Всем, кого я знаю, жутко интересно: как происходит копирование? На самом деле, ничего занимательного. Ты залезаешь в камеру аппарата, смахивающего на томограф. Лежишь внутри электронного гроба, а вокруг тебя всё гудит – и сверху, и снизу. Двигаться не рекомендуется, поэтому приходится пялиться в округлый потолок камеры и гнать из головы всякие дикие мысли. Например, о том, что за соседней стеной какой-нибудь продвинутый три-дэ принтер лепит новую версию тебя. Или куча три-дэ принтеров выпекает целую армию гомункулусов. Таких же с виду, как и оригинал, но ходящих в перевалку и с вытянутыми руками. Но, никаких копий, конечно, не будет, несмотря на название процедуры. Только через полторы сотни лет, за многие световые годы от Земли, внутри ржавой цистерны начнёт расти маленький кадавр, поразительно похожий на меня… Надо будет этой картинкой с Берни поделиться, ему понравится. А пока лежим, изо всех сил притворяясь овощем, и думаем о чём-нибудь не столь тошнотворном. Воспоминания – самая безопасная гавань для тех, кто боится будущего. В них всегда можно повернуть назад, если страшно.



Мы идём по простой грунтовой дороге, с обеих сторон поля пшеницы волнуются жёлтыми морями под порывами ветра. А может это какой-то другой злак, кто из нас, горожан, в них разбирается? Чуть дальше редкая полоса деревьев – рядом друг с другом растут серебристо-голубые хвойные гиганты, раскидистые дубы и пальмы. И ничего больше, как будто это обычная сельская местность. Но мы-то знаем, что здесь есть подвох, и идём дальше, к разномастным деревьям. Берни первым замечает за деревьями еле видные стеклянные грани. Он выскакивает вперёд и поднимает телефон, начиная снимать. Его примеру следуют другие. Всего нас шестнадцать человек – восемь парней и восемь девушек. Я знаю лишь нескольких. Все они очень талантливы, но в самых разных областях. И все очень молоды – никто ещё не закончил обучение в университете.

В отличие от остальных, я не смотрю на здание Института. Что же, мне и раньше было понятно, что я не такой талантливый, как остальные. Но сейчас я, похоже, глуп, как утка – я смотрю на Фини. Вообще, её зовут Эйфиния – странное имя с ароматом Древней Греции. У неё короткие светлые волосы, в тон с раскинувшимися вокруг полями. Фини вряд ли когда победит на конкурсе красоты, она из тех, кого принято называть «симпатичными». Нет в ней яркости, которая магнитом притягивает мужские взгляды. Но есть люди, у которых обаяние с лихвой перекрывает внешние достоинства. Фини из таких. Привстав на носки, она смотрит на невидимое пока здание, бросает на меня быстрый взгляд, и её губы расцветают мимолётной улыбкой. Потом загадка, таящаяся за деревьями, снова утягивает её внимание.

Институт открывается нам, только когда мы подходим вплотную – безумно дорогие голографические панели перестают обманывать, и вместо пасторального пейзажа мы наконец видим хищный хайтековский облик здания. За этими панелями наше будущее, наша карьера и, по совместительству, один из фронтов самой, что ни на есть, передовой науки. Целого комплекса наук, ведь здесь обитают люди, создающие живое из ничего.

Нас встречают на крыльце – чересчур энергичные люди в институтских костюмах. Бодрый тон, патетические жесты. Нам дают понять, что мы короли жизни, победители – одним только фактом присутствия здесь. Что ж, если забыть на минуту о критическом мышлении, можно и поверить. Мы заходим внутрь, я – последним. Даже не знаю, почему мне не хочется внутрь. Прекрасно понимаю, что оказаться здесь – редкая удача, ведь у меня пока даже нет диплома. Но к чему эта секретность? Зачем нас так тщательно обследовали? Нас ведь не в роли подопытных кроликов приглашают. В последний момент поворачиваю голову вправо: чуть дальше за зданием, робот-бульдозер бесшумно елозит по песчаной площадке, готовя место под строительство нового здания. Рядом с площадкой питающие бульдозер солнечные батареи и загорающий полуголый техник. Идиллия.

Почему эта картина так ярко отпечаталась в моей памяти? Возможно, она – как граница. Вот с этой стороны – твои детство и юность, твоё прошлое. А с этой… Впрочем, обо всём по порядку. Ведь за дверью не ждёт ничего ужасного. Широкие прохладные коридоры. Многие стены из стекла, создаваемый ими простор даёт ложное впечатление свободы. Мы походя смотрим на людей с той стороны. Уверен, каждый из нас мечтает сейчас оказаться там, быть таким же занятым и важным. Вот только конкурс сюда просто сумасшедший, а мы ещё студенты. Но ведь мы уже здесь? Значит шанс есть.

Потом мы сидим в конференц-зале, так похожем на университетскую аудиторию. Перед нами выступает один из руководителей Института. Высокий, с породистым лицом и сединой в волосах. Он говорит о звёздах, о космических путешествиях. О том, что человечеству пора шагнуть дальше Марса и пояса астероидов. Умелый оратор, он выстраивает красивую картину новой эры. Эры, только начавшейся, но уже подчинившей себе огромную долю ресурсов человечества. Теперь, когда люди не зависят в межпланетных перелётах от малоэффективных химических двигателей, ими снова овладела колонизаторская лихорадка. Пусть на Марсе или Венере нельзя жить, кого это остановит? Жажда путешествий заложена в наших инстинктах, природа зовёт посмотреть, что там, за горизонтом? Может лучше, чем здесь?

Но ближние планеты пусты, только камни встретят путешественников. Некоторые слишком горячи, на других, наоборот – абсолютный холод. Гостеприимные миры можно найти только в других звёздных системах. Лететь до них по-прежнему нужно десятки и сотни лет. Но разве человека это остановит? Разве нас это остановит?

На этих словах седовласого оратора, мной овладевает недоумение и любопытство. Мы же не космонавты! И каким, чёрт возьми, способом они хотят добраться до звёзд? Сама идея выглядит нелепой. Разве нет у нас более насущных проблем? Я гляжу на своих товарищей и вижу такое же недоумение. Все они, идя в Институт Генетических Технологий, надеялись на успешную карьеру в престижном месте. Все знают, что Институту нужны и теоретики в самых различных областях, и практики, и даже простые техники. Но космонавты? Или чего они там хотят от нас?

Незнакомый мне смуглый парень поднимает руку.

– Простите, сэр, – нерешительно произносит он. – Тема межзвёздных полётов конечно интересная, но какое отношение она имеет к работе Института?

Седовласый победно улыбается и покровительственно кивает, мол, ты хороший вопрос задал, парень.

– С недавних пор – самое прямое. Корабль можно построить уже сейчас, но как насчёт экипажа? Да, беспилотные корабли летают ничуть не хуже, вы и сами прекрасно знаете, сколько их уже отправилось к звёздам. Но для того, чтобы колонизировать систему нужны люди, не так ли? А за двести лет полёта сменится несколько поколений, и мы рискуем в момент прибытия получить вместо талантливых и подготовленных людей толпу дикарей. Раньше считалось, что самый простой способ – это заморозить человека на время полёта. Но до сих пор никто не смог проделать такой трюк с человеческим мозгом, не повредив нейронные связи. Может когда-нибудь это и удастся, но у нас уже есть надёжный и дешёвый способ. – Седовласый выдерживает паузу и театрально-пафосным жестом поднимает руки. – Клонирование!

После нескольких секунд молчания кто-то из нас спрашивает:

– Если клонированные родятся на пустом корабле, кто их будет воспитывать? Уж они-то точно вырастут дикарями…

– Вот для этого и нужны вы! – ничуть ни смущаясь, отвечает седовласый.



Остальные подробности той встречи я помню уже не столь чётко. Этих встреч было так много потом, а я всё больше глядел на Фини. Ещё трудней стало думать о науке, когда она заметила мои неловкие попытки понравиться, и даже не подумала отстраниться. Но я честно пытался поспеть за остальными. Полгода только экскурсий, медицинских осмотров и споров. Спорили мы всё время – слишком новой и необычной казалась идея. Для начала каждый из нас пытался найти более рациональное решение проблемы. Кто сказал, что через несколько поколений люди превратятся в дикарей? Это слишком похоже на страшилки из дешёвой фантастики. Да, если на Земле можно отобрать людей с нужными качествами, то в конце полёта такого выбора не будет. Прилетят те, кто родится. Но ведь можно составить специальные обучающие программы, можно применять самые различные воспитательные методики…

Всё упиралось в ресурсы. Чем больше ты создаёшь человеку возможностей для полноценного развития и существования, тем больше это требует ресурсов. Наш воображаемый корабль всё рос, увеличивалась его масса, превосходя технологические возможности. Можно было бы конечно ради размеров поступиться скоростью, но время полёта растягивалось тогда до такой степени, что полёт лишался смысла.

Мы спорили и не находили нужных решений. А Институт нашёл. Странное, неожиданное, но практически возможное. Отправить в космос полтора десятка клонированных клеток-эмбрионов гораздо легче, чем настоящих людей. Вырастить тоже не проблема. Но ведь их надо ещё всему обучить! А если мы не будем их обучать? – решили в институте. Мы не вытащим их из родильных камер после девяти месяцев, а оставим внутри, давая окончательно сформироваться мозгу. А информация… Её можно просто загрузить внутрь. Скажете – невозможно? Я тоже так думал. Теперь лежу внутри аппарата, похожего на томограф, который считывает с моего мозга информацию, как с обычного электронного носителя. Мои клетки уже в космосе, летят, всё набирая скорость, к сигме Дракона. Каждый год, до самой смерти, с меня будут снимать копии. Всю свою жизнь я только и буду делать, что учиться разным наукам и осваивать новые навыки, чтобы потом, через десятилетия после своей смерти, проснуться всезнающим внутри тесной родильной камеры. Что я увижу, когда вылезу из неё? Каким я буду ментально, двадцатилетним, как сейчас, или стариком в теле подростка? Буду ли я думать, как обычный человек, или наскоро приклеенные к мозгу воспоминания сделают из меня шизофреника? Чтобы узнать это нужно умереть и заново родиться.