Мы уже третий день ждали, когда к нам подселят пятого. Виктор освободился и теперь его кровать пустовала. Такого никто не мог припомнить. Желающих попасть на облегченные условия всегда находилось больше, чем мест.

Сам я попал на облегченку по всем правилам. Спустя шесть месяцев, как положено, написал заявление начальнику, примерно себя вел, ударно работал и все такое прочее. А еще, подогрел кого надо, довольно приличной суммой, чтоб мое заявление поскорее рассмотрели и вынесли положительное решение. Во время перевода мне намекнули, что если еще немного накинуть, то можно попасть в лучшую комнату.

Деньги у меня были и я, конечно же, согласился. Так что теперь я мотал срок комфортно, насколько это было возможно. И компания подобралась соответствующая: вполне приличные люди, даже солидные, ворочавшие на воле большими деньгами и даже в заключении сохранившие некоторое влияние и связи. Меня, как я позже узнал, подселили к ним с их подачи.

Но все мы проходили стандартную процедуру, так или иначе. А вот появление в нашей комнате пятого сидельца отличалось от привычного порядка.

Никто не знал ни того, кто он, ни откуда взялся. Когда мы вечером на четвертый день после выхода на волю Виктора пришли с работ, новый сосед уже занял пустовавшую кровать и преспокойно лежал на ней, черкая что-то в блокноте.

На нас он взглянул мимоходом, слегка кивнув головой. Мы же озадаченно остановились, уставившись на новичка – такое поведение казалось слишком вызывающим. Лежать на кровати посреди белого дня, да еще и игнорировать соседей, только подселившись.

Старший из нас и самый уважаемый, Виктор Палыч, совсем как Антибиотик из сериала, уже было собрался провести воспитательную беседу с новичком. Но только он хотел, что-то сказать, распахнулась дверь и в комнату, слегка запыхавшись, вошел капитан – дежурный по зоне.

-Идиоты, чуть не пробакланили, - буркнул он себе под нос и, мотнув головой, позвал Палыча на разговор. На спокойно лежащего нового сидельца он не обратил никакого внимания.

Спустя минуту Палыч вернулся и сразу направился к своей койке, бросив на ходу:

- Отбой, господа арестанты, по шконкам.

У нового нашего соседа было странное погоняло – Мыслитель. И сам он был странный. Поведение администрации, поведение верхушки блатных, слухи, окутывающие его со всех сторон – все это вызывало интерес. А так как на зоне развлечений не так чтобы много, то интерес этот у меня прилично разросся. Превратившись даже в некоторую навязчивость.

В первую очередь я поинтересовался у Палыча, оставшись с ним наедине. Тот только пожал плечами. Сам, мол, не пойму, но дежурный настоятельно рекомендовал не лезть к нашему новому соседу. Единственное, что я вынес из этого разговора, что за Мыслителем стоят какие-то серьезные силы: из тюремного мира и из силовиков. Но никакой конкретики. Палыч и сам хотел бы узнать больше.

Мы, как и прежде, ходили на работы, занимались своими делами, тянули привычную арестантскую лямку, потихоньку отсчитывая дни, недели и месяцы до конца срока.

Наш же новый сосед на работы не ходил, вел, можно сказать, вольную жизнь. Администрация его не трогала, сидельцы тоже, и он в пределах огороженной территории проводил время вполне расслабленно. Любил погулять, посидеть во дворе, заглянуть на хозблок, иногда – в рабочие цеха. Осматривал все с интересом, о том о сем разговаривал с другими заключенными, перебрасывался шуточками с сотрудниками.

Если не обращать внимания на забор и колючую проволоку, могло показаться, что он приехал в санаторий для поправки здоровья – добродушный дядечка лет пятидесяти, всем довольный, расслабленный и совершенно спокойный.

У меня он вызывал странные чувства. С одной стороны, такое поведение раздражало: да как он смеет себя вести, как ни в чем не бывало, сам-то я ни на минуту не забывал, где нахожусь. С другой стороны: неколебимое его спокойствие и невосприимчивость к лагерной атмосфере словно бы распространялось на окружающих. И на меня в первую очередь.

Моя койка находилось ближе всего к его – нас отделяла лишь тумбочка. Он много спал, даже днем, не просыпался в подъем, не ложился после отбоя. Много улыбался и говорил о делах, не имеющих к нашей жизни никакого отношения. И постепенно я начал включаться в эти разговоры. А чем больше включался, тем меньше думал о делах зоны, об опостылевшей несвободе своей, пускай даже довольно комфортной.

Я звал его Мыслителем, или Ромой, а Виктор Палыч – Ромахой . Они, вообще, с ним хорошо сошлись. В силу возраста своего, уже вполне предпенсионного, а может по причине того, что много общего у них оказалось за забором: увлечения, любимая команда, певцы, фильмы, книги. Они даже оба когда-то были комсомольцами, а в девяностые промышляли одним и тем же: оба они зарабатывали на экстрасенсорике и каких-то еще непонятных мне оккультных делах. Впрочем, из разговоров их я понял, что ни один из них, ни во что такое не верил. Бизнес, есть бизнес.

Постепенно детали из его свободной жизни потихоньку начали открываться мне, не проясняя, впрочем, по сути ничего.

Ромал Владленович Бамбулешти, родился в одна тысяча девятьсот шестьдесят пятом году в районном центре Тараклия в ста пятидесяти пяти километрах от Кишинева. После совершеннолетия, успешно откосив от службы в советской армии, обосновался в Кишиневе. Там промышлял какими-то темными делами, а после развала СССР перебрался в Москву в связи с открывающимися перспективами. Имел отношение к серьезной братве, но постепенно превратился в респектабельного бизнесмена средней руки, меняясь вместе с положением дел в стране, что, впрочем, совсем не означало, что он порвал связи с криминалом.

Какие именно задачи решал, и какое место он занимал в криминальном мире, мне толком выяснить не удалось. По зоне шли разговоры, что за очень многими серьезными смертями стоял именно он. Кто-то даже утверждал, что он помогал убирать неугодных государству.

Мне, глядя на него, трудно в это было поверить, хоть я давно уже усвоил, что внешность заключенных весьма и весьма обманчива.

И статьи у него оказались непонятными: № 105 УК РФ, 33 УК РФ – соучастие в убийстве и №110 УК РФ – доведение до самоубийства. Что он делал с таким набором у нас на облегченке, и подавно было загадкой.

Особо непонятным для меня оказалось отношение к нему смотрящего. Я не должен был видеть их разговора. Смотрящий сам пришел к Мыслителю и общался с ним, сидя на моей кровати, пока тот спокойно лежал и так же спокойно что-то отвечал. Я же в неурочный час заскочил забрать одну вещицу из тумбочки.

Дверь наша открывалась совершенно бесшумно и смотрящий, который сидел ко мне спиной, ничего не заметил. Они общались, как это умеют делать многие зк, не то чтобы шепотом, но так, что со стороны ничего не расслышишь. Но слышать и не нужно было: по позе, по долетавшей интонации голосов, мне стало понятно, кто здесь в роли просителя.

Примерно так же дела обстояли и с персоналом колонии – даже приказания они произносили с просительной интонацией, когда обращались к Бамбулешти.

Несколько раз к нему приходили на свиданки. Но что это были за люди, я не знал. А вот состояние Мыслителя после них, конечно же, видел. Возвращался он после этих встреч не пойми с кем, в глубокой задумчивости, и потом еще несколько недель, с каким-то даже мистическим вниманием и сосредоточенностью, работал на своем ноутбуке, отвлекаясь лишь, чтобы перекусить.

Я мельком выхватывал картинки на мониторе: какие-то лица, карты, пару раз попадались медицинские документы. Потом все проходило, и Ромал становился безмятеженым и открытым, как и всегда, словно тяжелый груз сбрасывал с плеч, а лицо его разглаживалось и оживало. Наверное, так же чувствовал себя Менделеев, проникнув в тайну таблицы.

И хоть странностей хватало, но, в целом, Мыслитель влиял очень даже положительно на меня, да и на остальных из нашей комнаты. Я, можно сказать, привязался к нему за те несколько лет, что мы провели на соседних койках.

Но в один из дней все это закончилось. Иногда такое случается: ничего не предвещает плохого, а это плохое уже давно живет вместе с нами. Даже внутри нас. Ромалу стало плохо, его перевели в медблок, а через неделю его место занял новый сиделец. Нормальный человек, и сидящий за вполне конкретные дела – взяточничество и уклонение. В общем, из наших.

А у Мыслителя неожиданно обнаружили рак мозга на последней стадии - Палыч узнал об этом у одного из сотрудников. На выздоровление рассчитывать не приходилось.

Какое-то время я ощутимо грустил и скучал по Ромалу, но зона штука простая и рефлексировать там как-то быстро отучаешься. Так что я продолжал считать дни и не думал больше об исчезнувшем непонятном соседе, когда жизнь моя в очередной раз совершила причудливый поворот.

Так вышло, что я тоже оказался на больничной койке и вновь встретился с Бамбулешти. Теперь он выглядел совсем иначе: мрачный и задумчивый, даже потерянный. По мне он просто скользнул взглядом, не то чтобы не узнавая, а просто не отличая меня от неодушевленных предметов в помещении. Но спустя несколько минут вновь глянул на меня, очевидно, узнав. Но не подошел поздороваться, не поговорил, просто обозначил узнавание кивком.

Мне же подниматься запретили врачи. В тюремную больничку я попал с серьезной травмой черепа, развороченной челюстью, разодранной кожей лица. И теперь лежал на реабилитации после проведенной операции. Хирурги собрали мое лицо после удара по нему тяжелого крюка мостового крана.

- Жить будешь, функционально мы тебе все восстановили, только вот зубы придется вставлять, а шрамы, как известно, украшают мужчину, - сказал мне после операции один из врачей.

Первые дни я все больше спал, и не слишком смотрел по сторонам. Спустя неделю боли поутихли, ко мне вернулся аппетит, а вслед за ним интерес к происходящему вокруг и способность самостоятельно передвигаться. Наше положение на облегченном режиме и здесь имело плюсы. Отдельный блок, возможность прогуливаться по коридорам, цветочки на окнах.

Мыслитель большую часть времени стоял у окна, лица его я не видел, но поза, согбенная и безвольная, говорила сама за себя. Не пытаясь с ним заговорить, я мысленно сочувствовал ему. Но вместе с тем и злился, не желая видеть обреченность, этого некогда сильного и непосредственного человека.

Спустя несколько дней, я встретился с ним лицом к лицу. Нормальный цвет кожи, упитанность, уверенные движения – внешне ничто не выдавало в нем смертельно больного человека. Только глаза, выражение лица и поникшие плечи. Кто не знал его раньше и не понял бы, что с ним что-то не так. Мне показалось, он что-то хотел мне сказать, но Ромал просто прошел мимо.

Еще через несколько дней из разговора с врачом, я узнал, что с моим бывшим соседом в больничке приключилась загадочная история. У него действительно диагностировали рак мозга в последней стадии, но лечить его оказалось, вполне естественно, некому и нечем, да и сам Мыслитель отказался от каких-либо вмешательств в свое состояние, а спустя несколько месяцев, вопреки всему у него наступила ремиссия. Сначала его откатило на вторую стадию, а потом рак пропал полностью.

-Повезло, так повезло, - сказал мне врач. – Будь я верующим, посчитал бы за чудо.

Эта новость поразила меня еще сильнее. «Неужели, близость смерти так раздавила Бамбулешти, всегда казавшегося мне таким жизнерадостным, можно сказать даже, эталоном психического здоровья» - размышлял я, лежа на койке и самозабвенно наглаживая наспех заштопанную щеку.

Но все оказалось не так. Совсем не так. Спустя неделю Мыслителя собрались переводить обратно. Мне тоже недолго оставалось валяться в больничке, и я, с неприязнью глядя на своего соседа по лагерной койке, размышлял о том, что не очень-то хочу видеть каждый день этого иного теперь, неприятного мне человека.

За день до выписки он подошел ко мне в коридоре, произнес, невесело усмехаясь:

-Что, парень, не тот я стал? Думаешь, что же такое случилось с прежним Ромалом? А я вот, пожалуй, тебе и расскажу. Очень хочется кому-нибудь рассказать. Ты ведь послушаешь? Да послушаешь, послушаешь. Земля слухами полнится, а зона и подавно. Мне про тебя вкладывали не раз, что интересуешься. Да я не в претензиях. Я б и сам любопытствовал на твоем месте, что за фраера такого подселили.

Я слушал и отношение мое к этому странному человеку менялось. В словах его сквозила горькая ирония к себе самому, но вот подавленности и слабости я в нем не ощущал. И конечно мне хотелось услышать его историю.

Мы стояли и глядели в зарешеченное окно. Сквозь грязноватые стекла видно было, в основном, высокий дощатый забор, по верху его топорщились витки изрядно порыжевшей колючки. А сквозь нее темнели стройные ярусы хвойных вершин, теряющиеся вдали.

Речь Мыслителя текла размеренно, неспешно, но, вместе с тем, слова казались весомыми и важными. Губы его едва и со стороны никто не смог бы понять, что он говорит. Я же слышал все отчетливо, не напрягая слух.

Он рассказал о детстве. О родном городке в беззаботной советской Молдавии. О том, что отец он своего не знал. О матери, цыганке, отколовшейся от своих, родившей от русского и осевшей в Тараклии, любившей мужчин, но не слишком-то любившей своего сына. О том, как сошлась она с азербайджанцем, жившем, словно перекати-поле, и почему-то решившем задержаться в их домишке на окраине:

- С него все и началось. Мать моя совсем одурела от него и ни в чем ему не перечила, хоть с другими не слишком-то церемонилась. Бил ее этот гражданин, гонял по двору, как козу какую-нибудь. Мне тогда десять лет было, и как-то раз не выдержал я, приложил его крепко по лбу булыжником. Потом отлеживался неделю, из дома не выходил. Крепко мне досталось, а мать ничего, обхаживает своего ненаглядного.

Тогда и сказал я себе. Убью. С этой мыслью я жил: просыпался, засыпал, работал, в школе задачки решал, в футбол гонял. Да и он с того раза меня стал периодически бить. То сильнее, то слабже.

Я лишь озлоблялся и все новые и новые способы мести прокручивал у себя в голове. Отчетливо, щаг за шагом представлял, как убиваю его. А потом машину он себе купил. Старую, потрепанную волгу. Тогда и пришла ко мне мысль, что-нибудь в ней испортить. А что можно испортить? Правильно – тормоза. Досконально изучил я автомобильчик этот. Устройство его, и на какой скорости надо ехать, чтоб разбиться, и как лучше из строя тормоза вывести, и дороги все в окрестностях, чтоб знать, на которой убиться можно . В общем, продумал досконально все.

И как-то раз, когда он в Кишинев поехал, я, как всегда, представлял себе, весь этот процесс от начала и до конца. И даже финальная картинка мне привиделась: как стоит разбитая «Волга», не вписавшаяся в поворот и влетевшая прямехонько в бетонный столб, а скотина эта, лежит с разбитой головой, потому что не пристегивался он никогда и потому вылетел через лобовое.

А вечером приходит к нам участковый и рассказывает, что возлюбленный, матери моей, убился по дороге в Кишинев. И в точности там, где я и представлял.

Решил я, что бог услышал мои мысли, хоть ни во что не верил тогда. Да и сейчас тоже, пожалуй, – Ромал замолчал, вспоминая что-то своё.

А я не мог понять, для чего рассказывает он мне это, лишь видел, что ему важна эта история, и что к чему-то рассказ этот ведет.

Не меняя позы, не глядя на меня, все также ища взглядом что-то вдали, он продолжил без перехода:

-В следующий раз все произошло спустя несколько лет. На соседней улице жил блатяга один, года на три старше меня. Он, вообще, многим пацанам на районе жизнь портил. Но меня невзлюбил как-то особо. Отчего так случается, я и до сих пор не знаю, хоть много и повидал и передумал за жизнь.

Сейчас-то мне его жалко, конечно, сопля он был просто наблатыканная. Но тогда не до шуток мне приходилось. Изводил он меня по полной, не случайно, не когда придется, а именно за мной охотился. И не один а с дружками. Не было у меня шансов в такой борьбе. .И ладно бы просто били, но это уже переходило в пытку, в издевательство, в крайнюю степень унижения. Тмак, рлжалуй, только дети и умеют.

И от того ненависть разрасталась во мне. Ненависть и боль кипели внутри. И в один из дней прорвались наружу. И все как с отчимом произошло. Погиб этот идиот. Именно так погиб, как я себе это представлял много раз до мельчайших деталей.

После того раза я уже задумался, что может случаи эти не просто совпадения, - Мыслитель оторвался от окна и посмотрел на меня, выискивая что-то в моем лице. Но я до сих пор не понимал, к чему это все идет.

А он кивнул своим мыслям и продолжил:

- Спустя, примерно, года четыре я полностью уверился, что эти случаи были делом моих рук, точнее, мыслей. Это я их убил. Спланировал в голове, а после планы эти мысленные овеществил, потому что таким макаром я еще двоих прижмурил. Одного по злобе из-за вражды, а вот второго уже просто так, можно сказать. Он с девченкой гулял, которая уж мне очень по душе пришлась. Толку-то с этого не вышло: она так меня к себе и не подпустила, а вот опыт и уверенность я получил, начал думать, что же со всем этим делать.

Я смотрел на Бамбулешти, разве только не открыв рот. Не верилось мне, что этот человек так спокойно и уверенно может рассказывать мне детские страшилки. Может, голова у него в больничке повредилась?

Он же, видимо, понимая прекрасно, о чем я думаю, только усмехался и проджолжал:

- В это время я уже в Кишинев перебрался, в пту с проживанием и кормежкой. Контингент в нем всякий обретался, вот и сошелся я со шпаной посерьезней. Подламывали они квартиры честного трудового народа, шапки с прохожих снимали, кошельки подрезали. Долю заносили, кому положено. В общем, будущие уголовники и натуральные бандиты. В их компании я впервые свое умение использовал полностью осознанно, для серьезного дела. Убрал одного зарвавшегося урку, который на чужое позарился. А своим это представил так, что я, мол, беру заказ и все сделаю.

После этого кой какая слава пошла обо мне. И со временем стал я самым видным киллером, хоть тогда их так никто не называл еще, в Молдавии. Ко мне уж и гэбисты начали присматриваться, как я тогда узнал, но грянул развал Союза, и им не до меня стало, а я в Москву подался, так как времена для меня настали самые подходящие. Теперь уже я не разменивался на мелочевку, работал только с серьезными клиентами. И деньги мне платили очень большие. Да и в легальный бизнес я подался. Но, сам понимаешь, в моей работе вход рубль, а выход миллион.

Долго, слишком долго проскальзывал я ужом между бандитами и силовиками. Но сколько веревочке не вейся, конец один. Так что мне очень повезло, очень. Жив остался, фэйсы меня на опыты или для каких своих дел к себе не прибрали, всего лишь-то на зону упекли. Да и то, не зона а курорт. Одно плохо, что в покое меня ни те, ни другие не оставляют: до сих пор кой чего делаю и для криминала и для силовиков, -

Он опять умолк, словно давая мне возможность переварить услышанное.

И переварить было что. Как ни странно, но я уже поверил Бамбулешти, принять до конца не мог, но понимал, что не может это быть сказкой. И не потому что, слова его сходились с поведением, со странной отсидкой, с отношением к нему блатных и начальства, а потому, что такие люди, в таком месте попросту языком не звонят.

Рассказанное им все расставило по местам и объяснило все странности, даже почти легенды, что до меня доходили. Впервые в жизни я видел перед собой чудо. Только чудо темное, даже отвратное. Не хотелось мне верить, что сверхъестественное, только так и может проявляться в нашем мире. Погано от этого становилось на душе.

Но ничего этого я не сказал. Лишь спросил глухо:

- Так а теперь-то ты чего такой ходишь? Осознал и раскаялся что ли? – насмешка эта вырвалась у меня не произвольно. Не надо бы говорить такого, такому человеку. Но тут же я понял, что о сказанном не жалею.

А вот Ромала словно скрутило. Весь он сжался, спокойное лицо его пронизало болью, расколов на отдельные куски. И весь он словно постарел.

- Не поверишь ты мне, но да. Осознал. Ты же в курсе уже, что вылечился я? Здоров совершенно. Врачи говорят – чудо. А оно и впрямь чудо, только не совсем обычное. Я когда сюда попал и понял, что ничего и никто мне помочь не может, решил, что это наказание за мои способности, и как-то спокойно это воспринял. Пожил, поигрался и хватит, думаю. А потом мысль пришла, а почему бы не попробовать себя вылечить? Никогда я даже не задумывался, что мой дар еще на что-то сгодиться может, кроме убийств.

Стал читать литературу, спать почти перестал, от терапии отказался. И получилось. Не сразу. Пришлось мне кое что корректировать в своем методе лечения, но в итоге полностью я рак из себя вымел, выскоблил начисто. Врачи ходили, ничего понять не могли. Специалист приезжал, которого мне братва для лечения привозила. Только ахал и руками разводил.

Да и я не сразу поверил. Только после того, как одного тут еще вылечил, осознал, что я и впрямь не только жизни отбирать могу, но и лечить.

- Так а чего же ты тогда такой убитый ходишь? Радоваться надо, - перебил я его. Почему-то в возможность убивать силой мысли я поверил легко - все в этом случае сходилось. А в то, что может он еще и лечить? Нет не верилось, хоть еще несколько минут назад я размышлял о том, как погано устроен мир, раз в нем нет места чему-то светлому, что невозможно понять.

Но и тут Мыслитель все про меня понял. Он, видать, все мои вопросы, то о чем я думаю, наперед предвидел:

- Радоваться. Чему? Что всю жизнь черными делами промышлял? Что дар свой просрал на это вот все? – Он повел рукой вокруг себя. - Ведь мог же совсем, совсем иначе прожить. Но я и не думал, что могу иначе. Как, откуда пытался понять, а даже и мысли не мелькнуло, что могу исцелять. Это ведь только совсем отмороженные не задумываются, а что там будет после, и правильно ли они все делают. Так ведь я сейчас про обычных людей говорю, которые просто убивают, без чудес.

Каково мне, думаешь сейчас, когда узнал, что все могло совсем наоборот сложиться? Да ладно, чего уж теперь. Выговорился и то ладно.

Ромал повернулся и побрел обратно в палату. Открыв дверь он замер, а потом выпрямился и вошел уже уверенно и спокойно.

Прежде чем уснуть в тот день, я долго думал, ворочался, хотелось как-то приободрить, что-то сказать правильное Мыслителю, но ничего в голову не шло, да и не нуждался он в моем утешении. «Ничего, - думал я, - он еще всех переживет. Нашел кого жалеть. Конечно, теперь с него уже не слезут спецслужбы или еще кто, да и ладно. Будет потихоньку убирать кого надо, а кого надо лечить, чем черт не шутит.

Только утром оказалось, что ничего и никогда Бамбулешти уже делать не будет. Его нашли мертвым в кровати. Смерть от удушья. На теле не зафиксировано никаких следов борьбы, нет синяков, следов удушения. Просто задохнулся во сне.

И, возможно, со временем его рассказы затерлись в моей памяти, казались бы просто фантазиями так и не понятого мной человека, вот только когда прошла вся эта суета, тело мыслителя унесли, дежурный врач, выходя из палаты, скользнул взглядом по мне и замер в изумлении. Подошел ближе, взял меня за подбородок, покрутил и так и этак, потом заглянул в рот, пробормотал:

- Это еще что такое? Что, вообще, тут творится? – а потом выскочил в коридор, как ошпаренный.

Ничего не понимая, я подошел к зеркалу, которое нам, как привилегированным, разрешалось иметь в палате. На меня смотрело мое обычное лицо, точно такое же, что и всегда. Только вот кожа на нем оказалась, розовой, гладкой, без следа шрамов. Я открыл рот, помотрел в зеркало, провел по зубам языком, пощупал пальцами – резцы, которые выбило крюком, отрасли заново. И были они крепче и белее всех остальных зубов.