Чувствую, как на меня льётся влага, впитывается растрескавшейся сухой плотью. Зачем они меня разбудили? Кто-то задирает мне пасть и льёт прямо в глотку. Знакомый вкус молока. Зачем будить проклятие молоком?

Вытянутое яркое пятно перед глазами постепенно обретает чёткость. Стягивается в пламя факела на каменной стене. Глаза снова могут видеть. Во мраке сверкают две пары размытых вертикальных огоньков. Это отблески пламени в глазах людей. Приглядываюсь. Один человек крепок и молод. Он тускло мерцает золотом своей одежды, это хозяин. Второй изрядно толст и пахнет потом — тюремщик.

Возвращаются ощущения. Лежу чешуйчатым животом на камнях пола. Задние лапы прикованы к тяжелым цепям. Передние — зажаты по бокам от головы меж пахнущих кровью досок. Только хвост да уши могут шевелиться.

— Оклемался? — надменно спрашивает хозяин.

Киваю.

— Хорошо, — скалится он. — Для твоих зубов есть работа. Согласен?

Мотаю головой. Помню, я когда-то хотел его убить, потом передумал. Но кто он такой и что сделал?

— Что ж, подумай. — Он уходит.

Неделю тюремщик приносит свежее мясо. Цепи уже не столь тяжелы, а доски скрипят, когда я ворочаюсь.

Передо мной стоит подросток в расшитой одежде, с ним и хозяин.

— Узнаёшь? — спрашивает он, кивая на мальчика. Не понимаю, кто это.

— Странно, — задумчиво продолжает хозяин. — Это мой племянник Роман, ты его должен был чуять в утробе сестры. Когда идиот Юрий призвал тебя, она как раз была рядом. Колдун брехал, что ты разъяришься, когда увидишь свою цель. Это либо я, либо племянник. Сестра уже померла. Но ты лишь глупо вертишь своими кошачьими зенками. На меня тебя призвали?

Киваю.

— Хорошо. Служить мне будешь?

Мотаю головой.

— Фёдор, приступай! — кричит он тюремщику. Обращается к Роману, — запоминай как надо пытать, тебе пригодится. Этот зверь чувствует боль, но бессмертен, пока не убьёт меня. Потому он всё стерпит, в отличие от людей. Подрастёшь, дам попробовать.

Входит давешний тюремщик, с грязным свёртком. Расстилает его на камнях пола, звеня металлом…

Ночью, когда нестерпимо чесалась зараставшая шкура, я вспомнил.

Ненависть, когда я увидел изуродованное тело любимой Настасьи. Надежду, когда донесли о спасении сына. Наш отряд, что прорывался на верную смерть в крепость Вадима. Тела друзей и врагов. Перекошенное от ярости лицо Вадима на фоне красно-золотого гобелена. Грохот мечей за спиной. Крик, известивший, что остался лишь я. Бессильный гнев. Сосуд с проклятием в руке. Готовность отдать душу за месть. Боль и темнота. Своё бывшее тело, распластанное на залитых кровью коврах. Нечеловеческая, потусторонняя сила и злоба на врага и на себя, обманутого проклятием. Чужой страх, смакуемый моим новым естеством. Дрожащую за гобеленом беременную женщину.

Тогда то всё и остановилось. Пришло осознание, что если я убью Вадима, то останется лишь две ветви будущего. Смерть моего сына, от ребёнка этой женщины. Или смерть этой женщины от моих рук.

И я не сделал выбора.

Теперь люди Вадима откармливают меня, чтобы ярче ощущал боль, а потом режут, разрывают и сжигают. Глаза я не открываю, не зачем видеть лица. Людей я узнаю по запаху.

— Подь сюды, — говорит Вадим племяннику. — Пришла и тебе пора учиться. Эта тварь терпит молча. Но вот гляди на хвост. Вишь? Он дёргается, когда зверю особенно больно. На, держи. Хватай за палец и тяни. Лучше помедленнее и раскачивай.

Холодный металл касается лапы, впивается и рвёт. Впервые из моей пасти вырывается хриплый стон. Не от боли, я уже привык её терпеть, от своей беспросветной глупости: надо было их всех убить. Ведь никогда раньше я не сомневался, нешто смерть Настасьи меня сломала? Теперь расплачиваться за свою слабость.

Только я это осознаю, как боль исчезает. Гремит упавший на камни пола металл. Открываю глаза. Передо мной в полумраке стоит Роман, сжимая губы в тонкую линию холодной маски. В его глазах пляшет хоровод отражений факела. Малая часть хоровода отделяется и слезой мчится вниз по щеке на расшитой камзол. Над моими ушами слышится гневное дыхание Вадима.

— С-сопляк! Сдохнешь как и твой дурень отец, в честной, мать его, битве! Заруби себе на носу: никакой жалости ни к людям, ни к тварям.

Роман встряхивает головой. На мгновение линия его губ будто исчезает. И вот снова на лице маска, и нет хоровода огней в глазах. Но что-то в нём изменилось.

Он берёт клещами палец. Внимательно смотрит мне в глаза. На мгновение опускает веки, словно извиняясь, и, стиснув зубы, отрывает палец. Я гляжу на него. Нет, он не ломает себя. С каждым вырванным пальцем надевает новую маску с пустыми глазницами. Всё кончено. Отходит на шаг, с надменным лицом отдаёт Вадиму клещи.

— Теперь, я не сдохну, дядя? — ледяным тоном спрашивает Роман.

— Хорошая работа, — отвечает Вадим слегка задумчиво, словно что-то подозревая.

Ночью в темницу прокрадывается Роман без факела, без масок. Просит прощения в темноте. Роняет горячие слёзы на моё изрезанное тело. Они словно кипят в ранах, но я ликую.

Проходит несколько лет.

За стенами гудит шум битвы. Потом ближе, уже внутри. По коридорам подземелья катится грохот стали, разносятся ругань и стоны.

— Зверя выпусти, он их задержит, — слышится приказ Вадима.

Отряд гремит дальше, в глубь коридора. Распахивается дверь моей темницы. В свете факела мелькает испуганное лицо незнакомого юноши. Он долго возится с цепями на задних лапах. Трясущимися руками вынимает штырь из досок, сковавших мне шею. В испуге убегает прочь.

Кто же на них напал?

Крадучись выхожу в каменный коридор. Иду по запаху за Вадимом. Но след упирается в тяжёлую окованную дверь, из-за которой тянет свежим воздухом. Появляются воины: злые поблёскивающие глаза во тьме шлемов. Запах крови.

— Это проклятие, мы его не убьём, — кричит кто-то.

— Это не наше проклятие, — слышен голос Романа. Он выходит из толпы. Улыбкой снимает маску и гладит меня. Бойцы удивлённо ворчат.

— Это его вызвал мой отец? — слышен родной и почти не знакомый голос.

— Да, — отвечает Роман. Обращается ко мне, — покажешь нам путь?

Киваю.

Они выламывают дверь.