Рудольф вырос в семье учителей, характер имел покладистый, стать благородную, а на светские приёмы ходил с набриолиненными волосами и во фраке, который купил, будучи ещё учащимся строительного колледжа. На приёмах он старался не выделяться, несмотря на обстоятельства. А обстоятельства складывались так, что Рудольф к двадцати семи годам стал известным архитектором, построив три здания на главной улице города. Мир сам подсказывал решения: Рудольф наблюдал за бабочкой – и новый фасад разворачивался перепончатым крылом; вглядывался в ночное небо – и над городом вырастала медуза на прозрачных опорах; в парке ему являлись дома-деревья в сотню этажей. Первый дом он создал из водорослей, второй – из стекла, в третьем применил новый материал, убивающий смог. Популярность налетела на Рудольфа внезапно, подцепила коготками и потащила по сияющим коридорам.
– Не хотите ли испробовать Шато Латур урожая н-го года? – спрашивал у него дородный господин, поправляя пенсне.
– Вы танцуете? – интересовалась дама с собачкой. – Трудно найти более достойного кавалера, чем вы, да и нынешняя молодежь совсем позабыла ча-ча-чу.
– Будете индийский табак? – теребил его за лацкан прыщавый подросток, сын мэра города. – Крепкий крышеснос-с.
Архитектор поначалу отказывался, прячась в буфете, где скромно брал пирожное и кофе, но потом, поддавшись на уговоры, пристрастился к бездельному образу жизни. Планы и проекты осели на дне бокала, завернутого в шифоновую ткань очередной модницы. Рудольф стал танцевать ночи напролёт, изредка развлекая хозяев и их гостей своими идеями:
– А однажды я придумал дом, который может расти сам по себе. Вернее, от душевной теплоты. Например, поселились на первом этаже хорошие люди, и через время появится второй этаж, а затем третий, четвёртый…
– Пятнадцатый, – поддакивали хозяева. – Какой вы фантазёр, Рудольфик. Браво-браво! А давайте-ка на брудершафт!
И они веселились от заката до рассвета, пока над городом не всходило солнце. Гости расходились по домам. Очутившись на улице, Рудольф порой валился на лавочку в парке, и, борясь со сном, бормотал:
– Я всё равно построю этот дом, прекрасный дом, мой дом…
А потом наступало похмелье. Но страшнее него было раскаяние, терзавшее архитектора. Он не воплотил свои мечты, растратил жизнь, он – ноль без палочки… Рудольф бросался к своим старым эскизам и чертежам, перелистывал каталоги достижений архитектуры, но все было не то, не то… Что-то сломалось, ушло – навыки? чутье? Его фантазия по-прежнему рождала образы зданий причудливых и странных, похожих на морских животных, выползающих на побережье – прекрасных и грациозных. Но он не мог ухватить в проекте главного, черты, которая вдохнула бы жизнь в его строения. Череда новых зданий, проходящая перед внутренним взором, наконец, выматывала Рудольфа и он снова проваливался в сон. Но и там изгибы футуристических фасадов продолжали терзать его воспаленный мозг. Проснувшись разбитым, он чувствовал, что одиночество и неудачи сломают его окончательно, и от отчаяния вновь давал своим друзьям увлечь его в вихре развлечений.
– И как ощущения? – выдыхая дым, спрашивал сын мэра. – Слышишь поезд? Это стучат мундштуки британских плантаторов.
Рудольф глубоко затянулся… и сердце его забилось часто-часто. Он в панике таращился на чёрный телефон, напоминавший раньше боксёрскую перчатку, на полотенце – обычную мохнатую тряпку, уже не похожую на журавля, взмывающего в небо…
– Ослеп! Я ослеп. Мир истончился, – шептал он в ужасе.
А хозяева брюзжали в ответ:
– Рудольфик, плакать надо за высоко поднятым воротником, иначе неприлично. Вам бы отдохнуть, съездите куда-нибудь.
И он поехал к морю, надеясь найти то, что было потеряно в наркотическом дыму и праздности. Однажды он оказался на краю каменистого обрыва. Образы новых зданий так и не вернулись к нему. Казалось, они ушли навсегда, обидевшись на невнимание хозяина. «Надо и мне… уходить», – подумал Рудольф и оглянулся напоследок. Позади на пшеничном поле трепетало пугало, принимая в себя краски лета. Впереди серела бесконечность моря. Он уже хотел сделать шаг в пустоту, когда услышал тонкий лай. К нему по полю прыгала такса, похожая на закоптелую сосиску. На шее у собаки дрожало письмо.
«Я верю в вас, не сдавайтесь, и научитесь, наконец, танцевать ча-ча-чу. Ваша доброжелательница».
Что-то щелкнула, тенькнуло, запело – словно развернулась зажатая пружина в музыкальной шкатулке. Рудольф, как проснувшийся, непонимающе огляделся вокруг, протер глаза, погладил сосиску за ушами, щёлкнул её по носу и внимательно пригляделся к камням под ногами.
– А ведь они могут быть чем угодно, – задумчиво сказал он. – Даже музыкой, созвездием гвоздей, удерживающим стены. И никакая буря тогда не будет страшна. И край земли запенится круглым лесом. Ведь правда же?
Он присел на корточки и начал собирать камни, слыша, как внутри у него бьётся запертая вечность, становясь невесомой и осязаемой. Будто внутрь проник луч и, повернувшись в замке, раскрыл двери, где мысли были лёгкие, как роса – долгожданное тремоло его дома.