Доброе солнечное утро. Перекрикивая друг друга, о чём-то наверняка важном спорят птицы. Лёгкий ветерок поднимает занавеску, и в комнату заглядывает любопытный солнечный луч. С пола он перебирается на стул, а со стула на кровать, где принимается щекотать белобрысого вихрастого парнишку.

Ещё один прекрасный день. Сколько их ещё впереди? Целое лето в запасе! Так не хочется слезать с кровати, но придётся. Петух заливисто орёт на заборе, и мальчишке уже не уснуть. В довершение ко всему в комнату входит бабушка.

- Вставай, Ванюша! Да беги отпузырься, а то лопнешь ненароком. И завтракать скорей.

Ваниным туалетом служил отгороженный во дворе угол, где жили три уже довольно крупных поросёнка. Мальчик их не то чтобы боялся, но опасался слегка и потому пускал струю между поперечными жердинами, не заходя в закуток. А на всякий непредвиденный случай, даже не просовывал внутрь часть себя – целился издали.

- Проснулся, лоботряс? – хрюкнул первый поросёнок.

- Я не лоботряс – я в школе учусь. Каникулы просто, – оспорил Ваня хрюшкину
сентенцию, пытаясь одновременно попасть струёй в ближайшую розовую мишень.

- Он не лоботряс – другим трясёт. Тужься, тужься, – хрюкнул второй.

- Тьфу. Чего с вами разговаривать. Безмозглые.

Плевок повис над глазом третьего поросёнка. Тот как раз не хрюкал, но был по всякому крайним – ответил за всех.

Осенью двух, выросших до товарного веса, дед отвезёт на комбинат «Гаузен и сыновья» для переработки на продукты, а оплёванного Смирновы разделают на куски, заложат в морозилку и будут целый год готовить из него еду.

Пахло жареной на сале прошлогоднего поросёнка картошкой. Аппетитный аромат защекотал в носу, отчего сразу захотелось есть.

- Руки-то хоть вымой, чай из туалета пришёл, – как всегда учила бабушка.

Ваня намочил руки, растёр воду ладошками и стряхнул капли на пол. И чего там мыть-то было?

Картошка из печки особенная, про это все знают. Даже, если ты только проснулся и пока не сильно голоден, от такого блюда трудно отказаться, ну невозможно просто. Тарелками в деревне не пользовались, ели прямо с большой чугунной сковороды – так было заведено. Запивали молоком. Свежим, парным – только из-под коровы.

- Я погуляю? – мальчишка хитро прищурился и наклонил голову.

- В магазин пойдём, комбикорм донести поможешь. Десять лет – пора бы уже и участвовать.

- Хорошо-хорошо. Я разве отказываюсь?



В деревне просыпаются раньше, чем в городе. Обычная суета по хозяйству: живность, огород. Да и за целый день пока светло ого-го, сколько можно всего переделать. Чуть свет открывается и магазин на площади, но уже загодя там обязательно кто-то топчется.
Так и сегодня – открытия магазина ожидали двое. Санька и Валентина. Те ещё были личности. Бабушка на подходе цыкнула на внука, чтобы не глазел в ту сторону, но совсем не смотреть было выше его сил. Как же это можно? Интересно же, когда запрещают.

Санька-то известно за чем пришёл – пенсию пропивать. Почтальонша вчера разносила по деревне новенькие хрустящие купюры. Люди расписывались и вздыхали – с каждым разом тратились они всё быстрее. Ну а Валентина за продуктами пришла, это на неё и не надо было смотреть. Сегодня хоть кофту вязаную надела, верх-то и прикрыт. А снизу, за неухоженной естественной растительностью, подробностей и не разглядеть, если не в курсе, но видок тот ещё. Головой она болела. Месяц полежит в стационаре, обычно осенью, потом почти весь год нормальная ходит. А как время настает, начинает лицо малевать ярко-ярко и раздевается. Дышать, говорит, нечем. Люди жаловались на непристойность председателю, но Герхард Оттович только отмахивался. Под предлогом свобод и прав всех граждан. Она, мол, тоже человек.

Той же осенью Валентина откажется от курса лечения. То ли в мозгах у неё действительно проснётся что-то нехорошее, то ли просто надоест задницу под уколы подставлять. В октябре, по первым заморозкам, тараканы в её голове особо зашебуршатся, и убежит она, спасаясь от неведомых чудовищ, прямиком в лес. А там заблудится и замёрзнет без одежды. Найдут её знамо дело, да поздно только.

- Никифоровна, утро красит нежным светом стены древнего Кремля! – пропел приветствие уже не совсем трезвый Санёк.

Так-то, лет ему уже много исполнилось, но относился он к такой части человечества, что молоды до самого конца. Вот как был Саньком, так Саньком и остался, только редкие волосёнки, что ещё задержались на его голове, поседели.

- Здравствуй, здравствуй, – бабушка всегда здоровалась со всеми. – Привет, и тебе, Валентина.

С интересом разглядывая небо, будто пролетала там стая галдящих оранжевых крокодилов, поздоровался со всеми и Ваня.

- Вот, Никифоровна, рассуди. Мы ли не воевали? В окопах сидели, в атаку шли, вшей кормили, как и остальные… Так почему же у фрицев пенсия на двести марок больше? Вот за что нам такое унижение, а, Никифоровна?

- Саш, ну у кого больше-то? Одинаково же вроде у всех.

- Да вот у Кристиана хотя бы.

- Так у него и стаж больше, с Польской ещё.

- Польская-то? Курорт, а не война. Она не считается.

- У немцев всё считается, они народ справедливый. Был бы стаж.

- Кто? Не-емцы-ы? – Санёк возмущённо плюнул на пыльную дорогу и растёр давно нечищеным сапогом. – Эх, если бы да кабы…

- Помолчал бы уж ты, бессовестный.

Санька возмущённо фыркнул, да и замолк – к магазину приближалась продавщица. Была она вроде бы и образованная немка, но по-русски говорила с трудом. Поприветствовала собравшихся на мешанине языков, ходивших в народе и называвшихся солянкой. Извинилась, что заставила ждать, хотя сама вовсе и не опоздала – немецкая пунктуальность. Неспешно отоварила собравшихся. Санька примолк, видно расплескав весь свой пыл, только про погоду буркнул что-то невразумительное.

Он проживёт ещё долго. Таким же, как и сейчас, всё в одной поре – заспиртованным дешёвой водкой и не признававшим крепкий самогон. Вскоре ему поднимут пенсию – пересчитают за лишние годы. А умрёт сразу, такие люди не болеют – отходят внезапно и легко. Только что сидел человек, уплетал свой нехитрый завтрак, а вот уже нет его в бренном теле, и пустые глаза смотрят вдаль, будто хотят на изломе жизни понять, что же всё-таки было бы.

Продавщица ещё лет пять будет извиняться за опоздания, а потом внезапно уедет в свой Дойчланд за счастьем и затеряется, как сотни таких искателей до неё и тысячи после.



Комбикорм еле дотащили. Курам на неделю теперь хватит, если не баловать, да и поросятам вдобавок. От чрезмерной тяжести сумок руки у Вани будто вытянулись до земли, и он подумал, что теперь мог грибы собирать, не нагибаясь.

- Бабуль, ну я пойду?

- Ну иди что ли… Да про обед не забудь! Избегался весь.

Кое-кто из мальчишек уже ждал на углу. Была там и одна девочка, дочка Валентины – Хельга. Нет-нет, она всегда носила одежду, и, в отличие от матери, сознанием не болела. Ребята ещё чуть подождали, но больше никто не подошёл. Игра в войнушку – обычное дело. Дети разбились на «американцев» и «русских-немцев» совсем не по национальности. Просто команды были такие – наши и не наши. Совершенно так же, как и все в этом мире. Ваня попал к своим. Самое главное в игре – оружие, которое хоть и игрушечное, а и такого на всех не хватало. Бросили жребий. В каждую команду попало по три нормальных пистолета и автомата, но с пустыми руками никто не остался – кому-то достались ветки, вырезанные из кустов сирени, отдалённо напоминающие ружья. Задача игры состояла в том, чтобы собрать командой всё оружие. Видишь врага, кричишь ему, что он убит, забираешь пистолет. Тот оживает, идёт к тайнику за следующим, а ты пока прячешь трофейное. Полной победы ещё никому достичь не удавалось. Оружие кочевало по рукам, и перевес был то на стороне одной команды, то другой. Когда темнело, появлялись белые флаги, и ребята пересчитывали все боевые единицы. У кого больше, тот и побеждал. Мирно. Без потерь. Если бы не сама война по смыслу.

Ваня и опомниться не успел, как стемнело и на небо дружным хороводом высыпали звёзды. Они будто бы подмигивали мальчику и звали за собой в таинственные дальние дали.

- Целый день не евши. Желудок слипнется и не расправится больше. Придётся через трубочку кормить, – пугала бабушка, поливая внука из лейки нагретой на солнышке водой.

- Уделали америкосов! Хельга семь пистолетов собрала и ружьё, – так и светился радостью Ваня, намыливаясь.

- Везде у тебя Хельга да Хельга. Влюбился что ль?

Он молчал, усердно делая вид, что мыльная пена мешает разговаривать. Врать отучили, а свою правду говорить не хотелось. Мало ли, как там в жизни сложится, а женихаться было ещё рановато.

- Быстро вытирайся, одевайся в чистое и за стол, – бабушка подала полотенце.

Даже на улице пахло фирменными бабушкиными пирогами с малиной и крыжовником. Женщины, они, когда молодые, то все разные – и внешностью, и по интересам своим. Но к тому времени, как стать бабушками, делаются будто сёстры – хотят одного и того же, да и делают одинаково.

Ванина бабушка немного не доживёт до свадьбы внука – всё будет суетиться, чтобы успеть приготовить вкусненького, пошить занавесочки на кухню, связать накидки на кровать, да набить подушки белым гусиным пухом. Но не уложится в срок – каждому овощу он свой отмерян. Ненадолго переживёт её и дед. Выйдет встречать почтальоншу с пенсией, да упадёт на подмёрзшем пороге. Три ступеньки всего, и те последними в его жизни окажутся.


***


Он всегда встречал её, с самого первого дня знакомства. То терпеливо караулил за углом школы, то ходил под окнами технаря, а сейчас вот дожидался у проходной. Даже когда неудобно, когда не мог, всё равно выкручивался и приходил. Сейчас тем более нельзя ей одной разгуливать – времена злые наступили, неспокойные.

До окончания смены оставалось двадцать минут, а ещё помыться, переодеться. Рано он пришёл, да ещё в дождь. Равнодушный вахтёр бессмысленными коровьими глазами глядел через стекло, прочерченное наискосок тонкими струйками стекающей воды. Это напомнило Ивану детство и тех поросят, с которыми он каждое утро разговаривал. Парень не стал заходить, мок снаружи и волновался. После таких расставаний, как сегодня утром, всегда хотелось поторопить время, чтобы убедиться – всё по-прежнему, всё хорошо, они такие же.



- Осадки обещали. Как бы не приморозило – холодно на улице… Как думаешь, дождь или снег? – спросила Ольга. Она уже успела сбегать вниз в булочную за свежим хлебом на завтрак.

- Откуда я могу знать? – огрызнулся Иван.

Она замолчала. Дорогой он несколько раз безуспешно пытался заговорить, но Ольга ушла в себя. Отвечала односложно, закрылась. Весь день на работе он придумывал, что скажет вечером, как она ответит, а он опять сорвётся, и эта нескончаемая череда серых будней поглотит их окончательно.

Всё началось в тот день, когда объявили о настоящих потерях в войне. Человеческих потерях. В той самой войне, где Германия вроде бы победила, но никто из побеждённых так этого и не почувствовал. Ведь жили потом дружно в одной большой стране. Евразийский Социалистический Союз – это звучало гордо. Руководящие посты почти везде занимали немцы, но что уж тут говорить – они лучше других умели это делать. Союз креп и развивался. Налаживался быт. Неприятное прошлое потихоньку стиралось, переписываясь в учебниках и памяти народной. И тут кто-то решил сказать правду. Зачем? Кому нужна была эта неуместная честность? Совесть кого-то замучала? Да и где они были в той далёкой войне? В лучшем случае под стол пешком ходили. Газеты наперебой запестрели заголовками, соревнуясь друг с другом – кто предложит бо́льшую цифру.

- Тридцать миллионов русских! Тридцать! – шептала Ольга, шокированная цифрой, которая не укладывалась в голове.

- Полтора же было, мы в школе учили. И ваших, и наших, – Иван поразился не меньше.

- Я же русская наполовину, только отец немец, – Ольга немного оторопела от этой делёжки, о которой в их детстве и разговоров-то не было.

- Знаю, – руки его непривычно дрожали, и даже табак обычной «черноморины» казался безвкусным. Столько лет все жили, не зная. Да и было бы им спокойнее с этим жить?

Шляпа промокла, вода собиралась на полях и стекала на плечи и спину. Будто бы пытаясь подогнать время, Иван закурил папиросу и задумался.



- Говори всем, что ты – Ольга.

- Но в паспорте же Хельга записано…

- Неважно. Пусть будет, что тогда немцев боялись – оккупантов. Вот на их лад и назвали. А сейчас ты – Ольга. Так спокойнее.

- Ваня, соседка говорила, на Спартаковской в субботу мужчину зарезали, немца. А за городом дети полезли в чей-то сад яблок надрать, так их этими яблоками и нашпиговали, как гусей к новому году. А животы зашили… Люди звереют.

- Их можно понять. Тридцать миллионов жизней.

- А дети чем провинились? Немецкие дети, но это же дети! Они и не знают ничего.

- Уедем, отсюда, Хельга!

- Куда? В Германию?! Ты русский, я полукровка. Зачем мы им сдались?

- Куда угодно уедем…

- Здесь наша Родина, здесь мы родились, здесь и жить будем.

- А сейчас здесь убивают! Кто запустил этот каток ненависти?!

- Они как лучше хотели. Каялись. Чтобы жить было спокойнее. Как бы…



Через проходную начали выходить женщины. Уставшие, угрюмые, и от того похожие друг на друга, будто бы нарисованные под копирку. И среди них одно живое лицо. Такое родное. Улыбка на лице сияла, и на душе сразу потеплело – простила, значит.

- Привет!

- Привет!

Хельга взяла под руку любимого человека и повела, всё время ускоряя шаг, чтобы уйти подальше от людей, подальше от их непонимания и злобы.

- Вань, ты не думай и не смотри на меня будто бы на пришельца из космоса. Нормальная я, и ты нормальный. Но мы люди, мы живые – любой сорваться может. А обстановка вокруг – беззаконие сплошное. Не обижайся.

- И ты тоже.

- Нет, ты.

- Нет, ты, – и вот снова, как в детстве. Кто кого переспорит. Снова искорки в глазах и такая знакомая улыбка: голова чуть наклонена, глаза хитро прищурены.

Обоим вернулось хорошее настроение, и теперь хотелось долго идти вот так вдвоём. Всё равно куда. Под дождём или под ярким солнцем – лишь бы вместе, лишь бы рядом.

В ноябре всегда темно, и на три фонаря горел лишь один. Дождь перестал досаждать, но воздух был свеж и немного покалывал щёки. Они шли молча. Поглядывали вниз, чтобы не попасть в лужу, но чаще друг на друга, а потом смеялись, хлюпая по воде мокрыми ботинками. Из подворотни метнулись тени. Пять или шесть здоровых ребят двинулось наперерез. Иван притормозил, пропуская компанию вперёд – мало ли что у тех на уме. Остановились и тени, значит ждали.

- Помнишь, как мы играли в войну? – тихо спросила Хельга.

- Конечно, тогда у меня всё и началось к тебе. Вроде бы…

Пятеро взяли парочку в полукруг, один зашёл сзади. Обыкновенные парни, только глаза подозрительные, колючие.

- Плохо без солнца, пусто, – привычно, прямо как мать, затянула Хельга. – Как будто ничего нет вокруг…

- Давайте знакомиться, – предложил один из пяти, с веснушками на носу.

- Русские мы, русские – всё нормально, – догадался Иван.

- Пусто внутри, только глаза. Ваня, у них плохие глаза.

- Ваня – это правильно. А она? Есть информация нехорошая с фабрики, – продолжил допрос веснушчатый.

- Это моя жена Ольга.

- Они злые, Ваня. Это потому, что ноябрь и холода. А до весны ещё долго терпеть, ой долго... Они не доживут.

- Что с ней?

- Устала, – пожал плечами Иван.

- Выживут лишь те, у кого есть солнце внутри. Только те. У меня вот есть, – Ольга глупо хихикнула и понизила голос: Тс-с! Никто не знает. Думают, простой человек. Это для других. Глупые. Солнышко, и я живу.

- Ну-ну, – тени пошушукались и растворились в той же подворотне. Один из них покрутил пальцем у виска. Блаженная – что с неё взять?

Уже не разбирая дороги, они почти бежали к дому. Пока бояться было нечего, но люди такие – опасность ушла, а страх ещё долго гонит прочь, не давая памяти остыть. Добрались без неприятностей, только грязные и промокшие насквозь. Говорить никто не начинал, и только за ужином, после того, как они долго мылись под душем, Иван спросил.

- Зачем ты это сделала?

Ольга пожала плечами.

- Надо ехать в деревню. Их не остановить. Они как снежный ком. Их будет всё больше.

- Тебя там знают.

- Ничего. Раскрашусь. Похожу голая недельку, когда тепло. Заговорю невпопад. Получилось ведь? Поверил?

- Почти. Думаешь, так надо?

- Думаю, только так. Может и не тронут юродивую? Мать вон никто не обижал. А потом «поправлюсь», когда остальные переболеют. Дом-то бабушкин остался.

- Так то времена другие были, – начал Иван и осёкся, – как бы…

На самом деле он уже мысленно перебирал в уме, что возьмёт с собой в деревню, что нужно будет сделать в старом домике по хозяйству, как они будут там жить, как заведут поросят, кур и прочую живность. Без всякого бы.