ВЗЛОМЩИК

Сидела я у окна, и я была она.
Последний трамвай прошел через комнату, въехав с фасада и выскользнув из угла. Два окна: одно на север, другое на запад. Стук колес не мешает. Хуже, когда опускается тишина, и обглоданная с бока луна зависает над рельсами. Отраженный свет меняет ее суть. Если долго смотреть на стянутые шпалами прямые, в душе рождается беспокойство.
Вкрадчивый голос уговаривает поднять глаза и посмотреть на источник света. Ты знаешь, что нельзя. Луна не греет, она ворует свет и, вплетая ложные смыслы, посылает его на землю отравлять души.
Но стоит сказать слово «нет», как рано или поздно захочется взглянуть. Краем глаза. Ты дома, что может случиться?
Смотрю на отражение в стекле: темные глаза пугают. Двойник. Привет. Отражение не хочет здороваться, ему плевать на меня. Оно живет своей жизнью между лунными рельсами и безносым ликом, висящим над притихшей землей.
Двойник усмехается, и я понимаю, что сейчас он посмотрит на луну.
«Не надо!» - хочу крикнуть. Звуки сворачиваются и комкаются. Слова забивают горло. Кашляю, чтобы исторгнуть их, и слышу мерзкое хихиканье. Смеется двойник. Кто же еще? Дом пустой.
Ах, ты, гад! Пытаясь расслабить горловой спазм, ищу взглядом двойника. Глаза в темных обводах устремлены вверх, они пьют молочный свет. Жадно двигается кадык.
Поднимаю взгляд. С обглоданной стороны на меня стекает тьма. Входит в разум, наполняя музыкой и ритмом. Сердце сокращается, каждая клетка пульсирует в такт. Кручу регулятор звука, открывая еще один шлюз. Теперь музыка в голове и хлещет из колонок. Мужской голос лавирует между нотами, хватает их, сплетает, чертит линии, закручивает в спирали.
Малые сферы вбирают большие, прямые пронзают плоскости. Голос, хриплый и красивый, меняет мой разум. Теперь я он.
Я он. Взлом сознания начат.
Погружаю руки в мозг, убираю эмоции, страсть, нежность. С влажным звуком они шлепаются на пол. Хочу только думать, пусть мысль летит к краю Вселенной.
Еще не готов.
Громче. Регуляторы не нужны. Музыку играют стены и пространство. Слышу телом. Звук вскрывает перепонки. Руки тянутся к предохранителю, но я выуживаю из воздуха наручники и сковываю запястья.
По стене бежит трещина.
Дом выдержит, я строил сам. Знаю.
Увеличиваю напряжение, и разум, взрываясь, разлетается по комнате. Теперь я все, что здесь есть: стол, кресло, книги в коробках. Буквы в книгах, слова, тысячи слов, миллионы, миллиарды слов. Я тире, я точка, я запятая. Слова лезут из книг, расползаются, слышу, как они пищат. Хочется раздавить их. Жуки-короеды.
Не время. Остановлю разбег и подчиню пространство.
Навожу резкость, и глаза различают электроны, протоны, нейтроны, нейтрино, фотоны, глюоны, мезоны. Устремляясь к центру бытия, достигаю нужного уровня. Удерживаясь на краю черной дыры, реку: стоп.
Мир замирает. Тишина. Время лепить себя.
Малые сферы вбирают большие, прямые пронзают плоскости. Антипротоны, антинейтроны – трансформация завершена.
Оборачиваюсь к окну, где над лунными рельсами висит корявая луна, и вижу отраженную перспективу комнаты. Жуки короеды покрыли панцирем стены и пол. Хитиновая мантия шевелится, дышит, меняется. Демон с тремя глазами стоит в центре своего царства.
Монитор мерцает, и черные клавиши ждут, чтобы я провел по ним дланью. Тянутся ко мне. Я медлю. Чем сильнее они меня желают, тем изощренней и сладостней удастся извлечь мелодию.
Когда напряжение достигает пика, обрушиваю на клавиши руки. Хитиновый слой лопается, и оттуда вылетают бабочки.
Синие, красные, желтые… Крылья трепещут, щекочут лицо и руки. Летят к черному полю клавиш. Поднимают черный корпус вверх, и экран вдруг вспыхивает ярким светом. Ослепнув, я падаю на пол, сознание гаснет.

Я очнусь, когда по рельсам пробежит первый утренний трамвай. Тело будет ломать, на лице отпечатались клавиши. Гляну на отражение в окне.
Я это я.
Луна еще заглядывает в окно, но я ее не боюсь. Ночь на исходе. В соседней комнате сонный одеяльный ворох ворочается, чувствуя мое приближение.
– Ма, мне снился с демон с тремя глазами.
– Угу.
– Откуда бабочка?
– Спи.
Бабочка сядет на зеркало, и притворится китайской поделкой. Всего лишь одна. Такая трудная ночь, и одна бабочка. У меня нет сил, чтобы огорчиться. Рухну в постель и убаюкаю себя словами:

Духовной жаждою томим
В пустыне мрачной я влачился.
И шестикрылый Серафим
На перепутье мне явился.