по-губишь. Господи, спаси... Уезжай отсюда, Слава, уходи скорей. Она придет за тобой... за душой твоей придет. Господи, прости.
Он молчал, жалея, что пришел сюда. Но слово было сказано.
Арефьева шевельнулась. Авдеев понял, что она хочет перекреститься - но не было сил. Руки ее уже не поднимались. Старуха бессвязно забормотала, потом закрыла глаза и утихла. Авдеев понял, что больше вряд ли что узнает.
- Спасибо, - хрипло сказал он умирающей и вышел, не глядя на людей.
- Ну, что там? - догнал его Горелов. Авдеев поднял голову:
- Что? Ничего. Все нормально.
- Покурим? - предложил пенсионер, доставая сигареты. - Доктор сказал: помрет...
- Что он знает, твой доктор! - резко ответил Авдеев. Рука, потянувшаяся к пачке, замерла в воздухе и опустилась. - Кто он такой, чтобы решать?
- Ну, ему виднее, - заметил Горелов. - Врач все-таки.
- Ничего он решить не может. Не потому, что не знает, а потому, что... права у него такого нет. Решать. Не людское это право - решать.
Авдеев взял-таки предложенную сигарету, сунул руку в карман, но зажигалки не нашел. Дома, что ли, оставил?
Старик щелкнул своей. Авдеев прикурил, нервно затягиваясь. Он не хотел, чтобы кто-нибудь сейчас видел его лицо, но убежать не мог. Раздражало, что Горелов внимательно наблюдал за ним. Вот прилипала.
Он бросил бычок в канаву. Нет, не успокаивает курение. По крайней мере, сейчас. Ему уже не было жаль Арефьеву. Внутри темной липкой громадой нарастал страх.
Мало того, что на работе косятся: мол, у этого на участке труп за трупом, и все "висяки", и начальство рычит - так и совесть покоя не дает. Ведь мой участок, столько лет под контролем, все спокойно. Было. Кто, кто все это делает?

Коряво немного.

А страсти накаляются

Да, похоже на то. Ух, что будет...

Максу не разрешали видеться с сестрой. Врач ссылался на лечение, необходимые процедуры и просьбу милиции ограничить общение пациентки Красновой с кем бы то ни было.
- Я не кто-то там, я ее брат! - возмущался Максим.
- Нельзя, - отвечали ему.
Максим позвонил Черемисину и попросил помочь. Опер выслушал:
- А зачем тебе с ней говорить?
- Как зачем?!
- Не горячись, Максим. Я тебе как мужчина мужчине говорю, без обид: зачем? Ты ведь понимаешь, что с сестрой что-то не в порядке - так пусть лечится. Не надо мешать.
- От чего лечится? Что эти врачи знают?
- Ты, конечно, знаешь больше, - невозможно было понять, ерничал опер или говорил серьезно. - И что? Ты говорил об этом со Светланой - помогло это ей? Мак-сим, ты сам веришь в свою Мокошь?
- Я не знаю. Я только хочу помочь сестре.
- Если хочешь помочь, узнай, кто с ней встречается. Это действительно ей по-может. И тебе.
- И вам?
- И мне, - спокойно ответил Черемисин.
- Я попробую узнать.
В трубке повисло молчание.
- Я не хочу, чтобы она уходила туда, - проговорил Максим. - И не хочу, чтобы с ней что-то случилось.
Они встретились у больницы. Вадим решительно прошел в холл и остановился у регистратуры. Предъявив удостоверение и обаяние, Черемисин добился немедленной встречи с главврачом. Максим остался в коридоре и, волнуясь, отколупывал потрескавшуюся краску с оконных рам.
Черемисин вернулся быстро.
- У тебя есть полчаса.
- Спасибо вам.
- Второй этаж, палата семнадцать. Я подожду тут. Иди.
Медсестра с неприятным маслянистым взглядом открыла палату. Максим шаг-нул внутрь.
- Это я, Света.
Сестра стояла у окна. Обернулась, услышав его голос. Улыбнулась:
- Привет. Я по тебе соскучилась. Как ты, Максим? Как мама, папа?
- Привет. Нормально. Я...
- Уговаривать пришел? - безошибочно определила Светлана.
В комнате витал душный запах лекарств, боли и страха. Не ее страха - Макс видел, что сестра ничуть не напугана и спокойна – а того, что видели эти стены за много лет.
- Как ты здесь? - спросил он, волнуясь. Ему было не по себе от этого места, он не мог поверить, что его сестра здесь, среди психов и идиотов…
- Как птица в клетке, - сказала она, и Макс не нашел, что ответить. В светлой больничной пижаме сестра и впрямь выглядела странной, невесть как попавшей сюда птицей.
- Тебя тут не обижают?
- Нет, все хорошо, сказала она. - Ничего, это ненадолго. Я потерплю. Максимка, пойдем со мной?
- Куда, Света?
- Ты знаешь, куда.
Он вздохнул:
- Нет.
Светлана улыбнулась. Ее улыбка, светлая и радостная, так не вязалась с этими тошными зелеными стенами, что Максиму подумалось: ее здесь не удержать. Не будет она здесь.
- Возьми меня за руку, - попросила она. Макс взял. Теплая ладошка сестры перехватила его пальцы, перебирала и гладила их.
- Тебе нечего бояться. Она считает тебя другом, а это много значит! Ты не представляешь, как много!
- С чего ей меня другом считать?
- Немногие знают ее. И лишь избранные могут узнать. Ты - можешь.
- Я – избранный?
- Да. Я просила Хозяйку, и она согласилась. Сказала, что ты можешь прийти к ней, если захочешь. Идем!
Пальцы Максима сжались в кулак.
- Мне страшно за тебя, Света, - сказал он.
- Это зря. Мне не страшно, Максимка. Я хочу уйти к ней, и я уйду.
- Я не пущу тебя! - сказал Макс.
- Думаешь, сможешь удержать? - Света улыбнулась. - Никто меня не удержит. Ушла раз, уйду и другой. Не бойся, больше просить тебя не стану. Никого не стану. Мокошь поможет мне.
Сестра говорила так естественно и спокойно, что у Макса пересохло в горле. Неужели сбежит, и ее ничто не остановит? Почему она так уверена? Здесь решетки на окнах, замки на дверях, персонал.
- Ее сила растет, ее время близится, - словно бы в задумчивости произнесла она.
- О чем ты, Света?
- Я уйду к ней навсегда, Максим. Понимаешь? Навсегда! Идем со мной! - она протянула пальцы, безошибочно схватив брата за руку. - Мокошь примет тебя. Она открыла тебе то, что дано видеть не каждому, пойми. И не каждому позволяет прийти к ней. Это честь, Макс, и это жизнь, прекрасная, которой мы не видели. Ведь ты помнишь, что видел тогда, помнишь?
Максим помнил. Он никогда не забудет того, что видел в заброшенном доме. Словно краешек занавеса приподнялся, и полумрак дома разорвало сияние леса. Леса, который бывает лишь во сне! Но он помнил и тех существ...
- Мы живем здесь, Света, и должны оставаться здесь, понимаешь! Это - наш мир, мой и твой! Прошу: не надо никуда уходить!
Она покачала головой:
- Это не мой мир. Я не хочу здесь оставаться, Макс. Разве человек не может быть там, где ему нравится - ведь это и есть счастье! А ты хочешь меня удержать? Никто не может отнять у меня счастье!
Она выкрикнула последние слова так, что Максим не посмел возразить, и в нем впервые возникло сомнение. Когда человек так верит... Но ведь можно же ошибиться, можно?!
- Ведь я была там, Максим, я видела... Ты видел – а я была там! Там так прекрасно! Все по-другому. Нет машин, этих домов, зато какой лес, чудесные звери и птицы!
- Тебе все это казалось, привиделось... - Макс сам себе не верил. Да, портал или вход в иной мир в Мокшах, несомненно, есть. Иначе многого, слишком многого не объяснить. Он видел такое, что расскажи здешним врачам - вмиг окажешься в палате по соседству.
- Не казалось. И тебе не казалось. Твои глаза видели - почему ты не веришь им? Я живу во тьме, я не вижу - но ведь не говорю, что этого мира нет! Его видишь ты, видят другие. Верь своим глазам! Этот мир есть, но есть и другие!
Максим запнулся. Надо что-то придумать, надо ее отговорить!
- Наш мир создан для нас, Света. Мы должны жить в нем, здесь, а не где-то еще!
- Нет, Макс. Мы не можем выбрать мир, значит, мир выбирает нас. Идем, Макс, ты не пожалеешь! - ее ладонь прошлась по его щеке. - Ты боишься?
- Боюсь, - признался Макс. - Я бы еще поверил тебе, но не верю ей.
Светлана прижала руки к груди:
- Не говори так! Мокошь добрая, Максим. Ты видел ее и слышал. Она любит меня и тебя не обидит. Но ты должен верить ей. Без веры она не примет. Никого не примет.
Света повернула голову, прислушиваясь к звукам за окном. Макс молчал.
- Нет, это не мой мир, - сказала она. - Эти звуки, запахи... отвратительны. Знаешь, сейчас я думаю: появись у меня зрение, я все равно не осталась бы здесь.
- Все это только чувства. Сегодня ты чувствуешь одно, завтра - другое. Настроение меняется. Наш мир не так плох, он совсем неплох, Света! Знаешь, как философы говорят: не пробуй изменить мир - измени себя. Привыкни, научись видеть хорошее...
Ему казалось: сестра его слушает. Макс вздохнул и продолжил с удвоенной энергией:
- Ты о маме с папой подумала? Мокошь тебя любит - а они, думаешь, нет? Ты понимаешь, что с ними будет, если ты исчезнешь?
- Макс, - голос Светланы изменился. - Я хочу быть счастливой, и буду. Нельзя отнять право быть счастливым, Макс. Меня там любят и ждут.
- Кто ждет? Эта Мокошь? Эти жуткие пауки?
Света улыбнулась:
- Нет. Любимый.
Максим вспомнил, о чем говорили менты и шептались, думая, что он не слышит, родители. Ну, вот и шанс узнать. Ему нужно имя, его имя, ведь этот человек может быть убийцей, а если так, опасность грозит и ей.
- Он из нашего мира или...
- Да, он отсюда, - подтвердила она, - но с рожденья принадлежит ей. Он избран для меня, а я для него, и мы вместе уйдем туда.
Вместе с убийцей!?
- Света... - он запнулся, неловко обнял сестру. - Понимаешь... Тебя обманывают, Света. Этот человек пользуется тем, что ты не видишь! Ты не можешь, не должна ему доверять! Кто это, скажи, я поговорю с ним. Где он живет, откуда приходит?
- Он любит меня, - покачала головой Светлана. – Он не сделает мне плохо.
И никому не сделает.
Ее лицо словно осветилось изнутри. Такой счастливой Макс ее еще не видел.
В дверь просунулась фигура в белом халате:
- Заканчивайте, пожалуйста.
- Сейчас, сейчас, - Максим кивнул и повернулся к сестре.
- Дай мне встретиться с ним! Я ведь твой брат, я волнуюсь за тебя.
- Не спрашивай, я не знаю, откуда он приходит, Макс, - улыбнулась Света.
- Но ведь имя его ты знаешь! Скажи мне имя.
- Всеслав.
Макс выпрямился. Так.
- А фамилия? - Его голос дрогнул.
- Не знаю. Какая разница? Мне нужен он, а не фамилия.
- Ладно. Мне надо идти...
Максим сжал руку сестры.
- Света!
- Все решено, Максим.
- Тобой или ей? – раздраженно спросил он.
- Нами, - улыбнулась она. - Все будет хорошо, Макс.
- Я боюсь за тебя, понимаешь?
- Не стоит, - ее рука легла на его плечо. - Это мой мир, в нем светло, и я рада, что ухожу.

Затянутый диалог. Информации ноль, одни сюси-пуси.