Бурлила пена. Шипело пиво.
Качались стены и потолок.
А за прилавком стояла дива –
нагроможденье грудей и ног,
тяжелый идол, полтонны сала,
заколка в бронзовых волосах.
Из бочки пиво она качала,
рычаг в могучих ее руках
ходил ритмично, неторопливо,
и в кружки, кружки со всех сторон
текло рекой непрерывной пиво.

Я был в ту пору в нее влюблен.

Ее, мне помнится, звали Ниной.
Она жила (как и я) одна.
Паршивый дом. Под окном – рябина.
Был муж, но съела его война.

Из наших, местных, немало было
таких, кто метил под Нинкин бок,
но тетка всех их давно отшила.
… Качались стены и потолок,
и голоса и цвета сливались
в неровный гул и неровный свет.

В дыму табачном над воблой, скалясь,
трудился пьяненький мой сосед.

Чернели мухи на ленте клейкой,
встречая молча уход во тьму,
и кто-то пел под гармонь-злодейку
про смерть, про женщин и Колыму,

а еще –

«По деревне шла и пела
Баба здоровенная,
Мордой за плетень задела,
Заорала бедная»…

… Гнилым лимоном луна висела.
Последним цветом цвела сирень.
Качалось небо, качалось тело,
и кепка с пуговкой набекрень.
Из душной вони, раскисший, потный
и с переполненным пузырем
встал – ноги в стороны – в подворотне,
сперва облегчился, а потом
застыл и слушал, как в тухлый вечер
сквозь лай собак, сквозь сирень и вонь
летела песня заре навстречу
про бабу толстую под гармонь.