Это именно та ссылка?

Для Мишки - забейте, все это чепуха. Пишите, вымучивайте, и будет вам счастье. И не слушайте этих болтунов - послушаете меня, сделаете так, как положено - гарантия, скоро издадитесь. Не послушаете совета профессионала - постепенно, сами не заметите как, перейдете в группу неудачников, Настоящих Писателей вроде Монка и Силверрат. Ваш путь, вам выбирать. Вам бы Никитина почитать, у него книга есть, "Как писать книги", по моему так называется. Забавная штука.
Удачи вам, буду только рад, если вам удастся прорваться в обойму издаваемых писателей. Увы, в наше время это не просто. Вон их сколько пытается, "знатоков" литературы, и что? В отстойнике. И можно сколько угодно говорить о литературе, критерий один - тебя издают - ты писатель. Не издают - болтун, графоман, и неудачник. Пусть даже ты сто раз интересно скажешь о том, как надо правильно писать, о ритме, о стиле, о Настоящей Литературе.
ЗЫ Силверрат, показать еще места, где можно выбрать те отзывы, что характеризуют мои книги с самой гадкой стороны? Или сами найдете? Ну и мелочь...даже не ожидал.
ЗЫ ЗЫ А где Алекс? Почему не кричит об убийсте Алиенов и изнасиловании дредноутов?! Иа тоже пропал, самая веселуха пошла, а их нет!
Веселый день. Я славно поразвлекался. Всем спасибо и пока. Пора и серебрянники натрясти! Пойду изнасилую литературу! ))))

Спасибо, Андрей, я понял, о чем вы (ты?). Как пишет Женя Пейсатель, тысячи так смогут, я мог бы выдать текст и получше его версии, но я ж хочу писать по-другому. Чтобы никто не мог меня переписать.
Последний пост от Пейсателя мне не понравился, может он просто сорвался. Мнение о нем пока нормальное. Не желает участвовать дальше в так называей дуэли, не надо. Если честно, порву на части, лучше действительно не связываться со мной.
Было забавно, но потратил впустую кучу времени.
Только давайте разойдемся без обид.

Могу и другие дать ссылки. В чем проблема?

Никаких проблем. Давайте еще, если есть. Можно в личке, если светить не хотите.

Я уже где-то писал, что ориентируюсь на англоязычный рынок. Так что всякие Ексмо - это что-то вроде поселения на Марсе. И вообще-то я в сценаристы лезу, мне уже две серьезные гадалки нагадали, что там мое поприще. 8000 тиража не надо, мало :-)

Вас устроят тексты без конца? Могу скинуть в личку, но с условием не светить.

Я не Женя. Я Евгений Владимирович. И уже давно. Если бы знал ваше имя, отчество - называл бы не Мишка, согласно вашему нику, а именно так.
Что касается "порвать" выдайте такой текст, который я не смогу раскритиковать. Ваш лучший, изумительный текст, который вы вылизали до последнего слова. Я аргументированно укажу на ваши ошибки, или же скажу, что он идеален. В отличие от моих оппонентов я абсолютно беспристрастен. И тем горжусь. Никто поймает меня на субъективизме. Но и выбирать слов не буду - если текст дрянь - я так и скажу - дрянь. Или просто промолчу. Вообще. И такое бывает.
Да, времени потрачено много. Но я могу себе позволить и пошалить. надо же когда-то и развлекаться? Только что сдал две книги, одна пойдет в Ленинграде (бывший Лениздат, они вроде реанимировались), вторая в Эксмо.
То, что раскритиковал ваши тексты - можете обижаться, можете - нет. Клянусь, я объективен, и вы мне до сих пор симпатичны как человек. И повторюсь - буду рад вашей удаче. Пусть все у вас будет хорошо. Аминь. И теперь точно ухожу. Захотите представить свой текст - давайте. А я кусок своего. Какого нибудь. Попробуйте разобрать мой, а я ваш. Удачи, "Мишка", не знаю вашего имени. И спасибо за интересную битву.

Устроят. Давайте. Светить не буду. Слово.

Хорошо, Евгений. Женей назвал вас, не желая обидеть, у меня дочь Женя, если что. Помню, вы интересно, но резко разобрали одного автора здесь, все, собственно, правильно сказали. Будет время, вот вам мой текст, он экспериментальный, есть к чему придраться. Дайте и ваш текст, попробую разобрать по-своему. Кстати, писал про потерю времени - не бывает потери времени, что-то да приобретаем с этой потерей.

Встреча с сокурсницей в дурке

Итак, мы везем ее и везем. Вот уже целые полчаса, чтобы сдать по прибытию в психиатричку. Она молодая женщина, всего на год или два старше меня. Или на столько же моложе. Мне самому пока еще нет и двадцати, потому совершенно не разбираюсь в чужих возрастах.
На мне плохо выглаженный медицинский халат: видно, что женщины из прачечной хорошенько в этот день поленились. Халат все же в рабочем состоянии, выглядит белоснежным, основательно прокрахмаленным - почти до хруста, до монументальной стойкости. Пуговицы давно потеряли форму: напрочь сожжены утюгом. Я пытаюсь модничать даже и в такой одежде: намеренно застегиваю халат лишь на две средние пуговицы. Подобный стиль не одобряется нашей администрацией, но, с другой стороны, формально и не запрещен, в правилах об этом не сказано ни слова. Воспринимается как легкая небрежность в ношении форменной одежды, которая никого не задевает и мало кем замечается. Или же попросту прощается. Всегда можно, если что, сослаться на испорченные глажкой пуговицы, сказать, что они не желают влезать в петли. Однако даже и в таких оправданиях, как правило, нет нужды: без всяких объяснений мне разрешается и потакается многое. Практически все.
На станцию скорой я попал благодаря советам и протекции своей мамы. В прошлом она хирург онкологического диспанцера, но к тому времени уже много лет как перешла на скорую: работать здесь ей казалось легче, несмотря на ночные смены. Нас редко посылали на вызовы вместе, чего я и сам никогда не желал: усматривал в том несоответствие как с рабочей, так и семейной этикой. Да и всегда, сколько помнится, стремился избегать излишней опеки с родительской стороны.
Когда на нашей станции впервые начали набирать работников в психиатрические бригады, мама, по моей просьбе, шепнула за меня словечко главному врачу. Тут же я был зачислен санитаром в одну из бригад, попасть куда поначалу мечтали многие, даже кое-кто из женщин, усматривая в работе сплошные преимущества, нисколько не представляя, что подобная работа в действительности может оказаться тяжелой и опасной. Всего бригад было организовано четыре, они были посуточными, сменными, и состояли, кроме санитаров, вроде меня, также из врачей, фельдшеров и водителей.
В психиатрических бригадах платили чуть больше обычного за специфичность выполняемой работы (за риск, за возможность физически пострадать), и уже одно это было неплохо. Однако подлинные преимущества работы в бригадах заключались в другом: хотя бы и в том, что начальство, трепетно дорожа своими бригадными работниками, в обход общих правил предоставило нам отдельную комнату для отдыха, причем надежно запирающуюся на замок. Машину в пользование нам выдали совершенно новый "Уаз", хорошо отапливаемый, не приходилось уже больше мерзнуть в салоне зимой. Всем членам бригад, включая и меня, самого скромного санитара, предоставлялась полная свобода действий во время выездов: нам позволялось использовать любую сложившуюся ситуацию по собственному усмотрению. Серьезным минусом нашей работы оставался постоянный риск для жизни, а на некоторые вызовы мы выезжали не иначе, как в сопровождении наряда милиции.
Молодая женщина, которую мы столь трепетно сопровождаем в больницу, в самом деле очень нездорова. Уже при кратком опросе ее родителей выясняется, что больна она давно, еще с ранних школьных лет. Она и сама все это прекрасно сознает, когда временами приходит в себя, и в такие минуты выглядит виноватой и ведет себя так же. В наши руки ее бережно передают уже упомянутые родители: немолодая пара лет предположительно под пятьдесят, простые скромные люди. С виду полностью растерянные, хотя давно уже, по хорошо изученным ими приметам, научились безошибочно распознавать, когда к их дочери в очередной раз приближается болезнь.
Врач нашей бригады, грубоватый краснолицый здоровяк, опрашивает родителей женщины с обычной своей равнодушной ленцой. Задает им с десяток стандартных, совершенно пустых вопросов, наперед зная, что не нам придется заниматься больной, иначе бы спрашивал совсем другое. Все сколько-нибудь важное из услышанного долговязый рябой фельдшер записывает в общую школьную тетрадь, им самим старательно разлинованную. Я тем временем слежу, чтобы женщина не совершила ничего опасного как для себя, так и по отношению к окружающим. Не попыталась бежать, ткнуть кому-нибудь из нас в глаз своими маникюрными ножничками.
Заканчивая общий опрос, врач проформы ради обращается к больной, хотя ему достаточно уже и того, что он знает от родителей: молодой женщине в последнее время чудятся незнакомые резкие запахи; неизвестным образом они проникают в ее комнату сквозь стены с соседней квартирой. Сама женщина ведет себя совершенно спокойно: давно уже привыкла к тому, что два-три раза в год ей приходится какое-то время отлеживаться в психиатричке, чтобы поправить здоровье; месяц, как правило, реже – два.
Нас здесь, в тесной гостиной комнате, трое взрослых представительных мужчин в халатах, и все мы, каждый по-своему, приходимся ей по вкусу. Но лишь в одного из нас она безнадежно влюблена с первого же взгляда. Она совершенно не пытается бежать или как-то еще противиться, просит лишь дать ей немного времени, чтобы привести себя в порядок. Мы уважительно отходим в сторону и наблюдаем, как женщина накладывает на веки тени всего двумя резкими мазками: справа налево да слева направо. Такими же скорыми движениями подрисовывает губы. При нас же и переодевается без особого смущения, прекрасно понимая, что вряд ли когда еще ей удастся показать себя перед такой необычной бригадой. В последний момент театрально сцепляет руки вместе, изображая тем сцену прощания с домом.
Из подъезда мы с ней выходим рука об руку, точно новоиспеченная супружеская пара, и со стороны наверняка выглядим очень трогательно. На мне по-прежнему белоснежный халат, который торжественно хрустит при каждом движении. На женщине легкое цветастое платье из ситца, оно нескромно льнет к ее пышным бедрам. В качестве свидетелей нас по пятам сопровождают врач и рябой фельдшер. Водитель у нас расторопный: распахивает перед нами дверь в салон, и женщина, опираясь на выставленный мною локоть, проворно забирается в фургон. Через минуту-другую мы трогаемся с места.
Ехать нам до психиатрички, если без всякой спешки, не больше получаса. В дороге мы с женщиной не скучаем и свободно переговариваемся, причем говорит все больше она: задает вопросы, а я лишь отвечаю на них. На двух передних сиденьях о чем-то бурно рассуждают водитель с врачом, но нам этого не слышно: они отделены от нас стальной перегородкой и раздвижным окошком из прочного стекла. На боковом сиденье вытянул свои журавлиные ноги фельдшер, делает вид, что наш разговор ему безразличен, но все же прислушивается к нам. Время от времени поворачивает голову в мою сторону и кидает ту или иную реплику, но в основном ведет себя так, точно общение с пациенткой составляет часть моей работы.
Уже на подъезде к городу мы получаем по рации новый вызов, причем он срочный. Стало быть, как только доставим пациентку в больницу и сдадим в руки персонала, нашей бригаде тотчас же предстоит ехать дальше. На самом деле, мне нечего больше рассказывать об этой женщине, кроме разве того, что мы с ней тепло расстались и больше не виделись. Врач с фельдшером проводили ее в приемную, тогда как сам я, с их согласия, остался у входного крыльца, чтобы наскоро выкурить сигарету.
Молодая женщина еще не успела раствориться в моей памяти, как, взявшаяся откуда-то из тени деревьев, ко мне приблизилась робкая женская фигура в домашнем махровом халате. Мне даже и вспоминать ничего не пришлось, потому что девушку я узнал сразу, вот только никак не мог припомнить ее имени. Выяснилось в разговоре, что она признала меня первой, еще издалека, преодолела естественную робость и решилась подойти. Она заметно располнела и совершенно распустила себя внешне: волосы ее были наскоро собраны на затылке в небрежный пучок, ноги удобно покоились в теплых тапочках и шерстяных носках, подтянутых до середины икр.
Не так давно, всего год назад, мы вместе обучались на филологов, в одной факультетной группе. Ее привели к нам и представили как новую студентку прямо посреди второго курса, когда и сами группы, и отношения между согрупниками давно уже прочно сложились. Все ее попытки завязать с кем-нибудь из нас хотя бы подобие дружбы неизменно проваливались - во многом благодаря ее скверному характеру, хотя были среди нас студенты с характерами намного вздорнее. И потому, подогреваемая обидой, она объявила всему курсу самую настоящую войну. Не проходило дня, чтобы она не повздорила с кем- то, не устроила скандал, причем война распространялась не только на сокурсников, но и на некоторых, оказавшихся ей в чем-то неудобными, преподавателей. Самое невероятное заключалось в том, что все поступки легко сходили ей с рук. Замечу справедливости ради, что не было у меня с ней ни единого конфликта, а если даже и были, то они никак не вспоминаются.
- Вот мы и снова встретились,- сказала она тихим голосом, до краев наполненным теплой женской грустью; сказала так, точно разом выдохнула из себя все, что долгие годы грузом сидело в ней; раскрыла передо мной глубоко запрятанную в себе тайну.- На этот раз в дурнушке. Мне свою учебу ни за что не осилить, никак не потянуть: каждую весну месяц или два отдыхаю в этих блаженных местах.
Она вдруг придвинулась ко мне, прижалась грудью, слегка приобняла, словно я был ей родимым человеком. Мне даже показалось, что она тихонечко, незаметно рыдает. Да я и сам почти рыдал от собственной доброты к ней, стоя рядом, в белоснежном халате, с зажатой во рту сигаретой.
А спустя год с небольшим я и сам разгуливал по тем же аллеям в выцветшем от бесконечных стирок больничном халате. И считаю, что счастливо еще отделался за свои проступки, потому что выбор на тот момент у меня был невелик: отправиться на два-три года в тюрьму или походить месяц-другой в сумасшедших. Я проявил благоразумие и выбрал второй вариант, ведь обвинялся ни в чем ином, как в дерзкой попытке ограбить итальянское посольство в Москве. Вместе со своим приятелем Мосичем, который в дальнейшем станет на недолгое время любовником моей первой жены; они даже попробуют создать нелепое подобие семьи.
Но об этом я расскажу позже, если только не передумаю: и без того есть, чем поделиться.

Хорошо, Зло, завтра, ок?

Mishka, я думал, что Вы что-то новенькое выложите...

Ок.

Короче, понты дороже денег.

Запишите мой голос за Пейсателя.

Прежде всего, его текст логичен. Вначале обосновывается знание героем древнего языка; фиксируется, что герой историк, ученый. Это сделано ненавязчиво, вскользь, когда автор акцентирует внимание на суициде и одновременно дает представление о предшествующей жизни героя. Кратко, но довольно емко, быстро складывается образ.
Потом герой охреневает, понимая, что перед ним не ряженые. Это правильно, в это верю
А вот у Мишки с этим явный прокол - ну пришельцы из прошлого, ну и что, надо им помочь, а потом купить в магазине молока.

Да и в целом, текст Пейсателя гораздо более качественен. Не спотыкаешься на повторы, которых у Мишки изрядно.

Кстати, очень даже неплохо. Это я про текст выше. Интересно, чем Пейсатель смог бы ответить? Тут ведь экшон не проканает, тут совсем другой коленкор...

Да записать-то запишем. Только, по-моему, Пейсателю на все эти голоса... Он сам себе голос, единственный, неповторимый и решающий...

Жалко новенького, Зло. Я ведь в личку обещал вам, но завтра.

Спорить не стану, нормально Пейсатель потрудился. И вкус публики знает. Вопрос в другом: сможет ли он провести отряд до Палестины и не растерять читателей? Я смогу. А что ответит он сам?

Дело даже не во вкусе, представления о нем разные. Просто текст вашего оппонента более проработан, а ваш менее. Как будто вы выложили сырой черновик.
Ваш первый текст, выставленный в начале этой темы, значительно уступает вашему же тексту про медика. Я бы даже сказал, что на порядок.