1.

Тихая девушка по имени Адель была последней в списке. Борис, как положено, измерил ей температуру, сделал укол и выдал таблетки – можно идти – но он не спешил. Украдкой рассматривая обстановку, задумался о профессии пациентки. То, что Адель была необычной, он понял сразу, увидев на стене в коридоре чистый холст без рамки. Художница, наверное, подумал тогда Борис, надевая дежурные бахилы. Но в комнате, глядя на полупустые книжные полки над сервантом со старинной посудой, он решил, что она занимается антиквариатом. А потом он увидел механическую штуку на подоконнике, которая подмигивала ему синими лампочками, и совсем пришёл в замешательство.
– Вы из «Куки»? – неуверенно спросил он.
– С чего вы взяли? – приподнявшись на локте, Адель с интересом взглянула на врача. Её смеющиеся серые глаза задержались на его бороде, скользнули по халату и, описав дугу, замерли чуть выше бровей, где у Бориса между двух родинок алела татуировка муравья.
– У вас возле окна…
– Это Антошка. Модель 2027 года. Третье поколение.
– С интеллектом? – изумился Борис.
– Да, с интеллектом. Вы удивлены?
– Но их же запретили… Закон Маска, одобренный Кортневым в 2031-м. «Любой интеллект, кроме природного, должен быть ограничен, вплоть до полного уничтожения». Московское управление разумом провело масштабную компанию по возврату своих изделий, выкупив их обратно за бешенные деньги. Вернули почти все, кроме подмосковной партии. Клинское управление культурными искусствами наотрез отказалось возвращать роботов. Такое громкое дело было... Вы что, правда, не знали?
На лице Бориса отразилась масса чувств, будто он стал свидетелем высадки инопланетян на Красную площадь.
– Так вы из «Куки»? – повторил он вопрос, вытирая платком вспотевший лоб.
Адель закашлялась. Вымученная улыбка тронула её губы и растворилась в новом приступе.
– Извините, давайте перенесём наш разговор.
Борис замер на полуслове, а затем подхватил саквояж.
– Простите меня великодушно, – сказал он, аккуратно снимая бахилы и засовывая их в карман халата, – виноват. Я завтра приду, проверю ваше самочувствие.
Адель благодарно кивнула.
– До завтра, доктор.

2.

Борис стоял у могилы в толпе чёрных плащей и зонтов. Крупные капли дождя полосовали землю, отсекая глину от неровно выкопанных кромок. Глухими вздохами отзывалась деревянная крышка гроба. У священника, что напротив читал молитву, полностью промокла одежда, но несмотря на непогоду, он говорил громко и чётко, как в церкви на богослужении.
– Упокой рабу Божию…
Дальше Борис не слушал, отключившись от происходящего. Он так всегда делал на подобных мероприятиях. Возможно, так делало большинство, но никто не признавался. Если посмотреть вокруг, то на лицах скорбящих читалась осмысленность и тоска, хотя никто из них при жизни не знал усопшую. Все они тут собрались из-за тридцать первой поправки к конституции, гласящей, что следует делать всё возможное, чтобы каждый человек чувствовал, что после смерти по нему будут сильно скучать. Хорошая затея, в принципе, Борису тоже было бы приятно, если бы по нему скучали, но не принудительно, чтобы без постановления главврача. А так он просто ждал, когда закончится процесс, раздумывая об Адели. Их новая встреча будоражила фельдшера. Он ощущал приливы адреналина, расползающиеся жгучими мурашками по телу.
Борис вздрогнул, почувствовав, как от мыслей наполняется сладостью рот. Что за волнение? Он был сторонником московского управления разумом, группой интеллигентов, пропагандирующих службу людям в ущерб собственной социализации. «Никаких ячеек общества» – девиз образованного человечества, переступившего порог в двенадцать миллиардов людей в середине двадцать первого века. Никаких! Никогда! А тут… Новый оборот, завихрение, стремительный полёт или бег, и снова её серый взгляд, будто в сигаретной дымке, голос, слегка охрипший от простуды, руки дивной грации…
– Аминь! – крикнул священник, выдергивая Бориса из ступора. – Можете попрощаться.
Кинув цветы в яму, Борис метнулся к автобусу. Было уже семь часов вечера и, по идее, он ещё мог навестить девушку, руководствуясь служебными обязанностями лечащего врача, но он совсем забыл о московских пробках. И только потом, глазея второй час на вереницу габаритных огней, понял, что время упущено – приличия и права, после девяти ломиться в гости у него никакого нет.
– Зараза, – тихо сказал врач, размазывая перчаткой пар на стекле. – Тридцать первая поправка, чтоб её…
Домой он приехал к одиннадцати. Раздевшись, хаотично побродил по квартире, включил и выключил свет, щёлкнул несколько раз дверью холодильника, словно хотел передать девушке сообщение незатейливой азбукой Морзе: лампочка в туалете – короткий, холодильник – длинный. Безрезультатно. В форточку не прилетел ответный луч с другой окраины города, лишь собака протяжно завыла на жизнь собачью без сахарной косточки. Борис открыл окно. Ещё раз щёлкнув холодильником, достал куриную ножку и метнул её бумерангом на вой. Пёс утих. Луна провалилась в темноту ночи и заводского смога. Борису пришла в голову идея, которая никогда не приходила раньше. Он снял телефонную трубку и позвонил к себе в больницу на дежурный пост. Накашляв на приветствие, прохрипел, что подхватил вирус, температуру и вообще ему нужен выходной. В трубке неожиданно согласились, посоветовав налегать на горячее питьё.
На небе расцвела Полярная звезда.

3.

Дверь долго не открывалась, и Борис успел посчитать комаров, запутавшихся в паутине возле лампочки. Четыре крупные особи. Или кровожужи, как сказала бы его мать. К старости у бывшей учительницы началось беспечное детство: болезненно-затяжное со вспышками шизофрении и яркими моментами просветления. Он помнил их до сих пор, спустя километры горечи: и как пропадал её недорогой берет, который она прятала от соседей-банкиров, и как она находила его вновь на дне своего старого шкафа... Тяжёлое и странное было время. Он ждал чего-то, надеялся, что однажды наступит момент, когда всё станет хорошо, но болезнь обвивалась вокруг, накидывала всё новые и новые кольца. Борис вздохнул, представив девушку, спешащую им на помощь. Это могла быть Адель – весёлая, необычная, сероглазая искра во тьме. Возможно, тогда у них было бы больше шансов на... Возможно, тогда у него бы хватило сил свести татуировку муравья, ошибку юности, накладывающую глупые обязательства перед обществом, которому был, по сути, до лампочки он и его мать. Возможно…
– Войдите, открыто, – сказали из-за двери, и Борис от неожиданности отпустил кнопку звонка. Голос был совсем не Адель. Мужским был голос. То ли бессонная ночь сыграла с ним злую шутку, и он позвонил в чужую квартиру, то ли девушка жила не одна.
– Я… сейчас, – запнулся врач, проверяя номер квартиры. – Одну минуточку.
Номер оказался верным и коридор тем же. Единственным отличием, сразу бросившимся Борису в глаза, было полотно. Теперь коридорный холст обнимала строгая рамка, выкрашенная под золото, а в центре, на белом фоне, зелёным упругим мячом красовалось яблоко. У яблока один бок отливал матовой глубиной, из-за чего казалось, что оно объёмное, словно настоящее.
Борис постоял немного перед картиной, прежде, чем войти в комнату. Утреннее солнце рассеивало полумрак, на кухне капала вода, ему хотелось раствориться в тишине и свежести, но чужой мужской голос сидел занозой где-то за грудиной. Яблоко померкло – настроение испортилось. Надев дежурные бахилы, Борис вошёл в комнату и осмотрелся. Постель была пустой. Аккуратно сложенные горкой подушки накрывало пуховое одеяло. Адели нигде не было, как и незнакомца, пригласившего войти: сервант, стол, мягкое кресло и книжные полки… Заполненные до отказа книжные полки! Сотни пёстрых обёрток. Борис, не понимая, что хочет сделать, подошёл к серванту и снял одну из книг.
«Свобода воли» – название, которое могло относиться, как к художественной прозе, так и публицистике.
Борис перелистнул обложку и несколько страниц, собираясь почитать содержание, как вдруг почувствовал, что его кто-то трогает за штанину.
– Привет, – сказал Антошка, крохотный механический человечек. – Ты можешь поднять меня?
Борис непроизвольно дёрнулся, чуть не пристукнув Антошку книгой.
– Да-да, конечно, – сказал он, поднимая его. – А где Адель?
– Она ушла.
Держа Антошку на вытянутых руках, Борис мазнул взглядом по синим лампочкам его глаз, по металлическому гнезду на голове, стальной рубашке с пупырышками и медным лаптям.
– А…
Антошка пожал плечами.
– Облезла краска.
– Я хотел спросить, как Адель куда-то могла уйти с гриппом? Ей нужен постельный режим. – Борис хлопнулся в кресло. – Что вообще происходит?
Синие лампочки мигнули, а потом потухли. Из металлической ладошки выпала записка. Почерк неровный – пляшущие узелки.
«Поправка номер тридцать два: каждая личность имеет право на счастье».
У Бориса зачесался муравей на лбу. Он осторожно положил Антошку на пол, развернул и снова свернул записку, написанную Адель. То, что это был подчерк девушки, он ни на минуту не сомневался. Что она хотела сказать? Странная пациентка. Может, она хотела, чтобы он сдал Антошку в Московское управление разумом, чтобы его утилизировали? Заметила его татуировку сторонника… сама не решилась…
Вдруг раздался перестук металлических лаптей и щелчок входной двери. На том месте, где лежал механический человечек, осталось масляное пятно.
Врач ещё раз внимательно прочитал записку.
«…личность …счастье».
Никакой тридцать второй поправки в конституции не существовало, тридцать первая была последней. Он точно знал, профессия обязывала.
Посидев без движения, Борис поднял оброненную книгу, полистал. Думал, что там будут ответы, но их не нашлось, только на форзаце «Свободы воли» заметил издательский штамп: «2039г. Куки. Тираж 1000экз.»
Борис поднялся, вставил книгу на место и побрёл к себе домой.
Больше в этой квартире он никогда не был.
Жизнь пошла своим чередом.