Джаспер был деревом.
Он всю предыдущую жизнь мечтал быть деревом, и вот ему удалось. Он рос спокойно и неприхотливо, над обрывом, так что его корни едва ли не полоскались в облаках. В его зелёной голове свила гнездо какая-то пичуга, но. Поскольку в предыдущей жизни он в зоологии не особо разбирался, то не знал, что за она. Но она так смешно говорила по утрам «Пень! Пень!», что Джасперу сразу же приглянулась. Листьев у Джаспера не было, одни только прочные иголки, а ствол – звонкий и золотистый, как и положено всякой порядочной сосне.
Джаспер был своей жизнью более чем доволен.
Здесь никогда не было сухо, а почва, пусть её и не было слишком много, вполне хватало, чтобы уцепить крепкими узловатыми корнями. Высоко-высоко вверху, как чёрные точки, парили птицы, изредка пробегал горный баран, а внизу, под обрывом, через клочья облаков, виднелся город: маленький, такой уютный и красивый, будто выстроенный из карамели и затвердевшей нуги. Джаспер помнил, что когда-то он жил в нём, но там было слишком шумно, бурно, вечно требовалось разговаривать и что-то решать – а Джаспер этого не любил.
Здесь он тоже изредка беседовал: когда Ветер, живущий в пещере высоко по склону Горы, расходился не на шутку, то сосны скрипели и стонали – жаловались на жизнь друг другу, а то и делились сплетнями, или фантазиями про то, что неплохо бы им стать корабельным лесом, попасть в лапы лесника с топором, стать прекрасной стройной мачтой – и уплыть, повидать Чужие Края.
Джаспер ни о чём таком не мечтал.
Ствол у него был изломан десять раз, ветви раскинулись широко в стороны, а корни оплетали скалу, как крупнокалиберная паутина. Раз в году, как и положено, на нём зрели шишки, и он сбрасывал их вниз – может, где-то там, под облаками, на зелёных лугах и в тенистых балках, возле ручьёв, они и могли вырасти в самые настоящие красавицы, и получить шанс оказаться форштевнем, или килем, а то и носом прекрасного корабля.
А ещё у Джаспера был друг.
Это была маленькая девочка, которая нередко приходила и садилась поиграть у его корней, хотя родители ей это строго-настрого запрещали. Она тоже была из Города, и Джаспер, если напрячься, даже могу смутно припомнить её прадедушку – из той поры, когда он ещё был человеком.
Поначалу всё шло хорошо.
Время шло, ничего не менялось, да Джаспер и не хотел перемен.
Он для того и стал деревом, чтобы иголки свободно полоскались по воздуху, по ветвям чирикали птицы, а корни могучим, долгим усилием вбирали влагу из земли. Но перемены были, они были неизбежны, и они всё-таки приходили. К Городу внизу провели широкую дорогу, и он запестрел палатками, и ларьками, и шатрами из дорогих отрезов ткани. Через Город проходили многие: Город рос, разбухал, как капля, но многие и уходили. Знакомая девочка – кажется, её звали Эмили – росла, и вот уже превратилась в нескладного большеносого подростка. Впервые Джаспер ощутил какое-то беспокойство: его устраивало, когда всё идёт, как есть, и пусть он и не хотел жить в Городе, но любил его таким, какой он был, и с раздражением взирал на разрастающуюся внизу опухоль – кривобокие, тяп-ляп домишки.
«А что, если бы я снова родился человеком, то мог бы всё изменить?» — подумал он, но тут же отверг эту нелепую мысль.
К тому же Эмили перестала приходить, и Джаспер медленно старел на своём утёсе, по-прежнему умиротворённый, хотя уже и не такой довольный.
Но вот однажды, кое-что изменилось – совсем.
Джаспер впервые увидел эти клубы дыма утром.
Они поднимались над степью, будто невиданный жёлтый пожар. Они загородили собой половину горизонта. Выползающее на него солнце, кроваво-красное по утрам, купалось в этой пыли. А затем пыль стала приближаться.
И Джаспер увидел людей – крохотные, как муравьи, сердито настёгивающих своих низкорослых чахлых лошадок, со сморщенными злыми лицами, похожими на печёные яблоки, и сверкающими острыми шлемами. Они мчались и мчались, от горизонта к Городу, и им не было ни края, ни конца.
А затем Город полыхнул!
С ужасом и яростью Джаспер смотрел, как огонь пожирает те уродливые постройки, которые он так не любил, и которые были так дороги ему сейчас. Огонь разливался, как вишнёвое варенье, которое он так любил в детстве.
И тогда он увидел Эмили.
Если бы у дерева было сердце, оно бы задрожало от восторга и боли. Маленькая Эми выросла! Настоящая красавица в платье, которое приходилось придерживать обеими руками, она мчалась по узкой тропинке, обдирая руки в кровь и сбивая башмаки. Поначалу Джаспер подумал, что она бежит к нему – что за нелепая мысль?! – но затем понял: чуть левее через пропасть был протянут верёвочный мост. Если по нему перейти, а затем обрубить концы…
В руке у Эмили был зажат нож.
К несчастью, к мосту вела не одна дорога, а целых три!
И первые две уже заполнились людьми. Джаспер в гневе смотрел на эти плоские лица, горящие звериной похотью и злобой, на одежду, больше смахивающую на лоскуты рванья, на мечи, кривые и залитые кровью. Эми молча обхватила его ствол руками и закрыла глаза. Дыхание вырывалось у неё из груди с сипом, какими-то неритмичными рывками.
— Вот и всё, — вдруг сказала она голосом маленькой Эми. — Прощай, дерево.
И она разжала пальцы.
Джаспер заревел.
Поймав заплутавший в вышине ветер, он поспешно сплёл из его потоков смертельные узлы. Старая, хотя и не ветхая плоть издала душераздирающий стон. Да, он по-прежнему был крепок и могуч, и мог бы цепляться за жизнь ещё долго, долго – но не этого он хотел. Корни с противным визгом выдирались из земли. Вырывались и падали в пропасть камни. Столпившиеся у моста дикари в потрясении смотрели на это действо.
— Он рос над обрывом, — тявкнул один из них. — Не выдержал своей тяжести. Боги забирают его. Он падает.
Почти благоговейно они смотрели, как колоссальный ствол, перечертив голубовато-сизую хмарь, приземлился точно на площадку на той стороне.
— О боже! — выдохнула Эмили. — Ты сделало это для меня, для меня, дерево?!
Джаспер сердито зашумел ветром в ветвях.
Более не тратят воздуха, она поползла.
Прекрасные кринолины и шелка не предназначены для ползания по старому стволу сосны. Она изодрала локти и распорола юбку. Варвары, опомнившись, с улюлюканьем лезли за ней. Но ветви будто держали их, сучья лезли в глаза, ствол выскальзывал из рук. И когда она, дрожа от напряжения, ступила на твёрдый пятачок по ту сторону, дерево вдруг заскрипело.
Нижние ветви подломились, и ствол, сделав грациозный поворот вокруг своей оси, с торжествующим стоном стряхнул с себя налипших на него, дикарей, как муравьёв и медленно и величаво канул вниз.
Падал он долго, очень долго – пропасть была таковой, что стука падения Эми не услышала.
В безумии погони, в крови умирающего города, в отчаянии надежды ей почудилось: громадный ствол упал не просто так, он спасал её от убийц и насильников, и он же увлёк их за собой.
— Он пожертвовал собой ради меня, — сказала разбитыми губами Эми. — О боже, какая безумная мысль!
Но, быть может, её утешило бы, что Джаспер, пронзая облака и разбиваясь о каменную плиту внизу, ровным счётом ни о чём не жалел.