Всю долгую зиму Поль мечтал поплавать нагишом. Всё равно где — в море, озере, реке... Да хоть в деревенском пожарном пруду! Главное, чтобы кроме него — никого и ничего, только он, вода и небо.

К началу апреля он почувствовал, что задыхается, покрывается плесенью и мхом. Ещё чуть-чуть — и они срастутся, закостенеют, превратятся в панцирь. И ползать ему таким до конца дней, потому что никакая вода это уже не растворит. Разве что океанская... Поль ностальгически вспомнил пятилетней давности ночное купание с борта яхты, на траверсе маяка острова Сан-Мигель. Хватило ему тогда на два года, а если бы не визгливые девки, которых друг Марик взял в то последнее плаванье своей «Цирцеи», и три бы продержался.

Поль вздохнул: жаль, жаль Марика — он-то потом остался в Понта-Дельгада, чтобы всласть поваляться по пляжам островов, а яхта исчезла уже в следующем переходе, посреди дня, в полный штиль. С концами, как и не было её — ни сигналов, ни обломков, ничего. Поль подумал, что исчезнувшей возможности поплавать в океане жалко даже больше, чем Марика. Стыдно, но факт. Нет, он слетал ещё раз на Азоры, нанял катер, в одиночку уплыл подальше, чтобы берегов не было видно, нырнул... Не то. Пропало ощущение бесконечности, очищения и просветления. Или это без Марика так? Поль усмехнулся: не зря в узких кругах была у приятеля кличка Бог. Многое — но немногим — в его присутствии удавалось. А сам вот...

Поль встряхнулся и тоскливо посмотрел в окно — мерзкая погода, вон, даже кучки грязного снега под кустами видны. Так что к майским вряд ли вода прогреется, а он уже привык открывать сезон на нудистском пляже в Серебряном Бору. Толка от этого было чуть — мелко, вода мутная и пованивающая, толстые тётки с отвисшими сиськами, пузатые мужики с зеркальное болезнью — это когда собственное хозяйство только в зеркало можно увидеть — и провинциальные матильды с губами уточкой, призывно на жирдяев взирающие... В такой толпе — никакого облегчения, так, иллюзия, самоуспокоение.

Но сейчас Поль был готов даже на это — уж больно тяжёлый выдался год. Да, летал он в декабре в Тай, а в феврале — в Доминикану, но почему-то не помогло, настроение, что ли, было не то? А какое оно могло быть, если перед Новым Годом папаша, старый козёл, женился? На такой вот, тощей силиконовой малолетке... И эта мерзавка тут же начала подгаживать везде, где могла. Нет, понятно, за место под солнцем боролась, конкурента от кормушки оттирала. А уж когда она глаз на пасынка положила, стало совсем уж тошно.

Поль таких синтетических не выносил, нравились тёлки в теле, натуральные да и нарываться не хотелось — папаша был параноиком, и службу безопасности такую же сколотил, похоже, даже в сортирах камеры стояли.

В итоге всё-таки пришлось эти мощи качественно и вдумчиво оттрахать — хотя кто там кого, тоже вопрос. Но лучше не стало, а только хуже — стерва вошла во вкус и потребовала регулярного повторения, с угрозой донести муженьку, что Поль её принудил и вообще изнасиловал. Наверняка ведь и записи нужные подобрала. И куда теперь деваться? И если не удастся всё это смыть, вернуться к тихой, нормальной жизни...

И май, и начало лета выдались в Москве гнилыми, даже солнце почти не появлялось, какое там купание — к воде не подойти, топкая грязь у берега, пронизывающий ветер. Поль метнулся на выходные в Турцию, но пляжное лежбище пьяных котиков оказалось ничем не лучше Серебряного Бора. Да и вода казалась неправильной, а кожа после заплыва — отвратительно липкой.

Нормально слиться со стихией удалось только к концу июня, но получилось даже удачно, как раз накануне дня коловорота. Самолёт до Симферополя, арендная машина, горный серпантин — на море Поль старался пока даже не смотреть — ночь в отвратной, пропахшей алкоголем, жрачкой и апельсиново-горными освежителями воздуха пафосной гостинице, опять машина, и уже через полтора часа он в своём заветном месте, у обрывистого берега.

По крутому склону он буквально скатился, обдираясь о камни и торчащие корни и наконец-то очутился на пляже своей секретной бухточки. Её не было видно ни сверху, из-за нависающей скалы, ни с моря — на выходе торчал скалистый островок. Поль начал торопливо раздеваться, хотя подмывало броситься в воду прямо так, содрать опостылевшие тряпки там, и чёрт с ними! Но разум победил — голым-мокрым обратно ехать будет неуютно. Как оказалось — зря. Промедлил — и, пожалуйста, на пляже внезапно возникла девица. В модном в этом сезоне хитонистом платье, белом с золотом, с небрежно закрученной на затылке соломенной косой, она спокойно шла по скользким камням, не спотыкаясь и не оступаясь. И, к сожалению, направлялась прямо к Полю. Подошла, уставилась неожиданно ореховыми глазами и нагло спросила:

— Ты кто?

Немного помолчав, удерживаясь от просящегося на язык ответа про коня в верхней одежде, Поль, выпутавшись из штанины джинсов, сухо ответил:

— Поль.

Девка ухмыльнулась и гадко протянула:

— Поооль! — Приняв издевательски серьёзный вид, она начала рассуждать: — Явно — не француз. Значит, сокращение от чего-то сермяжного и посконного. Неужели Павлуша?

Поль помотал головой, а та продолжила издеваться:

— Павлин? Пахом? О, Полиэвкт? Так, что у нас там... Пол, пол... — Она удивлённо моргнула: — Неужели Аполлон? А что, подходит, хотя и забавно. Но не очень похоже что-то, на Аполлона-то.

Поль, так и стоя перед девкой в трусах с сердечками, неожиданно для себя сознался:

— Ипполит.

— Что? Это откуда такое?

— Оттуда. Откуда и Шурики из Александров. А у меня полное совпадение.

Девица закатила глаза, потрясла головой, о чего из косы ей на щёку упал крутой локон и, распрямляясь, пополз вниз по шее, по груди... Фыркнув, она проследила за взглядом Поля, опустившимся к вырезу, и насмешливо уточнила:

— Да я не об этом. Кто тебе имя такое выбрал? Поль злобно пнул подвернувшийся под босую ногу камешек, немного пошипел от боли в большом пальце, и злобно ответил:

— Папаша, чтоб ему.

Склонив голову к плечу голову, девица поинтересовалась:

— А кто у нас папаша?

— Кто-кто... Царь, герой и почти бог. По крайне мере, он себя таким считает.

Девица сменила наклон головы с правого плеча на левое и даже как-то удивилась:

— А что же ты его не поменял, как в разум вошёл? Сам знаешь, как вы лодку назовёте...

Поль удивился намного сильнее:

— А что, так можно было?

— А почему же нельзя? Всё можно, если правильно. Вот тебе какое имя нравится?

Поль пожал плечами:

— Не знаю. Наверное, Дон.

Пожевав губами, девица начала перебирать варианты:

— До, да, де... Дар — нет, не наше это. Денис — тоже явное не то. Донат? Возможно. — Хихикнув, она предложила: — Донателло? А что, было бы забавно. Ладно, пусть будет что получится. Да хоть Дональд. Устроит?

Поль, уныло рассматривавший покрасневший палец, отзывающийся уколами боли на малейшее перемещение по горячим камням, рассеянно кивнул, поднял глаза на девицу и увидел только удаляющуюся спину, тающую в солнечном сиянии. Облегчённо вздохнув, он выкинул из головы придурочную, попытавшуюся испоганить бессмысленным блекотанием его владения, и рванул, спотыкаясь на камнях, к воде. Тени от двух валунов, охранявших подход к ней, почему-то пересекались под прямым углом. Отметив краем сознания эту несуразность, Поль запрыгал на одной ноге, содрал наконец-то трусы и отбросил их на камни. Трусы упали на гранитный валун с металлическим лязгом и закачались, всё слабее и слабее покачиваясь, но Поль этого уже не слышал. Он погрузился в стихию, слился с ней и начал растворяться, представляя себя волной, камешком дельфином, кальмаром... устрицей, отфильтровавшей за тысячелетия тонны воды и века истории, мелкими и крупными останками непрестанно падающие к ней в мерцающую черноту.

Вынырнув из глубины, он перевернулся на спину и уставился в бездонное небо. На мгновение над ним промелькнула чайка с почти прозрачными на полуденном солнце маховыми перьями, светящимися розовым и золотым. Глазами чайки он выглядел странно и слегка чужеродно. Полюбовавшись на далёкий-далёкий пустой горизонт, он отпустил глупую птицу — нет, небо, конечно, хорошо, но не его.

Тёплая вода нежила и ласкала, пыталась усыпить и окончательно растворить. Дон довольно отфыркался: поплавал, сил набрал, и хватит, дела не ждут. На ноги он не вставал до самого берега, начал подниматься, только когда брюхо стало царапать дно, оставляя глубокую борозду в песке. Выбравшись на пологий берег, Дон неуклюже отряхнулся и двинулся вперёд, к поросшей жёсткой травой дюне, неуклюже переступая широкими перепончатыми лапами.

У самого подъёма он спохватился и вернулся к берегу, второй раз пройдя по пересекающимся под прямым углом теням двух мощных сосен. Подхватив бронзовый щит, забытый на небольшом гранитном валуне, и воткнутый рядом меч, он в третий — или в четвёртый? — раз за день прошёл через перекрестье теней и направился к цели. Лук со стрелами и баклажку с водой он предусмотрительно оставил у подножия дюны, в тени, мимо точно не пройдёт. И теперь, обновлённый, он успеет добраться вовремя, пока солнце ещё не дошло до зенита.

Путь до дюны Эфа был тяжёлым. Песчаные холмы возникали перед ним один за другим, один круче другого. Иногда приходилось пускать в ход передние лапы, передвигаясь на четвереньках, и скатываться вниз на панцире, беспомощно болтая норами в воздухе. На гребне последней перед целью дюны Дон заколебался — подветренный склон был практически с отрицательным уклоном, тут не скатываться, а только кубарем катиться. Появилась еретическая мысль спуститься по своим следам обратно и обойти, но тут же исчезла: нельзя. Траверс — миссия жестокая, возвращений не прощает, только вперёд, только прямо. Да и времени почти не осталось.

Дон осел на задние лапы и заколебался. Песок за спиной зашуршал. Дон резко развернулся и ударил клювом. Незадачливая ящерка была рассечена пополам и с удовольствием проглочено. Отплевавшись от песка, Дон решился. Он прижал животу оружие, скрутился в клубок — не очень плотный, чтобы лук не сломать — зажмурился и покатился вниз.

Приземление было жёстким, к тому же меч больно ударил по и так ноющей непонятно от чего нижней лапе. Немного полежав, Дон поднялся, посмотрел на солнце и торопливо зашагал наверх, к совсем близкой вершине. А там всё было просто: пустить в зенит правильную стрелу, и всё. Немного поколебавшись между синим и красным оперением, он хлопнул себя по лбу: надо же азы забыл, наверное, от усталости. Аккуратно открыв потайное отделение в колчане, Дон вытащил стрелы с разноцветными перьями. Задумался, осторожно погладим когтем сначала белое, потом чёрно опахало, и решился: выбрал заветную стрелу с тремя знаковыми перьями: белым, чёрным и золотым.

Стрела ушла в небо, вспыхнула, рассыпалась искрами, в основном — золотыми. Дон довольно кивнул, улыбнулся, щёлкнул клювом и вонзил меч между пластинами брюшного панциря. Глубоко вздохнул и опустился на песок, не отрывая взгляда от небесной бездны. И бездна приняла его.

***

Поль вынырнул из тепловатой, пованивающей тиной воды, и довольно фыркнул: день удался. На пляже — почти никого, что естественно: утро понедельника — идеальное время для Серебряного Бора. Можно и на работу заглянуть, хотя делать там особенно нечего, в пятницу все завалы разгрёб.

Отец раньше обеда в директорском кабинете не появится, да и будет расслабленным после выходных. Он вообще, как с матерью помирился, заметно помягчел. Хотя и постарел, что есть, то есть. Ну, за всё нужно платить.

Вытираясь, Поль огляделся: всё та же понедельничная публика. Жилистые престарелые мужики, таки же жилистые мужиковатые седые тётки с волосатыми ногами. Не лезут, не мешают, даже не раздражают — а что раздражаться, старичью ведь тоже свои радости положены. Неторопливо одевшись, он собрал вещи и пошёл к парковке, осторожно обходя сомнительно пересекающиеся тени от деревьев — с детства как взбрело ему что-то в голову, так и стал от теней шарахаться. Понятно, что глупое суеверие, по прямой нужно ходить, на траверсы не сворачивая, но ничего с собой поделать не мог.

Возле машины его остановил радостный вопль:

— Павел Эдуардович, постойте, подождите!

Поль обернулся — перебирая тонкими ножками, к нему бежала секретарша Стеллочка. Это надо же было так эту бледную немощь обозвать, совсем у родителей с мозгами плохо. Наверное, думали, что, мол, назовут, а она как засияет. Хотя у всех молодых родителей крыша едет: вон, отец недавно признался, что хотел его Ипполитом наречь. Хорошо, боги спасли, вернее, бабка-покойница. Павел, сказала она, и точка. А если будет затёк выпендриваться, вообще Велесом внука запишет. Отец даже дёргаться не стал — корпорация-то тогда бабкина была.

Поль дождался запыхавшуюся секретаршу, милостиво согласился подвезти — не всякий автомобильным пропуском в СерБор может похвастаться — и бездумно кивал на её щебетание о пляже, жарком лете, пользе для здоровья... Потом не выдержал, на вопрос о том, каждый ли день он здесь бывает, злобно зыркнул. Дурочка заткнулась, но продолжила взволнованно дышать, шевеля бюстом.

Поль покосился на богатое содержание выреза и смягчился: ничего так, вроде бы даже натуральное. Вот будет готова его яхта, полетит он в Голландию её принимать, можно будет дурёху с собой прихватить. И — в океан. Да, а ведь для яхты ещё название придумать нужно, известно ведь, как вы лодку назовёте... Может, «Цирцея»?