Я прикрыла ладонью свои воспаленные глаза и пытливо всмотрелась вдаль. Раскалившийся от невыносимой жары воздух колебался густым, душным маревом, высасывая из меня последние силы. Да, воздух здесь был настолько плотным, что полностью исключал возможность полета – сбрасывая меня обратно на песок и прижимая к нему тяжелой, неподъемной плитой. Мне оставалось одно – медленно брести по бесконечной желтой равнине, волоча за собой мешок с пожитками. Далеко к горизонту простиралась ничейная земля, бесплодная, будто бы истощенная стычками минувшей войны, поросшая пыльной травою и корявым кустарником. Бесприютная земля, где нет поселений. Земля, пригодная лишь для того, чтобы затеряться. Земля, чтобы забыть свое имя.
Сшитый из воловьей шкуры бурдюк я наполнила из ключа, обложенного камнями. Ковровый мешок, стянутый шнурком у горловины – и вместивший все мое имущество, сначала перекинула через плечо, а потом просто волокла за собой, вздымая клубы пыли. Шла весь световой день. Почва становилась все суше, глинистей, изламывалась трещинами. Изредка скользила между камней ящерка, да из-под кустов, придавленных к земле жарой, раздавалось гневное шипение змеи - вот и вся жизнь, которая мне попадалась. В сумерках я свернулась в клубок прямо на земле, подобрав ноги под меховой плащ, благо ночь здесь не была так убийственно холодна, как это обычно случается в пустыне. Неподвижные, незнакомые звезды смотрели мне в душу, одну из них я нарекла именем Ардена и придерживалась ее, словно ориентира. Мне померещилось, будто некая прозрачная тень скользнула кверху, поколебав их свечение, когда я произнесла про себя его имя, и растворилась во тьме.
Бурдюк похудел наполовину, хотя я оказалась достаточно умна, чтобы не пить в самую жару - только смачивала среди дня губы. Новая вода попалась мне лишь однажды и оказалась отвратительно горькой – здешняя земля уже не знала источников. Теперь я понимала, почему ее назвали Огненной.
И еще сутки пути. Небесная жара перемежалась тут, на равнине, с холодным ветром, а поэтому мне приходилось и днем идти в подаренной Лаллэдрином овчине. Все равно, этот ужасающий зной лучше теплового удара. Голову я еще вчера обернула шарфом, а сегодня прикрыла им и лицо по самые глаза, чтобы не секло кожу каленым песком и льдистыми иглами, которые приносил с собой ветер. Набрела на высохшее деревце и срезала посох – небольшой нож неотлучно находился со мной, лежал в нагрудном кармане камзола. Все вещи казались мне живой частью моего тела, только вот тело это постепенно теряло имя и осознание себя.
Уже в конце третьего дня, когда у меня почти не оставалось желания идти, вдали показалась купа деревьев. Я сбросила на землю суму и бурдюк, пустой еще с утра, рассудив так: если будет чем его наполнить, то не так далеко и вернуться. Вытряхнула птицам и ящерицам остатки еды - не они являлись сейчас моей жизнью. Ножны со стилетом сунула за пазуху. Взяла с собой так же меч и эльфийские артефакты. Шла дальше, изо всех сил налегая на палку и зная, что упади я сейчас - и больше мне уже не подняться. Меня вели вера, надежда и любовь!
Это оказались тополя - коренастые, непохожие на те стройные, будто свечи деревья – растущие в Дархэме, с крупной, как бы жестяной листвой и мощными корнями, доходящими до подземных ключей. Посередине составленной из них рощицы имелся круглый колодец, запертый от чужих посягательств огромной каменной глыбой, неподъемной для одного человека. Заперт - значит, живой. Значит, в нем есть вода. А к воде непременно придут люди. Осознав этот факт остатками своего меркнущего от жажды сознания, я решила ждать. Не важно, чего – лишь бы чего-то определенного: спасения, чуда, смерти… Мне было уже все равно. Я обессилено прислонилась головой к стволу самого толстого тополя, укуталась в свои тряпки и провалилась в забытье...