Ну что, здравствуй, дорогой читатель. Прежде чем ты приступишь к чтению данного альманаха гнусного творчества, сборника тошнотворных историй воспаленной фантазии, письмен мерзопакостных былин, набора импровизированного скотства о низком и былом, придуманном и сладком, омерзительном и величественном, чопорном и протестном, – иначе говоря, обхватишь цепкими, сальными пальцами воображаемые страницы моего манифеста, задумайся, а надо ли оно тебе? Заметил, вожделенный мой читатель, как буквально одним предложением, неумело пестря несовместимыми эпитетами (любовно хлопаю по головке читателя, который осыпает меня лестной бранью за словосочетание "несовместимыми эпитетами"), я отбиваю у тебя желание продолжать вкушать сей дряблый плод, – да так упорно и, на первый взгляд, по-дилетантски, что ты даже не заметил обмана и словесной ловушки: читать-то ты все-таки начал.
Я солгал.
Не будет никакого творчества – будет скупое, холодное, черствое, играющее грубыми пальцами на струнах твоей морали и какого бы то ни было понятия о литературных ценностях в целом (не спрашивай, ехидный читатель, я сам не имею ни малейшего понятия о ее ценностях), описание, экспозиция, картина, зарисовка, рассказ, карикатура, быль, пыль, тлен, шерсть и прочее и прочее (продолжить список этой ахинеи я любезно предоставляю тебе самому). Давай, возмущенный мой читатель, назовем это мемуарами, бесстыдными откровениями лжи, – нет, сыграем панихиду на похоронах моего мнимого величия и станцуем вальс на спине твоего схоронившегося в трепетном ужасе рассудка.
Итак, как же, спросишь ты, мой пытливый читатель, пришла в мою извращенную действительностью головешку столь дивная мысль, поделиться с тобой некими фальшивыми очерками, сумбурным калейдоскопом моих жизненных происшествий? А история весьма и весьма занимательная, примечательная и оригинальная. В голову мысль та пришла мне после очередного – сто тридцать пятого, кажется, – посещения трехгрудой девы с сорока четырьмя зубами (красавица, не правда ли?). Лежим мы, значит, на скалах, – так я называю груди девственниц-грешниц, – моя cunnus кокетливо водит мохнатым (от слова “мох”; и плевать мне, что нужно “замшелым”) пальцем по моей груди, цепляясь за редкие накладные волоски. Я испытываю фантомную щекотку. Вообще, прошу заметить, господин читатель, с моей cunnus я вообще много чего фантомного испытываю. Иногда происходит то, что я называю фантомным совокуплением.
Стоп!
Прошу простить меня за пьяного паромщика – снова увлек нас не в то русло, благо я хороший пловец – вернемся к моей cunnus. Лежит она, значит, лежит, да ка-а-а-к выпалит: “Напиши-ка о своей жизни!” Я, как истинный, непоколебимый в своих убеждениях homine, понятное дело, сократил число ее зубов до количества хромосом у кошки.
Ну и решил написать. Вот так, мой привередливый читатель; вульгарно снимаю шляпу раскаяния и с миной провинившейся шестилетней девочки бросаю тебе ее в ноги. Всегда можешь, неблагодарный читатель, положиться на убийцу какой бы то ни было фабулы.
Поговорим о моем рождении.
Заделан я был на седьмой день торжеств в честь свадьбы Бородатого, и отлично помню момент своего зачатия. Вот представь, закативший глаза читатель, как седьмой – по высоте, но не по значимости – апостол подземного царства совокупляется с шестидесятилетней протухшей монашкой. Представил?
А теперь забудь. Ибо родители мои – заурядные жители многоликих племен. О них мы более не вспомним, – необузданное течение графоманского искусства вновь занесло нас в болото высокопарных отступлений и бессодержательной лабуды.
В семь лет я научился говорить. В десять - ходить. К двенадцати я уже ползал; что поделать, отец мой питал слабость к задушевным посиделкам с переросшим его вширь сыном.
У пытливого читателя данного прозаического дифирамба, лишенной всякой логики и рифмы оды великому (по росту) Мне, может созреть закономерный вопрос: на кой ты писать научился?
А я отвечу без зазрения совести: “Просто так”.
В семнадцать лет со мною произошло самое, не считая моего рождения, значимое событие в жизни: – я, можно сказать, познал суть бытия; и мышиными глазками горделиво наблюдал за обывателями, играющими в кошки-мышки со смыслом жизни. Не могу точно сказать, сколько раз я вылезал из своей норки, дабы поглумиться над происками Сансары (распутная, тучная, капризная девка в наших краях), плюнуть в лицо Здравому Смыслу (ее суровый, безэмоциональный муж) и откровенно нахамить их аллегорическим рабам метафорическими комплиментами, однако спустя девять закатов и восемь восходов я восхвалял создателя столь чудного изобретения как зубной протез.
Порою, я, зажмурившись от ядовито-красного сияния глаза Господня, мысленно переношусь в тот далекий, наполненный смрадной пеленой исковерканного сознания, вечер. Передо мною на ветхом деревянном табурете восседает никогда не существовавшая сестра. Она кричит, кричит: "Я первая, я первая!" А я ей в ответ беззвучным басом: "Нет, нет, не угадала!" Она снова - "Я первая, я первая!" Я чувствую ее вербальную хватку на горле. - Почему вербальную, а не, скажем, эфемерную, спросишь ты, мой доморощенный критикан? Да потому что мне так хочется! Мои записки, мой мир, мои законы! - Ее незримые теплые, нежные, чарующие своей детской гладкостью и невинностью ладони все сильнее и сильнее сдавливают мою шею. Мой взор устремлен вверх - прямиком в розовый потолок. Она отпускает меня. Я, сгорбившись, словно издыхающий чеширский броненосец, конвульсивно, глубоко дышу, – запах гари, копченой рыбы и предстоящей страсти опьяняет меня…
Я пробуждаюсь мокрый, меня с остервенением трясет озноб, – возможно от холодного пота, а быть может и потому, что сплю в наполненной ледяной водой ванне. Поглаживаю раздувшееся, точно мое Эго, чрево.
Девятый месяц... Я первый, а это мой первенец...
Интрига.
Интрига...
Интрига?
Интрига!
Как ты мог догадаться, – хотя нет, не мог, – равнодушный читатель, я пишу рукою (в буквальном смысле) моего парализованного старостью и родами отца. Его слова моими устами, его мысли моими руками. Я – первое дитя, рожденное мужем. Я – первый архангел искалеченной мысли. Я – первая жертва порочного желания и продукт запретной похоти. Я – первая жена каждой женщины и первый муж всех мужчин. Я – альфа и омега помойного созидания.
Я первый, но далеко не последний!
Постскриптум: с подбором значений к словам и фразам играй сам, терпеливый мой читатель.