Смирнов глядел сквозь равнодушное стекло. Опять показывали вчерашний день, с серым небом и нескончаемым потоком прохожих. Каждый из них тащил в сумке замотанную в блестящую упаковку мечту, прикрытую сверху новогодней шрапнелью мандаринов. Цитрусовые у Смирнова имелись в избытке, а вот с прочим было откровенно туго. Все его мечты закончились полгода назад, после скоротечного обследования и диагноза, начертанного не совсем твердой рукой областного онколога.
В потрохах проснулся злой гном и начал дергать невидимую колючую проволоку. Гаденыш то раскручивал ржавую металлическую змею, заставляя Смирнова сгибаться пополам от боли, то замирал на бесконечно короткую минуту, давая набрать воздуха в легкие.
На пижамных штанах предательски зарделось бордовое пятно, а в трусах образовалась вязкая теплота. Смирнов мелкими шашками, чтобы не потревожить прокисшее нутро, отошел от окна и положил себя на кровать. Сквозь накатившую дурноту он слышал, как пришла медсестра, и ловкими холодными пальцами сменила истекающий кровью подгузник. Потом воткнула ему в руку стальную иглу катетера и убежала, оставив запах духов и раздражения. С каждой каплей импортного лекарства боль уступала место какой-то отупляющей умиротворенности. Захотелось в очередной раз простить всех разом и навсегда. Даже сына.
Смирнов тогда долго готовился к разговору, прорабатывая железную аргументацию и стальные доводы. Он смертельно болен, лечение и операция уже не помогут, а только растянут мучения. А он совсем не хочет стать ему, сыну, недвижимой протухающей обузой. Все это, усиленное и отточенное, было изложено в двухминутном монологе. Смирнов составил целую шахматную партию диалога. Но ничего это не понадобилось.
Сын внимательно выслушал, молча кивая и соглашаясь без возражений. Партия закончилась после первого хода. Тогда Смирнов и разменял планы на пижаму и комфортабельную двухместную палату.
***
После жиденького овсяного завтрака и горсти разноцветных таблеток, неожиданно объявили новогодний сюрприз. Всех, способных передвигаться, сестра-хозяйка призвала в центральный холл. Кто не мог, но обладал еще силами и остатками разума для выражения желания, покатили на кроватях, вместе с дребезжащими по паркету капельницами. Прочих, уже не способных ничего выражать, оставили один на один с заполненным судном и сквозняком.
Елка, скупо замотанная в перекрученный дождик и посыпанная крупными конфетти, настырно упиралась почти в самый потолок центрального зала. Перед ней сгрудились полтора десятка малышей, обступивших худенькую воспитательницу. У каждого за спиной были закреплены пластиковые крылья серо-грязного цвета. На дистанции прицельного выстрела расположился руководящий и хозяйственный персонал.
- Сейчас ребята из детского дома покажут небольшое новогоднее представление! - радостно объявила заведующая.
Раздались вежливые хлопки, кто-то из безнадежных зашелся одобрительным кашлем, и представление началось. Юные таланты вразнобой спели про елочку, которой холодно, потом в ход пошли стихи про Деда Мороза, и напоследок воспитательница запустила вокруг хвойного новогоднего алтаря расширяющийся хоровод.
Вместо нормальных испуганных детских лиц Смирнову виделся неопределенный клочок тумана, в котором мелькало что-то красное и тревожное. Пристегнутые крылья, задевая стулья, зрителей и мраморные колонны, издавали парализующий волю шум. Дети наступали, отрезая фланги и блокируя тылы. Один из сирот коснулся ноги, и Смирнов ощутил сквозь пижаму новокаиновый холод. Тело повисло где-то между Тверью и Юпитером, а сознание кубарем унеслось в черную дыру.
***
Смирнов очутился на даче, лет десять тому назад. Жена еще не ушла к инженеру с работы, а отпрыск не превратился в угрюмого инопланетянина. Сквозь покрытое узорами окно виднелась пластиковая елка. Супруга накрывала стол, а сын на полу игрался в приставку, выкашивая огнем и мечом беззащитных монстров. За спиной раздался противный скрежет стали по пенопласту.
На пятачке перед домом, стояла его, Смирнова, упрощенная модель внутреннего мира. Ярко-желтый мочевой пузырь упирался в серую, в темных подтеках, совесть. Душенка пряталась за увеличенной печенью. Перфокарты, с программой на будущее, стопкой расположились в левом полушарии.
Перед макетом прыгал гном и наносил колющие удары ножом. Из космоса пришел сигнал, что вот это существо и есть самый главный враг. Он и является причиной всех прошлых и будущих бед. И вот сейчас можно разом разделаться со всеми проблемами, и жизнь наладится, и все станет замечательно. Надо только проявить решительность, в конце концов.
В ладони приятно возникла гладкая ручка тяжелого колуна. Смирнов покрепче обхватил орудие и с размаху ударил по пиздрюку. Он бил и бил, пока снег вокруг не стал темным от крови. Каждый удар разрушал черное проклятие будущего и профуканное прошлое. Потом он принес из сарая канистру бензина, дрова, и запалил изрубленное в лохмотья тело врага, вместе с макетом. Смирнов стоял и смотрел, как яростный огонь выпускает в небо жертвенный свиток дыма. Повинуясь импульсу, Смирнов схороводил вокруг костра ритуальный танец жизни, обмазавшись пеплом и кровью поверженного врага. Теперь все будет хорошо…
Потом он вошел в дом, отвел непонимающую жену в холодную баню, и там, под скрип половиц и отсветы костра, совершил с ней незащищенный половой акт. Вселенная нашептывала, что через девять месяц родится дочка, и назвать ее следует именно Радой, чтобы она не бросила его подыхать одного.
Первая утренняя электричка, идущая до станции Валгалла, была набита под завязку. В последнем вагоне досталось местечко и Смирнову. Сквозь морозное стекло с кровавой надписью «не открывать» показывали завтрашний день. По суровому небу летели дети-ангелы с пластиковыми крыльями, и метко разбрасывали на головы прохожих благодать вперемешку с мандаринами.