Если заметите матчастьевый косяк - срочно обратите на него моё внимание.



КСАР



Глава 1

Чёрный янтарь

Китшап была красавицей, глазами янтарными похожая на Волчицу-прародительницу. Высокие и широкие скулы роднили её лик с солнцем. Её чёрные косы, словно бесчисленные горные ручьи, спускались по гордой спине к тонкой талии и крутым бёдрам.
Отец научил единственную дочь обращаться с оружием. Не с мечом, конечно, коего женские руки недостойны, да и коего не было у пастуха-кочевника, но с ножом Китшап управиться могла, и умение это спасло ей жизнь, когда вятичи пришли с огнём и мечом.
Но когда на пути её встал Горислав, кинжал легко был выбит из тонкой смуглой руки. Талию перехватила безжалостная грубая лапа, и хазаринка оказалась заброшенной в седло вражеского воина. Китшап сражалась как кошка, но что она могла поделать?
Ветер хватал растрёпанные косы, словно хотел сорвать пленницу с седла славянина и вернуть домой, но гнедой конь уносил её всё дальше и дальше, к берегам Оки.
Сильны были хазарские города, и хозяйскою рукой лежала на вятичах власть кагана, принудившего платить дань - по серебряной монете и веверице с дыма. Но кочевые семьи в дикой степи подчас не могли защититься от налетавших, словно буря, славян, которые словно мстили Каганату за своё подчинение.

***
- Где ж кошка твоя степная? Похвастал бы, воевода? - дружески похлопал Тур побратима по плечу во время пирушки по случаю удачного набега, и Горислав ответил:
- В сарае запер. Больно уж строптива да когтиста.
- Да уж обломали б ей коготки-то! - Тур подмигнул другим дружинникам беспутным зелёным глазом, и те одобрительно загудели, кто-то хохотнул.
Горислав одним махом допил медовуху и брякнул тяжёлым кубком о стол. Потом опёрся на столешницу локтями и угрюмо буркнул:
- Женою её возьму. Младшей.
Тур перестал улыбаться и медленно присел на лавку рядом с воеводой.
- Эй, брат, да ты чего? А Милка-то моя как же? Мы ж родниться хотели…
- А и породнимся, - Горислав будто очнулся от каких-то своих дум и хлопнул побратима по плечу. - Вот подрастёт дочка твоя, так и возьму. Что две жены, что три - не прокормлю, что ли?
- Как бы ведьма эта хазарская Милке очи не выцарапала, - недовольно пробурчал Тур, и Горислав потрепал его по плечу:
- У меня не выцарапает, я уж ей-то устрою!
Тур ничего не ответил на это, лишь покачал косматой белобрысой головой.
Пирушка шла своей чередой. Чадили лучинки по углам и масляные лампадки, поджарые собаки виляли тонкими хвостами, ожидая, когда им кинут кость или дадут вылизать блюдо. Дружинники громко смеялись и стукались большими кружками с мёдом и квасом, да сыпали грубыми шутками.
С улицы слышалось пение лягушек в небольшом болотце неподалёку и стрёкот кузнечиков. Дышала звёздная осенняя ночь.
Год начался удачно для рода - собрали богатый урожай, усмирили хазарского сборщика податей, решившего установить свои правила и повысить дань в обход владыки, а разницу положить в собственный карман. Но отчего-то Горислав был невесел. Точно отравила его хазаринка своим взглядом, слабость влила в его жилы.
Воевода поднялся и вышел из избы. Лицо приятно охладил ночной ветерок. Горислав с наслаждением наполнил грудь свежим воздухом, поставил руки на ремень и посмотрел на звёзды. Ему показалось, что они нынче мерцают как-то по-особенному, точно хитро ему подмигивают, разумея о чём-то своём, недоступном человеку. Где-то завыла собака, и воин поёжился, точно от озноба. Решение заглянуть к старой ведунье Дарёне, что жила в землянке у самой реки, пришло само собою.
Горислав размашисто зашагал к околице, и вдруг замер - прямо перед ним трепетно замерла тонкая тень. И чего не взял с собой никакой лучины или любого другого светильника?
- Мила? - выдохнул воин, уже изготовившийся было к драке, и рявкнул грозно, - чего шастаешь ночами?
Шурша жухлой травой, к нему кротко приблизилась девчушка лет десяти. Узенькая и светловолосая, круглым выпуклым лобиком и крупным капризным ртом похожая на отца, Тура.
- Я, дяденька Горислав, за батюшкой иду. Мамке нездоровится, зовёт его.
«Как же! - подумал воевода, - знаю я твою матушку, ту ещё лисицу. Небось, извелась вся от ревности - никак хмельной муженёк полезет под чужие юбки! А Тур может, вон сколько по селу тонких белобрысых детишек бегает… Да и сама-то Милка вряд ли о материнском здоровье заботится. Мала ещё, а глаза как строит! Мне особенно… Ох, семейство!»
- Давай провожу уж, - проворчал Горислав, недовольный подобной помехой. Девчонка радостной козочкой подскочила к нему и взяла за руку. Они зашагали в молчании и тишине. Где-то далеко слышался шум празднества, подлаивали собаки. И вдруг опять одна из них завыла - хрипло, тоскливо, низко. Горислав вздрогнул и оглянулся. Ему показалось, что вой на сей раз донёсся с другой стороны. Нет, нет, всё ему кажется! И всё же Горислав осторожно высвободил руку из цепких пальчиков и остановился.
- Вон туда иди, на тот огонёк, - сказал он недовольной девочке и подтолкнул её в спину, а сам развернулся и заторопился к землянке ведуньи, не оглядываясь. Потому не мог видеть, как обиженно поджала пухлые губки Мила, и какая недетская злость блеснула в её голубых глазах.
Из туч выплыла медовая луна. Горислав шагал, почти против воли прислушиваясь - не завыла ли снова собака. Но слышал лишь своё дыхание.
Вот затемнела в ночи горбатая землянка с крохотным красноватым огоньком, будто глядела на воина лукаво и внимательно, с прищуром, как сама Дарёна.
Вряд ли в селении был кто-то старше ведуньи, потому никто и не мог сказать, откуда она взялась, кто она такая. Лишь имя, как некоторые считали, подсказывало, что она - подкидыш, «подарёнка».
Горислав осторожно спустился по крутому бережку и остановился перед косой, почерневшей от времени дверью. Невдалеке шумела сонная Ока, изредка вздыхал в чёрных кронах деревьев прохладный сырой ветер.
Горислав занёс руку, чтобы постучать, да едва не отпрыгнул - дверь со скрипом приоткрылась, и воин увидел перед собой Дарёну, малюсенькую старушонку, такую же горбатую, как её неказистое жилище. Лицо её было тёмным и изрытым морщинами, как древесная кора, но на этом лице, уже неподвижном от старости, и потому казавшемся особенно мудрым, посверкивали острые, проницательные глазки, водянисто-прозрачные и почти нечеловеческие.
- Ааа, пришёл, сталбыть, - проскрипела Дарёна, покачав головой. - Ну так проходи, проходи, Соколко…
Она развернулась и заковыляла внутрь закопчённого жилища. Горислав передёрнул могучими плечами - не помнил он, чтобы когда-то говорил старухе своё детское прозвище, которым ласково называла его мать. А не всё ль равно, откуда Дарёна это знает? Мало ли, кто сказал. Да может, и мать сама. Поговаривают, ходила она к старухе совета спросить, пока им, Гориславом, тяжёлая была. И Дарёна многое ей рассказала, что потом сбылось.
Переступив порог, воин вдруг замер, вспомнив, что явился к ведунье без гостинца. Стало стыдно.
- Ну, чего встал-то? - обернулась к нему старуха. - Подь сюды. Да дверь закрой, тепло выпускаешь.
Горислав медленно приблизился и сел на ворох потёртых старых шкур, на который ему указала старуха.
- На вот, выпей, - сухонькая рука, похожая на воронью лапу, протянула воину плошку с каким-то дымящимся отваром. Горислав, ничего не отвечая, послушно принял питьё и отхлебнул. Хмель в его голове колыхнулся и улёгся.
- Знаю, зачем пришёл, - молвила Дарёна, растягивая слова. - Душа покою просит. Сам не знаешь, что тебя гложет.
Она забрала плошку из безвольных пальцев воина и бросила в неё горсть каких-то перемолотых в пыль травок, продолжая при этом монотонно бубнить:
- Понесла тебя нелёгкая. Попал тебе в руки чёрный янтарь…
Голос старухи убаюкивал. Горислав даже покачивался из стороны в сторону.
- Пусти его, не твоё, Соколушко. Не твоим рукам предназначенное, не тебе янтарём чёрным владеть. Луна на тебя смотрит, звёзды на тебя смотрят, правду знают… Не откажешься от янтаря чёрного, гибель он тебе принесёт, Соколушко, гибель.
Внезапно старуха плеснула отвар в очаг, и тот полыхнул зеленоватым пламенем. Здоровенный воин, бесстрашно глядевший в глаза смерти, бывало, из-под горы трупов выбиравшийся, вдруг вскочил на ноги и в испуге выскочил из землянки.
Остановился на пригорке, под которым серебрилась в лунном свете Ока, а под склоном темнела землянка ведуньи. Огонёк в крошечном оконце не горел. Наверняка привиделось ему всё, и не сидел он только что у очага Дарёны, и не слушал её странных пророчеств. Наверняка старуха давно спит, незачем её беспокоить.
Помотав тяжёлой головой, Горислав почувствовал во рту странный привкус – какие-то травы и немного смолы. В ушах до сих пор стоял хриплый шёпот Дарёны.
Уж не о хазарской ли пленнице она говорила? Ведь никакого «чёрного янтаря» он из разбитого кочевья не принёс. Чего вообще было взять у простых погонщиков?
Вздохнув, воин решительно направился к своему дому. В сарае рядом с избой царила тишина. Наверняка хазаринка спит, устав ломиться в двери и вопить на своём языке проклятия. Горислав постоял перед широкой добротной дверью и сдвинул засов. Осторожно шагнул в тишину и темень, благоухающую сырым деревом, землёй и сеном.
- Эй… - прошептал он.
И вдруг на него с гортанным рычанием налетело лёгкое тело, шею оцарапало - и гораздо сильнее, чем ногтями. Не успев понять, что происходит, Горислав развернулся, перехватил вероломную хазаринку за руки и вырвал из её ладони оружие. Им оказалась острая щепа, отколотая, вероятно, от стропила. В ладонь тем временем впились острые зубы.
- Ах ты волчья сука! - прорычал Борислав и отвесил пленнице такую оплеуху, что девушка повалилась наземь.
Точно кровавую пеленою заволокло взор воеводе. Он навалился на хазаринку и вцепился ей в горло руками.
- Я тебе покажу, дурище!
Он ударил чуть придушенную пленницу по лицу наотмашь несколько раз. Китшап пустила в ход ногти, размахивая руками как придётся, но Горислав перевернул её на живот, уткнул лицом в земляной пол и упёр колено в её поясницу. Намотал вьющиеся пряди на кулак и рывком запрокинул её голову так, что гибкая шея перегнулась. Одной рукой продолжая удерживать хазаринку за волосы, другою быстро расстегнул ремень.
- Я тебе покажу... - хрипло шептал Горислав.
Хазаринка, почуяв затишье и возню над собой, замерла, а потом взвыла так, будто её когтями рвал лесной зверь.
- Молчи, дура! - прорычал Горислав, навалившись всем весом, и вцепился в ворот её длинной рубахи. Ткань затрещала, и Горислав стал спускать одежду лоскутами с ладного смуглого тела, всё больше и больше распаляясь. Когда его напряжённая плоть соприкоснулась с мягким бедром пленницы, та зарычала волчицей, но сбросить с себя тяжёлое мужское тело не смогла.

*тут пропущено немного секаса. решил не смущать форум*

Горислав в испуге, что ненароком зашиб девку насмерть, повернул её голову набок, вгляделся в лицо. Глаза открыты, но не остекленевшие, и губы стиснуты и дрожат. Нет, жива...
- Ну что ты... Что ты, хазарушка моя... - тихонько и сбивчиво проговорил он, убирая её шёлковые пряди от посеревшего лица, потом неловко ткнулся губами в шею. Пытался погладить, приласкать хазаринку, но она не отвечала. Уже изливаясь в негостеприимное тело, он хрипло шептал:
- Дурёха ты... Я же... женоййй ммм тебя... своею...
Когда всё кончилось, пленница так и не пошевелилась. Горислав перевернул её на спину, легонько похлопал по щекам. И вдруг прозрачные светло-карие глаза резко глянули на него - холодно и спокойно. Удивительные глаза. Тёмный янтарь.
Воину очень не понравился этот взгляд. Сперва он думал связать пленницу лоскутами из её собственной рубахи, чтобы дура ненароком от горя не порешила себя той самой щепой, которою хотела проткнуть его шею. Но этот взгляд сказал ему, что она скорее подождёт возможности отомстить. Хоть зубами в горло его вопьётся.
Горислав протянул руку, чтобы ещё раз прикоснуться к её богатой чёрной гриве, но хазаринка дёрнулась из-под его ладони с омерзением и плюнула ему в лицо. Воин медленно утёрся и наотмашь ударил её по щеке раскрытой ладонью. Потом встал и проговорил сквозь зубы:
- Хотел я тебя отпустить, стерву, но теперь не стану. Женой всё равно своей сделаю. Младшей будешь под всеми. Даже под Милкой, когда та вырастет.
Хазаринка смотрела на него не моргая. Люто смотрела.
- Сегодня голою поспишь. Завтра зайду, одёжки подкину и поесть дам. С руки есть будешь, зверушка степная...
Он думал сказать ещё что-нибудь, но не придумал, что, и вышел.
Когда прошуршал задвигаемый засов, Китшап затрясло, она рванулась в угол сарая, и её мучительно стошнило.
Потом пришли слёзы и боль. До утра лежала она, свернувшись калачиком, и рыдала. Был порыв проткнуть себе горло острой щепой, но Китшап от злости не решалась - сбежать в мир теней, предстать опозоренной и неотомщённой перед предками?! Нет! Она найдёт, как и когда отомстить.

***
Хмель окончательно сошёл с Горислава. Он, шатаясь, шёл в дом. Луна глядела на него с небес, золотистая, как её глаза. На пороге его застиг далёкий вой собаки, и воин резко развернулся.
- Да чтоб тебя, волчья ты сыть! - рявкнул он в темноту. И хлопнул дверью.

***
На утро Горислав сам принёс хазаринке краюху хлеба, кувшинчик молока да длинную рубаху, которую когда-то носила первая жена Любаша, но после вторых родов располнела.
Он был готов к нападению, потому сперва поставил всё наземь, только потом вошёл в сарай.
Но Китшап не кинулась на него. Она сидела в углу, сжавшись в жалкий комочек. Как только завидела мужчину, сразу же вздрогнула, выпрямила спину и отвернулась.
При свете дня Горислав смог разглядеть её лучше. Эх, хороша. Ой, красива. Спутанные чёрные космы укрывали её, словно русалку. Солнечные блики лежали на изгибах и в ложбинках её юного тела. Вот если была бы не в грязи, синяках и ссадинах... Горислав невольно залюбовался и замер на пороге. Захотелось купить этой красавице бус и лент. Некоторые синяки он узнал - сам вчера наставил. Стало стыдно. И что на него нашло только? Отпустить же хотел, а вон как вышло.
- Поешь, - буркнул он и поставил перед хазаринкой кувшин, накрытый хлебом.
Китшап не шевельнулась.
- Ты меня прости за вчерашнее. Пьяный был.
Она всё не шевелилась. Горислав залюбовался её ресницами, длиннющими, загнутыми, как полумесяц, чуть подрагивающими, словно крылья бабочки. Губы... Сладкие, наверное. Да не поцелуют его никогда.
Горислав встрепенулся. Чего это он раскис?! Из-за какой-то бабы! Он сурово сдвинул брови и рявкнул:
- Не буду с тобой цацкаться, поняла?! Да, делов наделал, голову потерял от красы твоей, да пьяный был. Но теперь ничего не изменишь.
Он протянул руку, желая погладить Китшап по голове, но та снова рванулась в сторону. Однако Горислав схватил её обеими руками за щёки и повернул к себе.
- Ну-ка слушай! Сделанного не воротишь. Но я тебя не рабыней в свой дом беру, женою! Не хочу тебя укрощать, дикую - чай, не юнец безусый, недосуг мне. Не будешь ломаться - лаской и заботой окружу. Будешь - отдам на потеху рабам.
Китшап словно бы дрогнула, но осталась невозмутимой. Помолчав, воевода наклонился к ней и осторожно поцеловал в губы. Китшап напряглась и отодвинулась, но голову её крепко держали суровые ладони.
- Красивая ты, хазарушка, - прошептал Горислав, оглаживая полные груди пленницы. - Я ж тебя в шелка заморские одену, бусы подарю янтарные, тебе янтарь подойдёт... Только будь ласковой, а?
Он уже распалился, крепко прижав к себе хазаринку, жадно целовал её постоянно уворачивающееся лицо, ловил ртом плотно сжатые губы.
- Ну милушка моя... Ну хорошая... Ну не противься... Всё равно ведь по-моему станет...
Китшап давала себе слово не плакать, но слёзы злости и горя покатились по её гладким щекам.
Горислав не видел этих слёз. Он был как солнцем ослеплён её жаркой, тёмной красотой.
Он властно уложил её на спину, *опять немного секаса*
Потом лежала, тихая и недвижная, согнувшись, как младенец в утробе матери, Горислав гладил её по плечу и приговаривал:
- Вот умница моя. Теперь покушай, оденься, и в дом пойдём.
Китшап взвыла и лягнула ногой кувшин. Молоко расплескалось, и хлеб испачкался в земле.
- Тьфу, дура! - в сердцах рявкнул воевода, поднимаясь на ноги. - Ну ладно же, ещё день тут посиди!
С тем и вышел.

Глава 2

Месть волчицы

На третьи сутки Любаша сказала мужу вывести пленницу из сарая.
- Что ты, зверь что ли? - всплеснула она полными руками. - Какой честный человек так с женщиной обращаться станет? Хоть бы и с хазаринкой!
Делать нечего, воевода вытащил измождённую, грязную, полуголую пленницу из сарая. Та немного упиралась, но шла.
- Бедная девочка... - покачала Любаша головой.
Потом утащила хазаринку в баньку и отмыла хорошенько. Заметив синяки и ссадины, тихо спросила:
- Что, силою брал?
Китшап дёрнулась и отвернулась.
Добрая, мягкая любашина рука погладила густые волосы хазаринки.
- Бедная, маленькая... Ну дурак он, дурак. Прости его. Нам только прощать их остаётся.
В голосе женщины сквозь улыбку сквозила горечь и печаль. Китшап взглянула в светлое, веснушчатое круглое лицо и робко улыбнулась. Любаша снова погладила её по голове, с удовольствием ощущая мягкость её волос.
- Красивая ты. А Гориславушко мой больно на красу падок. И порой хватает руками, не подумав.
Китшап опустила ресницы.
- Как звать-то тебя, лебедь чёрная?
- Китшап, - негромко отозвалась хазаринка низким бархатным голосом. Любаша покачала головой и повторила, точно пробуя на вкус неведомое лакомство:
- Китшап...
Затем улыбнулась, и на её щеках появились ямочки. Китшап вдруг прониклась доверием к этой женщине. Но вздрогнула, напомнив себе о том, что это всё-таки жена её мучителя.
И вдруг придумала, как отомстить...

***
Из баньки обе женщины вышли почти подругами, по крайней мере, так казалось со стороны.
Любаша обрядила Китшап в свою чистую рубаху и даже бусы из крашеных камешков подарила.
- Ай, красавица! – старшая жена Горислава была довольна проделанной работой и искренне восхищалась хазаринкой. Одежда вятичей смотрелась на Китшап чуждой, но всё же теперь девушка не выглядела побитым зверьком.
Размеренно потекли дни.
Хазаринка потихоньку начала приживаться в доме. Помогала Любаше по хозяйству, даже начала разговаривать с ней по душам. Только с ней говорила и только ей доверяла.
А на исходе месяца, в новолуние, Китшап поняла, что ждёт ребёнка.
На утро она рыдала у ручья, куда пришли с Любашей полоскать бельё. Что же это - плоть и кровь того, кто причинил столько боли и унижения, теперь с ней единое целое, растёт в ней и крепнет?!
Китшап было страшно и обидно. Она не хотела этого ребёнка.
Вдруг, забывшись, она нечаянно упустила пелёнку из одеревеневших от ледяной воды пальцев.
Ругнувшись, Китшап подскочила и бросилась вниз по течению вдогонку за пропажей. Бег хоть как-то отвлекал от печали.
И вот Китшап выскочила на полянку, посреди которой ручей разливался в небольшое озерцо. На плоском валуне сидела древняя старуха, похожая на кучу серого тряпья, и полоскала пелёнку тощей костлявой рукой. Хазаринка замерла. Старуха подняла голову и лукаво глянула на неё прозрачными и холодными, как воды этого ручья, глазами.
- Ну здравствуй, здравствуй девица-красавица, - проскрипел сухой, надтреснутый голос. Но почему-то он не вызывал страха или неприязни, напротив убаюкивал, словно дыхание леса, царившего вокруг в золоте и багрянце. Старуха сама казалась частью этого леса, добрым духом, и Китшап без страха приблизилась к ней.
- Здравствуй, бабушка.
- Чего ж ты ворон считаешь, упускаешь бельё? А ну как сынка твоего придётся в эту пелёнку завернуть?
Китшап вздрогнула и опустилась на мягкий мох, обнимая себя за плечи.
- Не кручинься, - тихо проговорила старуха, покачивая головой. - Всё идёт как должно.
- Я ненавижу его отца, - с настоящей злостью проговорила девушка.
- Не злись на него. Он сам себя наказал. Ещё тогда, в ночь, когда трижды выла собака. Говорила я ему... Ты, хазарушка, не иди супротив судьбы, доноси мальчика, дай ему ясно солнышко увидеть.
С этими словами она поднялась с камня и вручила Китшап пелёнку. Девушка тоже поспешно вскочила на ноги и в задумчивости побрела обратно, вверх по течению. Вдруг замерла и спросила:
- А откуда ты знаешь, что будет мальчик?
Она обернулась, но никого не увидела на камне. Лишь прозрачные волны тихо плескали в бережок. Китшап сглотнула и поспешила вернуться к Любаше.

***
Когда замели первые снега, скрывая чёрную подмёрзшую землю, Китшап всё-таки решилась отомстить.
Ни ласка Любаши, ни хозяйское обожание Горислава не отвратили её от чёрных мыслей.
Чужой ребёнок рос в ней, но поджарый живот ещё не начал округляться, и только эхо Дарёниных слов, изредка шелестевшее в ушах, напоминало о предсказании. Китшап не думала, что так легко окажется носить. Когда родится сын, пусть и от ненавистного мужчины, и подрастёт, он поможет ей, не даст в обиду, убережёт от расплаты за то, что она намеревалась сделать. Потому рука хазаринки не дрогнула, когда она глухой беззвёздной ночью забивала оконца Гориславого дома соломой и подпирала все двери брёвнами да чем ещё пришлось.
А потом подожгла.
Тут бы ей и бежать, не разбирая дороги, пока селение не проснулось. Но точно корни ноги пустили. Стало совестно, кольнуло сердце, как только вспомнилась Любаша с её добрыми руками и ямочками на щеках. И даже воевода и его жаркое дыхание в шею. Дети вот его, два мальчишки-погодки, кажется, видели хазаринку насквозь и боялись её, всё за Любашу прятались. Младшая, Весна, была слишком мала, ещё молоко сосала, да и та при приближении Китшап начинала ворочаться и хныкать на руках Любаши. Вот правду говорят, что детскими глазами видится больше. Но кто ж младенческому лепету внемлет?
Сейчас Китшап стояла с горящей лучиной в дрожащей руке и смотрела на то, как занимался огонь вокруг приютившего её дома. Вокруг дома человека, так жестоко поранившего её душу. Она понимала, что давно нужно бежать, но не двигалась с места.
Пусть сгорят все. Пусть ОН сгорит вместе со всеми, кто дорог его сердцу.
Жгучий ветер взвивал чёрные волосы Китшап, дышал в лицо, в глазах плясало отражённое пламя, от чего они казались жёлтыми, по-настоящему волчьими. Волков тоже парализует огонь.
Внезапно она вздрогнула и оглянулась. На невысоком пригорке стояла Дарёна, опираясь на клюку и кутаясь в своё тряпьё. Старуха с какой-то тихою тоской поглядывала на хазаринку. «Что ж ты наделала, глупая?» - словно говорил её взгляд.
В доме начался шум. Китшап вздрогнула, глянув на подпёртые двери, которые затряслись от ударов.
Любаша кричала страшно, тяжко, почти по-звериному, выли в голос дети, рычания Горислава почти не было слышно, вероятно, он искал выход из горящего дома.
Вскоре тут и там стали зажигаться огоньки, к дому воеводы потянулись люди.
- Пожар! Пожар! - доносились отовсюду крики.
Китшап попятилась, сорвалась с места и бросилась бегом. Но вскоре её сшибли с ног, схватили за волосы, принялись тягать по земле. Мир завертелся волчком перед её глазами. Посыпались удары. Кругом всё шумело, выло, носилось, мельтешило. Побежали за водой. Дом пылал. Что-то тяжко затрещало - неужто крыша проваливается?
- Где эта ведьма?! - послышался далёкий, глухой рёв Горислава.
Вокруг скорчившейся на земле Китшап стало свободнее. Она привстала, но вдруг на неё обрушился такой удар, что она вновь упала, провалилась, казалось, сквозь твердь земную. Ещё удар и ещё. Повинуясь древнему инстинкту, Китшап заслонила руками не голову, а живот. И Горислав замер, перестал её бить. Ободранный о дверь, которую сумел-таки вышибить, покрытый копотью, разъярённый и смертельно напуганный за жизнь Любаши и детей, он был страшен. Люди отступали от него.
- Повезло тебе, ведьма, что брюхата, да что не погиб никто, - прошипел он, утирая лицо. - А то убил бы, не посмотрел бы…
- Пригрел змею, - послышались шепотки кругом.
- Пока рабыней будешь. Как родишь - выметешься куда глаза твои волчьи глядят, и ублюдка своего заберёшь!
Горислава немного трясло. В голове гудели слова Дарёны. Права оказалась старая. Вот, едва не погиб. Если бы Весна не проснулась и не захныкала, учуяв запах дыма, то вся семья с несколькими рабами задохнулась бы и сгорела. Не сбылось предсказание старой ведуньи, не сбылось. Но что, если Китшап снова попытается? Не было у воеводы душевных сил расправиться с хазаринкой или изгнать её сейчас, носящую под сердцем его ребёнка. Но и держать её поблизости от жены и детей не хотелось. Надо быть впредь осмотрительнее.
Победно ревело пламя, пожиравшее остатки дома. Люди тёмным частоколом торчали вокруг, бросив бороться с пожаром - всё равно ничего поделать не смогли. Китшап лежала, скорчившись, на обледеневшей земле, едва заметно дрожала и отрывисто дышала. Потом робко приподняла голову. Старухи на пригорке видно не было.

***
Летели белые лепестки черёмухи, когда Китшап содрогнулась от чудовищной боли. Выронила лукошко с зерном, которое прыснуло в разные стороны золотым шуршащим водопадом, и куры с кудахтаньем разлетелись кто куда.
- Ох… - тихо проговорила она, схватившись за большой круглый живот.
Началось.
Страх и неожиданное чувство облегчения охватили хазаринку. Наконец-то она избавится от этого бремени, изменится её судьба. Пусть придётся уйти. Зато больше не видеть этих людей.
Внутренний удар повторился с такой силой, что Китшап застонала. Молодая девка, рабыня, кормившая свиней, заметила это и, заверещав, побежала за помощью.
Ни одна из повивальных бабок не решилась браться за чужачку. Каждая нашла свои предлоги. И Любаша, давно простившая Китшап, вдруг вспомнила о Дарёне, настояла, чтобы роженицу отвели к ней.
Китшап было страшно, но боль заглушала все прочие чувства.
- Не бойся, девочка, - клокотала старуха, укладывая её на шкуры. - Ничего не бойся, доверься мне…
Китшап быстро закивала, но вдруг закричала от разорвавшей её боли.
Дарёна забубнила что-то ритмичное и непонятное, потом резко крутнулась к очагу и кинула в воду, кипящую в горшке, какие-то травки. Крошечную нору заполнили белые клубы душистого пара.
Китшап запрокинула голову и завыла низко и хрипло.
- Не бойся, внученька, - шептала старуха, повернувшись к ней. И вдруг сморщенное, похожее на кусок дубовой коры, лицо озарилось улыбкой и показалось таким милым и родным, что боль отпустила роженицу.
А когда последние лучи солнца лизнули искрящиеся воды Оки, в землянке раздался пронзительный вопль новорождённого.
- Дай имя своему сыну, - сказала старуха, отдавая измученной молодой матери довольно крупного мальчишку, тщательно вытертого чистой тряпицей, которая была смочена в особом целебном отваре. - Ему нужно имя сейчас.
Китшап, полумёртвая от усталости и отголосков боли, повела мутными глазами по сторонам, и ей показалось, что в углах притаились неведомые чёрные звери.
- Ксар, - выдохнула Китшап, прижав к груди ревущего сына.
Старуха прислушалась, решив, что хазаринка просто переводит дух, но «Ксар» оказалось полным именем.
Тени словно шевельнулись и забились в самые дальние углы.
- Ксар, - улыбнулась старуха.
Мальчик, на радость матери, словно ничего не взял от отца - смугленький, с чёрными волосиками. Китшап измождённо и победно улыбнулась и уснула, прижимая сына к груди.

Глава 3

Сладкая, горькая

Мила блаженно жмурилась, греясь на солнышке. Она сидела на завалинке с миской земляники. Зрелое лето было мягким и тёплым, пригревало ласковое закатное солнце, точно стремясь поскорее раздать остатки тепла перед зимними холодами. Жизнь в селе текла размеренно и неторопливо, а за его пределами играла всеми красками, то кровавыми, то огненными.
В этот год, 6390-й от сотворения мира, варяжский* князь Хельги объединил племенные княжества ильменских словен и полян, захватил Смоленск и Любеч, встал в Киеве и назвал его матерью городов русских.
А Мила сидела себе на завалинке и с удовольствием ела землянику.
С сенокоса возвращались мужчины. Женщины – те, что не участвовали в сенокосе, хлопотали в домах, стряпали ужин для своих мужей, братьев или сыновей.
Мила не любила утруждать себя работой, ручки свои белые-нежные берегла, да не напрасно - воевода всю любовь ей отдал, руки целовал, а уж как урчал от удовольствия, когда она гладила его широкую волосатую грудь...
Любашенька совсем постарела за эти четырнадцать лет и слегла. Дети её стали взрослыми. Даже младшенькой, Весне, уж жениха подыскали, и упорхнула пташка из гнезда. Хазарскую ведьму Горислав видеть не желает, выродка её за сына не признал. Не мой, говорит, и всё тут. Пусть и каждому псу понятно, что это не так...
Вот и досталась вся любовь Горислава Миле. Последняя любовь, самая спокойная и глубокая, как тёплое озеро.
Припомнив сына своего мужа от хазаринки, Мила замерла на миг и задумчиво погладила тугую ягодку язычком.
Всё село видит, что сын этот… как его… Ксар Гориславу, сын! Пусть смуглый и черноволосый, как мать его, и глаза у него такие же светло-карие, что чёрный янтарь. Но лицо-то Гориславово, - нос широкий и прямой, а не курносый, как у матери, да и подбородок Гориславов - твёрдый и крепкий, волевой. Даже тело похоже! О да, тело похоже… Мила масляно улыбнулась. Только вот мальчонка в свои четырнадцать годков батюшки почти на голову выше. Уж и не ясно, как такой вымахал, в кого? Люди некоторые, из тех, кому хазаринка особо не по вкус пришлась, поговаривают, что и правда не сын это воеводин, от оборотня его ведьма хазарская прижила, а старая карга его молоком дикой медведицы вспоила. Ведьма рожала, ведьма принимала!
Мила не очень-то верила в эти россказни. Непохожесть Ксара на всех сородичей дразнила её и будоражила, и ей было всё равно, Горислав ли зачал его в ту ночь, когда выла чья-то чужая собака, или уже брюхатую хазаринку взял, оборотнем степным меченую.
Никто не желал знаться с Ксаром, в детстве его прочая ребятня боялась или дразнила, никто с ним не играл. Даже Любашины дети сторонились его, братом не называли. Казимирко, старшенький, впрочем, тянулся к брату. Вроде и учит его драться то на палках, то на кулачках, а вроде и посмеивается над ним. Однажды всерьёз драку затеял, уж чего не поделил со сводным братом – не ясно, так мигом в нос получил и опрокинулся на спину, заливаясь кровью и слезами, что против воли брызнули. Не ясно было, кто больше перепугался - Казимир или Ксар. Оба к мамашам убежали с рёвом. Только у Казимира с тех пор нос переломанный. Сейчас-то конечно навряд ли сцепятся. Казимир вырос крепким мужиком, мало кто с ним в кулачном бою может тягаться.
Да вот Ксару сила дана нечеловечья. В двенадцать-то годков, помнится, деду Третьяку телегу помог на колёса поставить, когда та перевернулась. Раз - и поставил. Незлобливый он, а довести до драки страшно.
Ксар рос мальчиком тихим и, казалось, нелюдимым, но это только потому, что их с матерью отвергали все честные люди. Даже Любаша, хоть и простила, всё ж стала холодна с хазаринкой. А как сломал ещё в детстве Ксарко нос её сыну, так и вовсе отвернулась от неё. И дочку как по щекам отхлестала и за косу оттаскала, когда та тайком подсматривала, как Ксар голым в речке купался.
Ксар-то рад был бы с другими людьми дружбу завести, да никого у него не было, кроме матери и старой Дарёны, что приютила их в своей землянке. Рабыня, родившая сына от воеводы, уже не могла считаться рабыней, стала свободной. Но никто Китшап в жёны не брал, и к своим она не уходила, всё за благодетельницей своею ухаживала - ведь и у неё никого не было кроме сына и Дарёны, а у Дарёны - никого кроме Китшап и Ксара. Так и жили на отшибе втроём.
Люди их сторонились, но не трогали: старуху уважали и побаивались, Китшап по хозяйству помочь могла, да и от сына его прок всегда большой был. Вот и ладно - живут и живут себе, людей не мутят, и люди их не трогают.
Мила замечала, что даже сейчас многие мужчины заглядываются на Китшап, хоть время и прорезало на её гладком лице морщинки у рта и меж бровей, а в чёрных как смоль волосах засеребрились инеем следы надвигающейся старости. Но всё так же стройна была хазаринка, родившая всего одного ребёнка, всё так же гордо держалась, всё таким же огнём сияли её янтарные очи. Ведьма и есть! Разве в её-то годы может честная женщина так выглядеть?
А вот сынок её наоборот выглядит старше: хоть пятнадцатого лета не видел, а уж совсем за совсем взрослого сойти может, над губой и меж сосков первый чёрный пушок вовсю лезет. Плечищи вширь раздались вона как.
Мила медленно раздавила во рту сладкую ягодку.
Весна - почти ровесница Ксара, и уже замужем, а этот нецелован, небось! Девки-то только исподтишка на него косятся да шепчутся за спиной, а как глянет он на них - с визгом разбегаются от «оборотня».
«А уж я бы не убежала!» - подумала Мила, щурясь.
Муж... А что муж? Муж уж не тот, всё больше спит, а не груди её белые мнёт. А хочется-то рук мужских, сильных, ох как хочется!
Мила вздохнула, встала и шагнула к крыльцу. Да вдруг завидела Ксара, возвращавшегося с другими парнями с покоса. Он шёл чуть поодаль от всех, задумчиво и угрюмо глядя себе под ноги.
- Эй, Ксар! - неожиданно даже для самой себя окликнула его Мила.
Парень приостановился, подняв вихрастую голову.
- Хочешь ягодку? - Мила улыбнулась сладко-пресладко.
- Благодарствую, тётушка, - ответил Ксар сиплым юношеским голосом. - Да больше пить охота.
- А иди сюда, - поманила его женщина, - я тебе вынесу!
Ксар поколебался немного, но всё же нерешительно двинулся в её сторону. Он не очень-то любил дом своего отца, даже на расстоянии. И тянуло сюда, и плакало сердце, отцовской ласки не получившее.
Мила радостно улыбнулась и юркнула в дом, вильнув длинными золотыми косами, как лисица хвостом.
Воды, что в сенях в бадье стояла, она набирать в ковш не стала, а сбегала в погребок и принесла терпеливо дожидавшемуся парню студёного молока. Ксар немного удивился, но принял ковшик с благодарностью и, запрокинув голову, жадно выпил. Пара белых струек скользнула по подбородку, кадыку, в ямку меж ключиц и побежала по груди.
Мила натянула на ладонь рукав и вытерла молоко с прогретого солнцем горячего юного тела. Потом осмелела и прикоснулась пальцами. Осязать мягкую кожу и шелковистые волоски вокруг сосков было
так приятно, что женщина почувствовала, как нежно заныло где-то в животе. Ксар почуял заминку и растерянно поглядел на родственницу. Та очнулась, улыбнулась ему и потрепала по волосам:
- Устал, небось? Ну беги, беги, отдыхай.
Ксар быстро вернул ковшик и поспешил своей дорогой.
Мила чувствовала, как пылают её щёки, как больно и тяжко прыгает сердце. Ох, совсем сдурела на старости лет! Мальчишка на десять лет её младше, почти в сыновья годится, а она о чём думает, ошалелая!
Но с того дня не могла из головы выкинуть этих мыслей. Даже снилось, как Ксар срывает с неё рубаху, треплет за косы и совокупляется с ней то в образе человеческом, то в медвежьем. Каждую ночь она вешалась на шею воеводе, тяжко дыша и глядя на него мутными глазами. Он мог лишь слегка притушить её неистовый костёр, а потом бурчал:
- Да ты что как с цепи сорвалась?
И спать отворачивался. А огонь пылал и пылал, и не находила себе Мила места. Что ж ей, честной замужней женщине, делать?!
И вот однажды решилась она на неслыханное. Мужа обойти.

***
Ксар утомился, таская сено в амбар, прилёг там и сам не заметил как заснул против своего обыкновения крепким, а не чутким, сном. Проснулся от того, что какая-то букашка настырно бегает по шее и груди. Открыл глаза и увидел, что это Мила, молодая жена его отца, поглаживает его травинкой.
Ксар резко сел, хлопая осоловелыми глазами.
- Не бойся, не бойся, - промурлыкала Мила, погладив его по щеке мягкой тёплой ладонью. - Ты ляг. Уж больно пригож, когда спишь.
Ксар неуверенно передёрнул плечами, медленно улёгся обратно на спину. Мила вытянулась рядом.
- Ну, закрой глазки, я тебе колыбельную спою.
- Тётя Мила... - начал было Ксар.
- Ой, не надо меня тётей называть, а то я словно старуха себя чувствую! - засмеялась Мила, и смех её показался Ксару переливчатым звоном крохотных бубенчиков.
Он прикрыл глаза. Мила начала петь. Пела она хорошо - нежно и вкрадчиво, как кошка мурлыкала. Но совсем не по-матерински получалось у неё петь колыбельную. Ксар никак не мог расслабиться, испытывая неловкость от пышущего на него жара чужого тела. Травинка нежно щекотала его соски, шею, живот. Прошлась по губам.
- Красивый ты парень, Ксарушко, - тихо произнесла Мила, перестав петь. - Губы такие мягкие... Небось, девок всех уже до синяков зацеловал.
- Нет, тё... Эмм... Мила. Не целовал ещё.
- Что, ни одну?
Ксар помотал головой и неуверенно замялся:
- Да и не умею я...
Мила вдруг спросила напрямик:
- А хочешь, научу?
Ксар уставился на неё широко раскрытыми глазами.
- Не бойся. Я просто покажу, как это, и всё. Вот будет у тебя ладушка-лебёдушка, ты её мастерством-то и удивишь.
- Нууу... Я...
- Смотри, - Мила резко нависла над ним, и пушистые косы упали на его голую грудь. - Вот перед тобой девица. Дай-ка ладошку... Погладь девицу по щеке... По шейке... И личико её к себе приблизь, ближе... ближе... И в губки её сладкие...
- Как? - сиплым шёпотом спросил Ксар, когда её губы уже почти прикоснулись к его губам.
- Ну, можно вот так... - ответила Мила, не смутившись, лишь слегка недовольная, что прервали. А потом тихо взяла его нижнюю губу обеими своими мягкими губами.
- А можно вот так... - она погладила его губы чуть приоткрытым ртом. - А можно...
Она замолкла, принявшись дразнить язычком его губы. Ксар неуверенно замычал, пошевелился и вдруг с ужасом обнаружил, что плоть его окрепла, поднялась. Холодный пот прошиб парня. Да как же так? Ведь жена отца! Он судорожно упёр руки Миле в плечи, желая оттолкнуть.
- Да, правильно... - хрипло прошептала она, переместив его широкие ладони себе на грудь и оседлав парня. Ксар еле высвободил руки, попытался встать, но как тут встанешь? Не скидывать же её на пол!
Тем временем Мила схватила его за промежность. Ксар перепугался, младшая жена отца показалась чужой и безумной. Захотелось убежать.
- Ну тише, дурачок, - скалилась она, голодно сверкая глазами. Руками же нервно ***пропустил секас***
Улучив момент, он всё-таки спихнул Милу с себя. Да поздно - сразу же брызнул семенем, охнув от неловкости и стыда. Его колотило, по телу метался жар, словно змеиный хвост.
Мила сразу же полезла к нему снова, шепча, как безумная:
- Это ничего, Ксарушко... Так бывает, это ничего... Я сейчас всё сделаю, и ты опять сможешь... Ещё раз... До конца...
- Да не хочу я! Не надо! Не буду я! - Ксар отбрасывал её жадные руки, борясь со штанами. Потом подхватил с земли скомканную рубаху и поспешно натянул.
Растрёпанная, со сверкающими глазами, Мила напоминала Ксару мавку, которая жаждет его крови.
- Глупый! Тебе хорошо будет!
- Тётя Мила... - умоляюще проговорил Ксар, кое-как приведя себя в порядок.
- Я тебе не тётя! - рявкнула женщина, - Или что, не нравлюсь тебе? Недостаточно красива для тебя?!
- Не могу я! Ты же жена моего отца!
Мила прыснула со смеху.
- Ха! Какого такого отца? Уж не Горислава ли отцом называешь, подкидыш?
- Дура! - неожиданно низким голосом рявкнул Ксар, отпихнув её в сторону с такой силой, что Мила упала. Сам вскочил и бросился к дверям амбара. Побелев от ярости, оскорблённая Мила кинулась на парня с ногтями, но при этом почему-то завизжала:
- Люди! Помогите! Помогите кто-нибудь!
- Да ты что, ошалела? - Ксар отбивался, как мог, рвался к дверям, а Мила висла на нём, полосовала ногтями его шею, щёки, плечи, грудь и орала во всю глотку.
- Я тебе покажу, щенок! - с настоящей ненавистью прошипела она, рванув зачем-то свой ворот. - Волчий выродок! Ещё отвергать меня будешь?!
Тут в амбар ворвался Горислав в кольчуге и при мече, вероятно, недавно вернулся с обхода границ. И Мила в один миг из злобной мавки превратилась в перепуганную насмерть овечку.
- Гориславушко! Соколик мой! - завыла она и залилась слезами, кидаясь воеводе на шею. - Спаси меня от этого зверя!
Ксар остолбенел. «Что?! Да что она несёт?!»
Мила тем временем выла в голос:
- Затащил сюда силой, женщину замужнюю!
Горислав побелел от ярости. Страшным стало его лицо. Ксар лишился дара речи от обиды и удивления. Потом всё же раскрыл рот и короткими выдохами выдавил:
- Врёт всё! Сама на меня полезла! Руками как давай за всё хватать!
- Ах ты зверёныш… - прорычал воевода, двинувшись на него. Ксар попятился, яростно огрызаясь:
- Сама она всё! Нет на мне вины никакой!
Мила зарыдала громче:
- Как накинулся, как порвал одежду! Вот погляди, Гориславушко!
Но воевода не глядел, ему было достаточно и того, что он уже успел увидеть. Меч с шорохом покинул ножны. Мила облизнула губы, с трепетом ожидая, что же будет.
- Ну-ка на улицу выметайся, - прохрипел Горислав Ксару. - Кровью твоей поганой марать тут ничего не хочу.
Ксар чувствовал только страшную, жгучую обиду на Милу и на человека, к которому робко, тихонько тянулась его душа, которого хотелось видеть отцом, да который так отцом и не стал. Чужой человек. Страшный и чужой. В глазах Ксара заблестели слёзы обиды. Но воевода принял их за слёзы страха.
- Ещё в штаны наложи, погань! Пшёл, я сказал!
Он схватил упирающегося парня за загривок и выкинул из амбара.
_______________________
*автор придерживается гипотезы, согласно которой варягами назывались наёмники с Балтийского региона.

Ай, молодца, Кукольник! Ведь можете, когда захотите, а!
Что дальше? Будут набеги, сражения? С удовольствием почитал бы такую книгу, если только Содома и Гоморры в ней не будет.

Вопросы по тексту:
1. откуда хозарянка знает язык вятичей?
2. на самом ли деле в те времена были родственные связи, типа, тётей и дядей?
И ещё, утверждать никоим образом не стану, но читал я, что набеги на хозар совершали русы, подмявшие под себя некоторые славянские племена. А славяне вроде как вообще тихо-мирно жили.

На одном дыхании... Как же приятно читать грамотную речь и интересные сюжеты! А где можно прочитать с секазом? *залилась краской* Да, наглый я персонаж, NC мне подавай!))

атож! вот только Кукольнег взялся за такие места в истории, которые очень сложно описывать. За неимением чёткой информации. Например, та же Персия. Придётся мальчонку мотать не по Персии, а по Халифату в целом.

ээээм... *покраснел*.

если учесть, что уж век как Хазария имеет Русь под собой, то в принципе не сложно изучить. К тому же, тогда языки в принципе были довольно близки и похожи. Те же скандинавы, к примеру, говорили по сути на одном языке с маленькими племенными особенностями.

у меня такое ощущение, что да. Но не откажусь от чёткой информации по вопросу.

совершенно верно, славяне сидели тихо. но вятичи вообще какие-то исключительные, они даже внешне напоминали русов, судя по строению черепа. Да и поведение было шибко свободолюбивым и наглым. Сколько с ними князья маялись, никак не могли прибрать племя к рукам. И я где-то читал, что вятичи тоже налетали на хазар.

если вспомню пароль от своей прозы.ру, то подвешу там

*Вздохнул с сожалением*


А Любашенька - старославянское имя, не греческое?

вроде бы нет. Любава же.
Историческое происхождение имени Любава: Древне-славянское имя, означающее «любимая».
Вот насчёт Казимира сомневаюсь, кажись, это ближе к каким-нибудь полякам. Надо будет, пожалуй, заменить на другое.


да там не страшно
примерно как вот там выше секас между мужчиной и женщиной.

Ситуация с мачехой напомнила эпизод из фильма про молодого Ломоносова

если честно, не смотрел. И мне сказали, что в каком-то мифе это ещё было. Не помню, в каком. Довольно распространённый сюжетный ход в историчках, надо думать.
И по сути, мила Ксару не мачеха, а просто одна из жён его биологического отца.

там дальше будет про спасение скаковой лошади-чемпиона. тоже, говорят, в каком-то реальном историческом эпизоде такое было.

Э... слово "сарай"...
Никак не могло появиться у вятичей в 9 веке в значении "небольшое здание хозяйственного типа для хранения утвари, дров и пр.". Как минимум - не раньше 14-15-веков, да и то не везде. Да и не было у вятичей сараев - сельскохозяйственные орудия труда хранили за домом под навесом или в амбарах, вместе с зерном.
Во-вторых, пленных девушек в сарай не запирали. Моветон-с... Их отдавали под присмотр старших женщин в семье и запирали в горнице или в светелке. Чтобы не сбежали и чтобы быстрее осваивались. Это же не соха, чтобы ее в сарай! К девушками нужен особый подход, внимательный! Вам ли, Кукольник, этого не знать!

Э... лучина на улице, чтобы освещать путь...
Вообщето, лучина - длинная тонкая щепочка, ее получают после расщепления сухого березового полена. Употребляется для освещения небольшого помещения - горит маленьким, дрожащим пламенем. На улице сразу же погаснет.
Не обижайтесь, Кукольник, но вы плохо представляете себе быт древних славян, особенно детали.
И еще - чтобы лягушки "пели" в конце октября? Как-то сомнительно. Обычно они "поют" весной.

так что спасибо Всё учту.
Хотите быть моим консультантом?


да вроде не октябрь. Осень была в третьей главе, там много лет уже прошло. Черёмуха цветёт в мае, соответственно, Ксар был зачат был где-то в сентябре. сентябрь бывает вполне тёплым.

Я, к сожалению, не историк. Просто в свое время увлкекался археологией и вместе с ребятами с истфака раскапывал славянское поселение 9 века. Вот и нахватался.

Да я ж тоже не историк, а инфаковец. История, тем более данного периода (а ещё 11 век и чуть-чуть 15-го, но очень чуть-чуть, и то завоевание Константинополя) - это просто маленькое хобби наряду с расологией.
Но однако ж, раз попросился персонаж материализоваться именно в этом виде, а не в виде какого-нибудь фентезийного полуорка, то я его материализую, иначе он не отстанет. Посему мне требуется вообще ЛЮБАЯ помощь, особенно вот со всякими детальками, с которыми основная проблема в процессе чтения литературы. Из литературы можно почерпнуть конкретные события и личности.
А детали-то как же?

В частности, к примеру, насущные мелочи:
1. В Итиле строить здания из обожённого кирпича дозволялось только кагану. А остальное население жило в юртах, землянках и шалашах, да и то только в зимнее время, а с весны по осень кочевало. Внимание, вопрос в студию: а как же тогда могло выглядеть жилище довольно зажиточного итильца, да ещё и мусульманина? (часть хазар приняла мусульманство ещё до нашествия евреев с их иудаизмом) Шо, в юрте жили, штоле? Всем табором? А девки с жёнами как же? в отдельной юрте или куда?
2. Внешность хазар, собственно.
Ребятки относятся к тюрксим племенам. В моём представлении, это что-то типа современных турок (мужик) http://modnomoda.ru/images/x_4994887878.jpg А оказывается, что среднеазиатские тюркские племена были ярко выраженными монголоидами. Блин, у меня шо, главгерой узкоглазый? Хотя, он всё равно полукровка, но тем не менее...
3. И эт не говоря о том, что буквально через главу-две мне придётся тащить его в Персию, а то и в Халифат, а я там ваще ни в зуб ногой... Так, по самым верхушкам понахватался. И запутался в их династиях, многие из которых вообще существуют параллельно (разные эмираты в составе Халифата, причём, у персов всё своё, у арабов - своё).

Так что, повторюсь, пригодится ВСЁ.

Я как-то читал, что они ярко выраженные семиты были.

Найн-найн. Хазары тем и уникальны, что они по сути являются единственным этносом, который был иудеями исключительно по вере, но не по крови. Да и то, вовсе не всем табором, а только верхушкой (что в конечном счёте и привело к развалу государства, так как сия вера оказалась весьма далека от основной массы этнического тюркского населения, да и к тому же, в Хазарии вообще была туча других конфессий, в том числе довольно обширная колония мусульман).
Внешне хазары - именно что такие чурочки с андалузскими глазами (осталось только выяснить, волосы вились или прямые были? я написал своему главгерою именно вьющиеся волосы).
Хотя, стоит уточнить, что таковыми были так называемые "чёрные" хазары. а были ещё и белые - с каштановыми или рыжими волосами и светлыми глазами. Многие считают, что вот эти, которых ещё и относят к элите, как раз и имели в своих жилах толику семитской крови. Припёрлись, понимашь, из Византии (откуда их попёрли волшебным пендалем), навешали доширака на уши правителям Хазарии (которые, кстати, долгое время сопротивлялись мягкому, но настойчивому вторжению, и пытались загнобить иудеев уже на своей территории), попортили немного тюркской крови, вывели особую породу степных евреев и вуаля...
Кстати, хе-хе, такая пикантная подробность...
В начале работы над романом думал, что главгерой у меня обрезанный. А потом вовремя вспомнил, что матушка-то у него из "чёрных" хазар, то есть, язычница (как и большинство "низшего класса"), рос мальчик среди опять же язычников-вятичей (из которых происходит его отец). Впоследствии принял христианство.
Какое, нафиг, обрезание? 0_0
*на этом месте персонаж, вестимо, вздохнул с облегчением*

*засомневался*
хотя... вот раньше ж я его таким рисовал:

Пусть это и шарж, но что-то мне его носик не нравится. Таки да, не нГавится...

Вроде тюрками татар всегда называли. Глаза у них преимущественно европеидные.

ну такие, миндалевидные.