в борьбе - тесный контакт, спортивный дух и жажда победы

Я? Нет. Это была ирония...

Пот, сопли и желание порвать.

- Одну минутку, - вмешался я. - У Константина Константиновича
девяносто четыре родителя пяти различных полов, девяносто шесть
собрачников четырех различных полов, двести семь детей пяти различных
полов и триста девяносто шесть соутробцев пяти различных полов.
Эффект моего сообщения превзошел все ожидания. Лавр Федотович в
полном замешательстве взял бинокль и поднес его ко рту. Хлебовводов
беспрерывно облизывался. Фарфуркис яростно листал записную книжку.
На Выбегаллу надеяться не приходилось, и я готовился к генеральному
сражению - углублял траншеи до полного профиля, минировал танкоопасные
направления, оборудовал отсечные позиции. Погреба ломились от боеприпасов,
артиллеристы застыли у орудий, пехоте было выдано по чарке водки. Эх,
ребят со мной не было! Не было у меня резерва Главного Командования, был я
один.
Тишина тянулась, набухала грозой, насыщалась электричеством, и рука
моя уже легла на телефонную трубку - я готов был скомандовать упреждающий
атомный удар, - однако все это ожидание рева, грохота, лязга окончилось
пшиком. Хлебовводов вдруг осклабился, наклонился к уху Лавра Федотовича и
принялся что-то нашептывать ему, бегая по углам замаслившимися глазками.
Лавр Федотович опустил обслюненный бинокль, прикрылся ладонью и произнес
дрогнувшим голосом:
- Продолжайте докладывать, товарищ Зубо.

А я про межполовую

Это че за бойкий хунвейбин?

А как бы в таком случае могли выглядеть войны борьба полов?

Ээээ, батенька, там не борьба там - охота. Есть такой цветочек росянка, красивый нежный и приятно пахнет... для му...
А потом лепестки закрываются.

Cristobal Junta, познакомьтесь. Этот человек (ой, простите, Бог, конечно) будет наматывать кишки авторов на рога.

мне он кажется неплохим сам по себе (ну как неловко слепленная баба из пластилина - и толку от нее нет, а все равно забавно).

Что ж вы мелочитесь - "из пластилина". Давайте уж сразу из ребра...

Из ребра - это к Ра

Давайте уж сразу из ребра...

Из вашего ребра можем сделать Полуостин, например.

... у него было как раз то, что нужно для спасения бумагомарателю. Был первозданный взгляд, схожий со стрелой, бьющей добычу с высоты. Была созидательная, каждый день поутру обновляющаяся наивность, позволявшая видеть все неизменно впервые, давая девственную чистоту повседневным вечным стихиям – воздуху, морю, огню, женщине, хлебу. Были уверенность руки, свежесть чувства, мужество обманывать собственную душу. Наконец, был святой смех, звонко брызжущий из глубокого источника, более глубокого, чем нутро человеческое, который спасительно бил в критические минуты из старческой груди Зорбаса, бил, способный ниспровергнуть – и ниспровергавший! – все заграждения – мораль, религию, родину, которые возвел вокруг себя злополучный испуганный человек, чтобы, спотыкаясь, влачить свою жалкую жизнь.

Когда я думаю о том, какой пищей питали меня столько лет книги и учителя, насыщая мою изголодавшуюся душу, и каким львиным мозгом накормил меня всего за несколько месяцев Зорбас, гнев и печаль овладевают мною. В силу некоей случайности, жизнь моя оказалась загублена. Я слишком поздно встретился с этим «старцем», когда то, что еще могло быть спасено во мне, было уже незначительно. Великого поворота, полной фронтальной перемены, «сожжения» и «обновления» не произошло – было слишком поздно. Так вот, вместо того чтобы стать высоким, направляющим образцом моей жизни, Зорбас, к сожалению, оказался низведен до литературного сюжета, ради которого я измарал еще некоторое количество бумаги.

Эта печальная привилегия делать из жизни искусство для многих плотоядных душ оказывается гибельной. Ибо таким образом, найдя себе выход, могучая страсть вырывается из груди, и душе становится легче: она уже не тяготится и не испытывает потребности схватиться грудь на грудь, очутившись между жизнью и действием, но испытывает радость, видя, как ее могучая страсть извивается и растворяется в воздухе, словно кольца дыма.

Душа испытывает не только радость, но и гордость, полагая, что свершила великое деяние, якобы претворяя преходящий миг, единственный и ничем не заменимый, обладающий плотью и кровью в беспредельном времени, в миг вечный. Так вот, состоящий из плоти и кости Зорбас был низведен моими руками до бумаги и чернил. Я вовсе не желал того и даже более – желал совсем противоположного, но внутри меня начал выкристаллизовываться миф о Зорбасе. Внутри меня начал совершаться чудодейственный труд: поначалу это было некое музыкальное смятение, лихорадочное наслаждение и недовольство, словно в кровь мою попало инородное тело и организм пытался совладать с ним – ассимилировать и поглотить его. Вокруг этого ядра стали стремительно круговращаться слова, обволакивая его и питая, словно эмбрион. Смутные воспоминания укреплялись, поднимались погрузившиеся на дно радости и горести, жизнь перемещалась в более легкие воздушные сферы, Зорбас становился сказкой.

Я еще не знал, какую форму придать этой сказке о Зорбасе – романа, песни, запутанного фантастического повествования «Тысячи и одной ночи» – или же сжато и сухо передать те беседы, которые он вел со мною на побережье Крита, где мы прожили шесть месяцев, роя землю якобы в поисках лигнита. Оба мы прекрасно знали, что эта практическая цель была поставлена нами только для того, чтобы пустить людям пыль в глаза: каждый день мы с нетерпением ждали заката солнца, когда рабочие уйдут отдыхать, а мы вдвоем устроимся на песке, чтобы есть вкусную сельскую еду, пить терпкое критское вино и беседовать.

Я говорил мало, да и что может сказать «интеллектуал» Дракону? [1] Я слушал рассказы Зорбаса о его селе на склонах Олимпа, о снегах, волках и комитадзисах [2] , о святой Софии, лигните, магнезите, женщинах, Боге, родине и смерти, и вдруг, когда ему становилось уже тесно в словах, Зорбас вскакивал и пускался в пляс на крупной прибрежной гальке.

Крепкий, стройный, костлявый, с неизменно поднятой высоко головой, с совсем круглыми, как у птицы, глазами, он плясал, взвизгивая и ударяя своими загрубевшими стопами о берег, так что морские брызги летели мне в лицо.

Если бы я послушался его слов – не слов, а крика! – жизнь моя обрела бы ценность. Я пережил бы кровью, плотью и костью то, о чем в дурмане рассуждаю теперь, царапая пером бумагу. Но я не отважился. Я смотрел, как Зорбас, издавая ржание, танцует среди ночи, призывая меня тоже вырваться из своего удобного панциря благоразумия и привычки и отправиться вместе с ним в Великое Путешествие без возврата. Но я только зябко вздрагивал и оставался на месте.

В жизни мне много раз пришлось испытывать стыд, когда я ловил собственную душу на мысли, что она не смеет сделать то, к чему призывало величайшее сумасбродство, которое и есть сущность жизни. Но никогда и ни перед кем мне не было стыдно за душу мою так, как перед Зорбасом...

Возможно, вот тут, мне так кажется, в художественной форме изложены требования к участникам конкурса...
Никос Казандзакис. Невероятные похождения Алексиса Зорбаса

... у него было как раз то, что нужно для спасения бумагомарателю. Был первозданный взгляд, схожий со стрелой, бьющей добычу с высоты. Была созидательная, каждый день поутру обновляющаяся наивность, позволявшая видеть все неизменно впервые, давая девственную чистоту повседневным вечным стихиям – воздуху, морю, огню, женщине, хлебу. Были уверенность руки, свежесть чувства, мужество обманывать собственную душу. Наконец, был святой смех, звонко брызжущий из глубокого источника, более глубокого, чем нутро человеческое, который спасительно бил в критические минуты из старческой груди Зорбаса, бил, способный ниспровергнуть – и ниспровергавший! – все заграждения – мораль, религию, родину, которые возвел вокруг себя злополучный испуганный человек, чтобы, спотыкаясь, влачить свою жалкую жизнь.

Хороший пример для иллюстрации текста вне динамики.
Автор долго "хохмит" и когда-нибудь осчастливит необычайным.
Самых терпеливых.

Хороший пример для иллюстрации текста вне динамики.
Автор долго "хохмит" и когда-нибудь осчастливит необычайным.
Самых терпеливых.

Конкурсные будни (критики и анонимный автор):

Нелёгкая у кого-то жизнь. И там дедовщина свирепствует.