именно так

Был у меня друг еще по универу, не разлей водой. Всем делились. Потом пути разошлись. Гена Акимов, прекрасный поэт, проверьте на Стихи.ру
Год примерно назад пишет: нужны деньги, сто пяйсат долларов.
Как-нибудь вышлю, говорю.В чем проблена?
Нет, сейчас-сейчас нужны. сегодня. Вышли по этому (забыл, как эта хирня называется). А, Форекс.
Выслал, друг получил. Даже назвал благодетелем.
Далее у нас образовался бизнес.
- Миша, есть у тебя пластинки?
- Конечно, сплошь экслюзив.
Действительно, собирал пластинки, редкие, пока не впал в кому. Тысячи. А когда был в коме, выпало море снега, а потом он вдруг разом потаял. Все подвалы затопило и мои пластинки на две трети залило. Потом плакал и выкидывал их.
На этом и отказался от своего коллекционированья.
Выслал Геннадию пластинок на 20 кг. А потом вдруг молчок от него.
Через пару месяцев пишет:
- Миша, открою тебе страшную тайну. Все, кроме тебя, от меня отвернулись, даже жена и дети. Потому что я игрок. Я все проигрываю. И твои деньги проиграл.
Через 2 месяца пишет:
- Не наводи на меня порчу. У меня выявился геморрой, ходить не могу. Плюс кусают дворовые собаки.
Это не я, Но проверьте - правда хороший поэт.

Я вообще не понимаю, при чем тут АББА Березы. Вы бы еще Прохорова с его ё-мобилем вспомнили. Это разные совершенно вещи. Не интересен проект, так и не участвуйте - никто же не заставляет. Зачем этим бравировать?

Мне следует отчитываться перед вами в своих поступках? С какой стати?

Ра, вы высказали свое мнение. Я - свое. Никто ни перед кем не отчитывался.

Поэтому только отдаю. Если кто обещает отдать- отдай кому будет нужнее. просто по жизни также были истории,что не отдают. Вот и пришел к такому. Потом пришло понимание," дающему воздастся". Понять понял, но материально пока не подкреплено, но не отчаиваюсь, хотя худею.

Видите, Альберт, все чуть сложнее.
Друг должен мне примерно 500 долларов, а если рассматривать долг как бизмес, то и тыщу.
Сказал бы, что ограбили его по дороге на почту, забыл бы и про долг, Не умру я без этих денег.
Беда-то в том, что за эту тыщу он будет лишние годы в аду гореть. Уже у него геморрой, уже собаки кусают. А я ведь этого не хочу. Гена, верни деньги и попроси их снова. Как пмощь, например. Пошлю.

Снова стоптаны летние тапки, вслед за счастьем кочуют клесты,
Исхудавшие тонкие лапки бахромой прикрывают кусты.
Не продлить предзакатного часа, он достался спешащим часам.
Благодати медового Спаса понапрасну текут по усам.
Под спокойным торжественным солнцем драгоценные листья горят -
Только золотом этих червонцев не откупишься от сентября,
От дождя, от промозглого ветра, от сосущей осенней тоски...

Как цветок, что остался без света, я теряю свои лепестки.

Работа идет и у того и у этого. Проблемы дающего- воспитание духа путем нейтрализации жабы собственной и минимум наплевательства на должника. Всё в жизни дается именно для воспитания, обучения. Быть обеспеченным и переживать за штуку баксов это привязка на одном уровне.

Тонну, что ли? о_0

Да, много таких.

А я о чем. Но нет-нет, ничего общего, ога.

Перечитал себя. Талант, блин. Это что, я написал? Ни за что не поверю. Может Мануил или этот, как его, Фрост или Пеникс.


Встреча с сокурсницей в дурке

Итак, мы везем ее и везем. Вот уже целые полчаса, чтобы сдать по прибытию в психиатричку. Она молодая женщина, всего на год или два старше меня. Или на столько же моложе. Мне самому пока еще нет и двадцати, потому совершенно не разбираюсь в чужих возрастах.
На мне плохо выглаженный медицинский халат: видно, что женщины из прачечной хорошенько в этот день поленились. Халат все же в рабочем состоянии, выглядит белоснежным, основательно прокрахмаленным - почти до хруста, до монументальной стойкости. Пуговицы давно потеряли форму: напрочь сожжены утюгом. Я пытаюсь модничать даже и в такой одежде: намеренно застегиваю халат лишь на две средние пуговицы. Подобный стиль не одобряется нашей администрацией, но, с другой стороны, формально и не запрещен, в правилах об этом не сказано ни слова. Воспринимается как легкая небрежность в ношении форменной одежды, которая никого не задевает и мало кем замечается. Или же попросту прощается. Всегда можно, если что, сослаться на испорченные глажкой пуговицы, сказать, что они не желают влезать в петли. Однако даже и в таких оправданиях, как правило, нет нужды: без всяких объяснений мне разрешается и потакается многое. Практически все.
На станцию скорой я попал благодаря советам и протекции своей мамы. В прошлом она хирург онкологического диспанцера, но к тому времени уже много лет как перешла на скорую: работать здесь ей казалось легче, несмотря на ночные смены. Нас редко посылали на вызовы вместе, чего я и сам никогда не желал: усматривал в том несоответствие как с рабочей, так и семейной этикой. Да и всегда, сколько помнится, стремился избегать излишней опеки с родительской стороны.
Когда на нашей станции впервые начали набирать работников в психиатрические бригады, мама, по моей просьбе, шепнула за меня словечко главному врачу. Тут же я был зачислен санитаром в одну из бригад, попасть куда поначалу мечтали многие, даже кое-кто из женщин, усматривая в работе сплошные преимущества, нисколько не представляя, что подобная работа в действительности может оказаться тяжелой и опасной. Всего бригад было организовано четыре, они были посуточными, сменными, и состояли, кроме санитаров, вроде меня, также из врачей, фельдшеров и водителей.
В психиатрических бригадах платили чуть больше обычного за специфичность выполняемой работы (за риск, за возможность физически пострадать), и уже одно это было неплохо. Однако подлинные преимущества работы в бригадах заключались в другом: хотя бы и в том, что начальство, трепетно дорожа своими бригадными работниками, в обход общих правил предоставило нам отдельную комнату для отдыха, причем надежно запирающуюся на замок. Машину в пользование нам выдали совершенно новый "Уаз", хорошо отапливаемый, не приходилось уже больше мерзнуть в салоне зимой. Всем членам бригад, включая и меня, самого скромного санитара, предоставлялась полная свобода действий во время выездов: нам позволялось использовать любую сложившуюся ситуацию по собственному усмотрению. Серьезным минусом нашей работы оставался постоянный риск для жизни, а на некоторые вызовы мы выезжали не иначе, как в сопровождении наряда милиции.
Молодая женщина, которую мы столь трепетно сопровождаем в больницу, в самом деле очень нездорова. Уже при кратком опросе ее родителей выясняется, что больна она давно, еще с ранних школьных лет. Она и сама все это прекрасно сознает, когда временами приходит в себя, и в такие минуты выглядит виноватой и ведет себя так же. В наши руки ее бережно передают уже упомянутые родители: немолодая пара лет предположительно под пятьдесят, простые скромные люди. С виду полностью растерянные, хотя давно уже, по хорошо изученным ими приметам, научились безошибочно распознавать, когда к их дочери в очередной раз приближается болезнь.
Врач нашей бригады, грубоватый краснолицый здоровяк, опрашивает родителей женщины с обычной своей равнодушной ленцой. Задает им с десяток стандартных, совершенно пустых вопросов, наперед зная, что не нам придется заниматься больной, иначе бы спрашивал совсем другое. Все сколько-нибудь важное из услышанного долговязый рябой фельдшер записывает в общую школьную тетрадь, им самим старательно разлинованную. Я тем временем слежу, чтобы женщина не совершила ничего опасного как для себя, так и по отношению к окружающим. Не попыталась бежать, ткнуть кому-нибудь из нас в глаз своими маникюрными ножничками.
Заканчивая общий опрос, врач проформы ради обращается к больной, хотя ему достаточно уже и того, что он знает от родителей: молодой женщине в последнее время чудятся незнакомые резкие запахи; неизвестным образом они проникают в ее комнату сквозь стены с соседней квартирой. Сама женщина ведет себя совершенно спокойно: давно уже привыкла к тому, что два-три раза в год ей приходится какое-то время отлеживаться в психиатричке, чтобы поправить здоровье; месяц, как правило, реже - два.
Нас здесь, в тесной гостиной комнате, трое взрослых представительных мужчин в халатах, и все мы, каждый по-своему, приходимся ей по вкусу. Но лишь в одного из нас она безнадежно влюблена с первого же взгляда. Она совершенно не пытается бежать или как-то еще противиться, просит лишь дать ей немного времени, чтобы привести себя в порядок. Мы уважительно отходим в сторону и наблюдаем, как женщина накладывает на веки тени всего двумя резкими мазками: справа налево да слева направо. Такими же скорыми движениями подрисовывает губы. При нас же и переодевается без особого смущения, прекрасно понимая, что вряд ли когда еще ей удастся показать себя перед такой необычной бригадой. В последний момент театрально сцепляет руки вместе, изображая тем сцену прощания с домом.
Из подъезда мы с ней выходим рука об руку, точно новоиспеченная супружеская пара, и со стороны наверняка выглядим очень трогательно. На мне по-прежнему белоснежный халат, который торжественно хрустит при каждом движении. На женщине легкое цветастое платье из ситца, оно нескромно льнет к ее пышным бедрам. В качестве свидетелей нас по пятам сопровождают врач и рябой фельдшер. Водитель у нас расторопный: распахивает перед нами дверь в салон, и женщина, опираясь на выставленный мною локоть, проворно забирается в фургон. Через минуту-другую мы трогаемся с места.
Ехать нам до психиатрички, если без всякой спешки, не больше получаса. В дороге мы с женщиной не скучаем и свободно переговариваемся, причем говорит все больше она: задает вопросы, а я лишь отвечаю на них. На двух передних сиденьях о чем-то бурно рассуждают водитель с врачом, но нам этого не слышно: они отделены от нас стальной перегородкой и раздвижным окошком из прочного стекла. На боковом сиденье вытянул свои журавлиные ноги фельдшер, делает вид, что наш разговор ему безразличен, но все же прислушивается к нам. Время от времени поворачивает голову в мою сторону и кидает ту или иную реплику, но в основном ведет себя так, точно общение с пациенткой составляет часть моей работы.
Уже на подъезде к городу мы получаем по рации новый вызов, причем он срочный. Стало быть, как только доставим пациентку в больницу и сдадим в руки персонала, нашей бригаде тотчас же предстоит ехать дальше. На самом деле, мне нечего больше рассказывать об этой женщине, кроме разве того, что мы с ней тепло расстались и больше не виделись. Врач с фельдшером проводили ее в приемную, тогда как сам я, с их согласия, остался у входного крыльца, чтобы наскоро выкурить сигарету.
Молодая женщина еще не успела раствориться в моей памяти, как, взявшаяся откуда-то из тени деревьев, ко мне приблизилась робкая женская фигура в домашнем махровом халате. Мне даже и вспоминать ничего не пришлось, потому что девушку я узнал сразу, вот только никак не мог припомнить ее имени. Выяснилось в разговоре, что она признала меня первой, еще издалека, преодолела естественную робость и решилась подойти. Она заметно располнела и совершенно распустила себя внешне: волосы ее были наскоро собраны на затылке в небрежный пучок, ноги удобно покоились в теплых тапочках и шерстяных носках, подтянутых до середины икр.
Не так давно, всего год назад, мы вместе обучались на филологов, в одной факультетной группе. Ее привели к нам и представили как новую студентку прямо посреди второго курса, когда и сами группы, и отношения между согрупниками давно уже прочно сложились. Все ее попытки завязать с кем-нибудь из нас хотя бы подобие дружбы неизменно проваливались - во многом благодаря ее скверному характеру, хотя были среди нас студенты с характерами намного вздорнее. И потому, подогреваемая обидой, она объявила всему курсу самую настоящую войну. Не проходило дня, чтобы она не повздорила с кем- то, не устроила скандал, причем война распространялась не только на сокурсников, но и на некоторых, оказавшихся ей в чем-то неудобными, преподавателей. Самое невероятное заключалось в том, что все поступки легко сходили ей с рук. Замечу справедливости ради, что не было у меня с ней ни единого конфликта, а если даже и были, то они никак не вспоминаются.
- Вот мы и снова встретились,- сказала она тихим голосом, до краев наполненным теплой женской грустью; сказала так, точно разом выдохнула из себя все, что долгие годы грузом сидело в ней; раскрыла передо мной глубоко запрятанную в себе тайну.- На этот раз в дурнушке. Мне свою учебу ни за что не осилить, никак не потянуть: каждую весну месяц или два отдыхаю в этих блаженных местах.
Она вдруг придвинулась ко мне, прижалась грудью, слегка приобняла, словно я был ей родимым человеком. Мне даже показалось, что она тихонечко, незаметно рыдает. Да я и сам почти рыдал от собственной доброты к ней, стоя рядом, в белоснежном халате, с зажатой во рту сигаретой.
А спустя год с небольшим я и сам разгуливал по тем же аллеям в выцветшем от бесконечных стирок больничном халате. И считаю, что счастливо еще отделался за свои проступки, потому что выбор на тот момент у меня был невелик: отправиться на два-три года в тюрьму или походить месяц-другой в сумасшедших. Я проявил благоразумие и выбрал второй вариант, ведь обвинялся ни в чем ином, как в дерзкой попытке ограбить итальянское посольство в Москве. Вместе со своим приятелем Мосичем, который в дальнейшем станет на недолгое время любовником моей первой жены; они даже попробуют создать нелепое подобие семьи.
Но об этом я расскажу позже, если только не решу умолчать: и без того есть, чем поделиться.

Это была образность, писатель.

Я понял, что не дошли еще до Гудвина...

Никогда не понимал эту пословицу. Настоящий друг обязательно вернёт, а если не сможет, то его вполне можно простить.
Если дружба рушится из-за денег, то это фальшивая дружба.
Уместнее было бы написать: хочешь проверить друга - займи ему денег.

Видно, что вы с этим по-настоящему не сталкивались.
Я и прекрсного друга потерял. Дочь потерял. Жену чуть не потерял - неделю уже не было секса.
Графа потерял.
А все из-за денег.

Видно, я проще отношусь к деньгам и не переживаю, если приходится с ними расстаться.

Может и так. Но есть и другие варианты. Может у вас просто нет денек? Из-за которых все проблемы...

Проблемы не в деньгах, Мишка, проблемы всегда только в людях.

Нет у нас такого крема, Сочинитель. Завидую Вам.


Ошибаетесь, Аптекарь. Я вам тысячу примеров приведу, как приличные люди прокалывались при непривычных обстоятельствах.
В моем случае все началось с сущей фигни. Дочь съезжала от мужа и ей нуххно было заплатить депозит за новую квартиру в 12 тыщ долларов.
Жена сказала: Миш, дай ей денег, зачем ей платить за заем в банк.
Дал.
Ругань произошла из-за того, что дочка медленно отдавала долг. Мне было все равно, но жена подняла скандал. В итоге психанул, сказал, что нет никакого долга. Подарил дочке 10 тыщ баков, столько же сыну.
Но дочка вдруг вспомнила все. Датские родственники все такие нежные, а я, блин, бандит.
Чем ты хвалишься, папа? Что в тюрьме здесь сидел? Что самолет чуть не захватил в России? Что тебя арестовали в итальянском посольстве? Может тебе чем-то хорошим похвалиться?
Примерно такие дела.

Хм, а вы разве занимали мне денег? Не было такого!
Наглая ложь!

Вот и Графа потерял. А все деньги.
Монка бы еще не потерять.

В Вашем случае проблема как раз не в деньгах... Если Вы этого не понимаете, то мне жаль Вашу семью.
Хотя... судя по всему, вы друг друга стоите.

А всё Ваша мелочность и неумение держать слово.