каждый автор фэнтези должен написать фанфик о Конане...
я решил пойти издалека и написать фанфик об отце Конана.
тем, кто патологически не переносит "конину" я бы не советовал закрывать тему не читая, потому что в "Болоте мертвых" я ориентировался на более мрачные и суровые формы фэнтези, чем то, что обычно выпускали под цветастыми обложками с названием "Конан и ...."
Геммела тут больше чем Мартьянова.
как известно сам Говард ничего не писал о Киммерии, только разбросав намеки в различных произведениях. Поэтому мне пришлось слепить микс из старой Шотландии и Скандинавии, добавив кое-чего из других произведений Говарда.
насколько убедительно получилось - судить конечно, вам, собратья по перу.

Пролог.
За тысячу лет до настоящего.
Каррах шел по снежной крупе босыми ногами. Он был почти обнажен, ледяной ветер, налетающий с нагорий хлестал его тело, прикрытое лишь узкой полосой набедренной повязки. Но из-за выпитого зелья и из-за невероятного напряжения нервов, он почти не обращал внимания на холод.
Зима еще не вступила в свои права, вчера была ночь Самайна, но в холодном, неприветливом краю на северо-востоке Киммерии уже шел снег, и схватывались льдом озерца и реки.
Каррах шел еле различимой тропой, минуя уродливые каменные изваяния, в которых только пристальный взгляд мог бы найти знакомые черты. И то были не черты людей. Он спустился с холма, миновал небольшую рощу и увидел черное дымящееся пятно болота.
На берегу его ждали две дюжины друи. Они были облачены в церемониальныеодежды.
В руке старейшего Каррах увидел серп. Вскоре этот серп перережет его горло.
Каррах был молод – только тридцать лет, и полон сил. Он был могучим воином, возможно, самым грозным во всей Киммерии.
Три месяца назад жена родила ему сына.
Каррах очень хотел жить.
Но сейчас он умрет.
Его не вели в оковах, его не стерегли.
Каррах дал слово и должен был уйти добровольно.
Нельзя сказать, что бы он не испытывал желания убежать.
Убежать прочь с земель ротаи, а возможно и вовсе из Киммерии, отправиться на юг, прожить еще десять или двадцать лет.
Вера северян внушала им, что после славной смерти они попадут в Валхаллу, чертог павших воинов.
Угрюмая вера киммерийцев не несла им даже этого утешения.
Впереди Карраха, согласно вере его предков, ждало лишь бесконечное бесцельное блуждание в тумане и мгле.
Эта краткая жизнь – все, что у него есть!
Каррах не хотел умирать.
Все естество молодого, здорового, сильного мужчины, жаждало жить.
Но Каррах смело шел к болоту, к друи с серпом в руке.
Потому что кроме него жить рвался и тот, другой, которому друи открыли врата в этот мир, впустив в его тело Карраха. С каждым днем Каррах слабел, а тот, кто пришел в его тело, рос и набирался сил.
И он говорил с Каррахом. Нашептывал ему страшные и сладкие мысли.
О жизни. О силе и власти. О бессмертии.
И только невероятными усилиями воли Каррах гнал от себя этот голос, шепчущий из тьмы на неведомом языке, который воин странным образом понимал.
Три луны, что были даны ему, истекли.
Тот, кто пришел в тело Карраха, выполнил свою часть сделки и теперь настала очередь Карраха платить. Его алая, горячая кровь прольется для утоления вечного голода мертвых и других, иных, тех, что были раньше.
Неловко передвигая коченеющими ногами, Каррах ступил на примятую, жухлую траву.
Все слова, что должны были прозвучать, уже прозвучали. Никто не говорил с обреченным.
Несколько друи тихо читали заклинания на запретном языке. Теперь что-то в их речи было понятно для Карраха. Тот, кто жил в нем, научил его этому языку.
Свистящий шепот древнего усилился, Каррах мотнул головой, стараясь изгнать его, но – тщетно.
Каррах уже умирал.
В крови его растворялся яд от выпитого дурмана. Тело все хуже слушалось его. Боли не было, а ужас смерти и грядущего мрачного посмертия уже опустошили его душу, оставив только отупение и смутное желание, что бы все, наконец, закончилось.
Но Каррах не просто умирал.
В мощном теле воина становилось все меньше Карраха и все больше потустороннего пришельца. Он рвался наружу, рвался обрести власть над плотью Карраха.
Каррах встал на колени. Тело еще слушалось его, хотя пришелец из пустоты и побеждал смертного.
- Тебе, владыка грома и молний.
В воздух взвились несколько тяжелых палиц и обрушились на тело Карраха, ломая кости, дробя мышцы, выворачивая суставы. Боль была огромной, страшной, но при этом как будто чужой. Это была уже не боль Карраха, а того существа, что пришло на его место.
Воин будто со стороны наблюдал за своей казнью.
- Тебе, владыка земли и лесов.
На горле Карраха затянули петлю, перекрывая дорогу воздуху.
Будь руки его целы, не будь плечи и ребра разбиты ударами дубин, Каррах, или тот, кто занял его место, рванулся бы, сбрасывая с себя своих палачей, но сейчас он мог только бессильно хрипеть. Кровь в голове стучала кузнечным молотом, сосуды в глазах и носу лопались, кровь пошла даже из десен. Умирать так был мучительно, невероятно мучительно, но вот в воздух взвился серп.
- Тебе, владыка могильных курганов, повелитель мертвых.
Кровь хлынула из перерезанного горла фонтаном высотой в три фута, залив руки и лица стоявшим близко друи.
Кровь истекала из смертельной раны на взбитую ногами смесь грязи, снега и травы.
Каррах уже не чувствовал своего тела, агонии, боли. Но какая-то часть его сознания продолжала жить.
Умирая, он наконец-то понял, что впереди его ждут не чертога героев и даже не серые равнины, а нечто намного более ужасное.
А еще он почувствовал, как из-за спины древнего, что занял его тело, встает кто-то иной, старше, гораздо старше. И злее. И безумнее.
Карраху привязали к рукам и ногам тяжелые камни, бросили его в болото и он еще успел втянуть в легкие мутной воды, прежде чем сердце его остановилось окончательно, и душа воина отлетела в уготованную ей преисподнюю.
Медленно опустилось его тело на дно, в илистый полумрак, и легло рядом с другими такими же телами. Если бы нашелся в мире глаз, способный окинуть взором дно древнего болота, то он увидел бы десятки тел. Одни из них побурели и почернели, обретя цвет опаленного на костре дерева, другие выглядели так, словно умерли только что.
У одних были перерезаны глотки, в других свернуты шеи, у третьих пронзены сердца.
Они лежали и смотрели пустыми, остановившимся глазами в вечность.