Путешествие (внеконкурсная работа) Опции

[Дон Рэба]

Ромуальд Скалозубый осторожно хлопнул стальной ладонью по крупу Дромадера и серая крепенькая животина перешла на скорый шаг. "Вот что значит правильный наряд для путешественника" – подумал, хмыкнув Ромуальд.

Он выехал из дома неделю назад. Первые дни показались ему сказочной сказкой: люди из окрестных селений сбегались посмотреть на него, приветственно махали руками, совали в переметную суму вяленую варанятину, мешочки с саранчей, поили ослиным молоком, старики бросали в спину пригоршни песка, чтоб пустынные ветры благоволили смельчаку, девушки ласково пересыпали песчаные струи из ладони в ладонь, словно предлагая остаться с ними, ведь их помыслы легки, а руки горячи как эти сухие струйки.

Скалозубый чувствовал себя легко и уверенно. Он готовился к этому много лет, и весь пустынный лес знал об этом. Последний из местных отправился в Великий поход много лет назад и с тех пор о нем ни слуху, ни духу. Звали его Чернобровый Рикардо. Древняя старуха, имя которой из ныне живущих никто не знал, а сама она давно позабыла, рассказывала, что брови Рикардо были не чернее, чем у остальных, но вот другая поросль!

Скалозубый всякий раз с отвращением сплевывал, вспоминая рассказ и мерзкое хихикание дряхлой сладострастницы. Но он собирал о путешественниках всю информацию, какую мог, а старуха осталась единственной из народа пустынного леса, кто видел одного из этих великих людей.

О великом походе и путешественниках ходили легенды. Взрослые рассказывали про это истории одна завиральнее другой, мальчишки мечтали стать путешественниками, а девчонки – оказаться осчастливленными путешественником.

Ромуальд не стал исключением: с детства, затаив дыхание, он слушал невероятные истории о странствиях и подвигах, о поединке и великой цели, во снах видел себя великим путешественником и героем, а когда не ухаживал за варанами и не перегонял барханчики песка за деревню, тренировал волю и выносливость души и тела.

В детстве все грезили об этом, но с возрастом мечты истирались, превращаясь в небылицы и рассказы взрослых людей о путешествии в сад вечной радости, о турнире, о диких землях за пределами их благословенного леса.

Изредка кто-нибудь из юношей перерисовывал старые карты и отправлялся на разведку, кое-кто из них возвращался назад, но большинство пропадало в бескрайних песках навсегда. Куда они девались, никто не знал. Некоторые утверждали, что все они погибли, некоторые, что пересекли безлесную пустыню и теперь живут припеваючи в землях бескрайнего оазиса, что лежат за бескрайними песками.

Те, что возвращались, рассказывали страшные вещи о долгих днях без единого дерева и воды, о страшных песчаных чудовищах – скорпионах и варанах высотой в холке с осла, о сумасшедших пустынниках, преследующих путников по пятам и бормочущих им вслед заклинания, о страшных песчаных пастях, норовящих сожрать все живое, о жутких ощущениях, появляющихся по ночам, когда все тело начинает стыть от лютого холода и члены коченеют! Да чего только не рассказывали вернувшиеся из похода в пустыню.

Только Скалозубый не слишком-то им верил, в старых записях он читал похожие истории, иногда похожие настолько, что повторялись почти дословно. А после случая с его дружком уже почти не сомневался, что никто особо никуда не ходил.

Ромэн Косый с детства, как и Ромуальд мечтал о путешествии, о турнире, о прародине, но вот только по совсем иной причине. Парня не манили приключения, подвиги и неизведанное. Он просто хотел, чтоб его любили девушки. Потому и отправился в разведку.

Взял запасов еды и воды на 15 дней и, провожаемый восхищенными взглядами, ушел в пустынные пески. Эта затея оказалась даже удачней, чем он рассчитывал. Пока он только собирался в дорогу, сразу две красавицы, правда, в разные ночи, долго вытряхивали песчинки из волос после встречи с ним.

А уж когда вернулся, никто больше не смеялся над его косоглазием! Наоборот, это стало его отличительной чертой, личным прозванием – что само по себе достойно уважения и зависти многих. Девушки теперь слетались на его рассказы как жемчужные жуки на пламя ночного костра. И Ромэн не подкачал: все они уходили согретые его теплом, наполненные жаром его желания, и каждая уносила с собой частичку его славы, завороженная историями о неведомом. Ни одна не обожглась об него, ни одна не сказала плохого слова – разве можно обижаться на почти путешественника, честно поделившегося неведомым?

Ромуальд поначалу смотрел на приятеля как все – с восхищением, легкой завистью и уважением. Но чем больше он слышал рассказов о приключениях Косого, тем сильнее сомневался. Все они казались ему смутно знакомыми, словно он слышал их раньше, но давно и от другого человека. Так сплетница узнаёт иногда байку, рассказанную ею в гостях на закатной опушке, и спустя много дней вернувшуюся к ней на восходной.

Наконец он понял – истории эти из дома предков. Он сам читал их, собирая сведения о путешественниках, и сам же пересказывал друзьям - в том числе и Ромэну. А тот просто переделал их на свой лад, хотя добавлять новые подробности и пропускать, не понравившиеся моменты, начал сам Ромуальд. Так истории, передающиеся из уст в уста, меняются и становятся со временем чем-то новым. Да и сами записи в доме предков не внушали доверия – кто их сделал, ведь ни один из настоящих путешественников так и не вернулся назад в пустынный лес. А далеко ли в пустыню забрался Ромэн? Быть может он все время просидел в ближайших барханах?

Скалозубый часто размышлял об этом, сидя у ночного костра посреди песков, глядя на бесчисленные небесные огни. Один из этих огней – сад вечной радости ! Недостижимая мечта, великая цель, окончание путешествия!

Об этом знали все, но что это за сад, кто там живет и как найти дорогу туда, не ведал никто. В доме предков перед умеющим читать раскрывались многие тайны, но не эта. Ромуальд сверил сотни записей, попытался нарисовать собственную карту, найти общее в разных историях, но вышло не очень удачно. Сходились они лишь в малом: примерно ясно было расположение двух колодцев, почти наверняка в песках обитают огромные хищные ящерицы и скорпионы, где-то посреди барханов стоит башня до неба, после песков начинаются зеленые земли, на земле живет много разных племен, все эти племена верят в сад вечной радости и турнир.

Путешествие оставалось легендой даже в записях. И, верно, Ромуальд никогда бы не решился отправиться в путь, если бы не нашел скафандр.

Что это было – рок или случайность? Ромуальду хотелось верить, что высшие силы указали ему место ночевки в тот раз.

Он любил провести ночь в пустыне и, когда выдавалась безветренная погода, уходил в ближайшие дюны, устраивался на гребне высокого бархана и всю ночь просиживал у костра, пил дурманящее молоко, разговаривал с духами огней небесных и его собственного костра, слушал треск хвороста и шепот песков. Тревожно всматриваясь в черноту ночи, Ромуальд представлял себе неизведанные края и подвиги. Они оживали в ночи зыбким миражем, мороком, колеблющимся в полуденный зной.

Когда забродившее молоко, струящиеся в небо искры костра и небесные чаровницы начинали дурманить его мозг, он поднимался, чтоб прогуляться к подножию бархана, охладить разгоряченный разум и разогнать сонливость.

Спускаясь однажды так, он и наткнулся на заметенный песком скафандр, ударившись ногой обо что-то твердое. Ругаясь от боли, Ромуальд смел песок с непонятной штуковины, и, пока не подтащил к костру, не мог сообразить, что же это. Да и в неверных бликах пламени долго не решался признаться себе, что нашел настоящий скафандр!

Конечно, он выглядел иначе, чем на старых рисунках в доме предков, но, это точно был скафандр! Ромуальд попытался одеть его той же ночью – но у него не получилось: костюм состоял из нескольких частей, и одному скрепить их между собой на теле оказалось задачей невыполнимой.

Утром жители песчаного леса увидели странную картину – какое-то существо с огромной безротой и безносой головой странного цвета, с такими же руками и ногами плелось по их деревне, таща за собой связку каких-то бряцающих предметов.

Поднялся переполох, навстречу неведомой твари выскочило несколько молодых парней с копьями, но Ромуальд заговорил с ними и снял шлем скафандра.

Крики страха и угрозы, сменились удивленно-радостными восклицаниями. Копья оказались забыты, все принялись рассматривать части скафандра и примерять их на Ромуальда. Через несколько часов удалось всё подогнать по телу. Перед людьми предстала массивная и угрожающая фигура Ромуальда. От скафандра веяло силой и несокрушимостью прежних времен.

-Эй, это всё ещё ты? – опасливо крикнул кто-то из толпы, и Ромуальд снял шлем – его улыбка открыла два ряда крепких, чуть пожелтевших зубов. С тех пор она почти не покидала лица будущего Путешественника, а прозывать его стали, конечно, Скалозубым.

Почти два года прошло с того дня, прежде чем он решился отправиться в путь. Два года упражнений, изучения старых карт, тренировок со скафандром. Ромуальд запомнил карты наизусть, мог часами бродить по пескам в скафандре даже днем, не боясь перегреться под металлической оболочкой, натаскал и откормил своего осла, накоптил и насушил про запас еды, отрывая куски от скудного пустынного рациона, учился терпеть жажду по много часов. Много чего он делал, пока не решил, что готов.

Единственное, что омрачало его мысли – любовь. Сотни девушек вздыхали по нему ночами, слушая шепот песков, ждущих нового путешественника. И всем им он отказал. А та, которой не отказал бы, не обращала на него внимания.

За тонкость, гибкость и жалящий язычок ее прозвали Змейкой. Дикая, своенравная, презрительно-равнодушная, она буквально выводила из себя многих женщин и старух. Неприступная, насмешливая, с точеной фигурой, длинными блестящими волосами, цвета безлунной ночи, с на редкость правильными чертами лица и манящими, как небесные огни, глазами, Змейка влекла мужчин, разжигая в них опасную страсть. Но на всех недоброжелателей и любострастников она находила управу: острый кинжал, едкое слово, злая шутка.

Жила Змейка одна, на самой границе леса и песков. С людьми общалась лишь по необходимости. Куда больше интересовали ее вараны, змеи, пустынные зайцы. Она ставила на них ловушки, убивала копьем или кинжалом.

А еще она добывала скорпионов. Черных крупных - продавала для жарки. А вот желтых смертельно ядовитых - относила лекарям и шаманам. Те покупали их живыми, мертвыми или только яд, ценившийся дороже всего.

Поговаривали, что Змейка добывает яда больше всех и что в хижине ее живут ручные скорпионы. Но Ромуальд не верил – мало ли что болтают. Он тихо вздыхал по неприступной красавице, не донимал ее своим присутствием, не слонялся у ее жилища, не пытался всучить подарки. Просто любовался ею издалека и грезил ночами.

Конечно, он затеял путешествие не чтоб привлечь к себе женскую любовь, но надежда, что Змейка взглянет на него иначе, узнав про скафандр и подготовку в путь, все же царапала его изнутри. Напрасно.

И вот теперь, отправляясь, в неизвестность, провожаемый со славой и почетом, Ромуальд, жалел, что игнорировал девушек, желавших его. Он радовался и трепетал в ожидании приключений, но печалился по несбывшемуся и злился на бессмысленную свою любовь, до последнего надеясь увидеть Змейку.

Но всё кончается, закончились и жилые места, расступились последние деревья и Ромуальд начал свой путь через пески, такие привычные и знакомые и, вместе с тем, по-новому опасные и чужие. Впрочем, первые несколько дней его не пугали – пока виден лес, можно считать, что все это родные места. А вот дальше начинались места все менее и менее знакомые и, значит, все более опасные.

Что ж, на то и путешествие, выбор сделан. Ромуальд вновь хлопнул Дромадера по крупу, и животинка пошла шибче от крепкого удара латной рукавицы.

Белый, слегка желтушный диск солнца недвижно скатывался за вершины барханов, пока Ромуальд и Дромадер отдалялись от леса. Человек чувствовал волнение и осёл тоже вел себя необычно: мотал серой башкой, прядал ушами и иногда скрипуче-тоскливо поревывал, чего, обычно, не делал под седлом. Он упорно забирал вправо, словно чуял там еду, но Скалозубый не давал ему вольностей.

Вместе с темнотой на пустыню опустился холод, и одинокий путник радовался, что под скафандром у него шерстяное белье. Осла он тоже укрыл легким ковром, хоть тот и не мерз, постоянно двигаясь.

Пока солнце опускалось за горизонт, окрестные барханы наполнялись жизнью: насекомые, змеи, ящерицы, кожистые летуны, юркие птицы, мелкие попрыгунчики и охотники на них, шныряли в песке, занимаясь своими делами. Когда же тьма поглотила все вокруг, кроме иссиня-черного неба и ярких, густо рассыпанных в вышине звезд, пустыня, казалось, вновь замерла. Но шорохи, стрекот, глухие писки, жужжание и хлопки по воздуху говорили об обратном. Иногда чудился в темноте неподалеку кто-то крупный и тяжелый, под чьей поступью струи песка срываются со своего места и с сухим шорохом стекают вниз.

Первая ночь в пути казалась Ромуальду непривычно чужой, она поглотила его с ослом целиком, ведь привычный костер не разгонял тьму и не заглушал звуки пустыни жаркими шепотами и потрескиваниями. Время тянулось медленно, словно издеваясь, звезды ползли по небу, не быстрее барханов по пустыне, и когда вокруг начало сереть, посветлело небо, а лучи солнца протянулись с восхода, Ромуальд облегченно вздохнул, радуясь новому дню.

Когда солнце ощутимо разогрело скафандр, он начал готовить лагерь. Вырыл яму в песке, рядом с ней воткнул прихваченные колышки, натянул выбеленную накидку из кож и устроился под ней вместе с Дромадером. Потом поел, напился сам, напоил животину и уснул.

Вместе со сном пришла тревога, чудилось, что некто невидимый и несоразмерно огромный следит за ним. Этот кто-то нависал над путником своей непостижимостью и невозможностью, внушая предрассудочный ужас.

Проснулся Ромуальд в панике, мокрый и замерзший. За время беспокойного сна он промок под скафандром от пота. Из-за жары или кошмара было не понять. На пески вновь опустилась тьма – сон продлился слишком долго и следовало поскорее отправиться в дорогу.

И вновь над ним рассыпались бесчисленные звезды, вновь слышалась возня и крики ночных животных, звуки шагов кого-то крупного. Промокшее белье не грело, потому для тепла пришлось слезть с осла и идти пешком.

Человек и животное брели бок о бок во тьме бескрайней ночи, под звездами, видевшими само сотворение мира и, казалось Скалозубому, что они одни остались во всем свете, потеряннные и бессмысленные.

Идя вверх, немного съезжая на каждом шагу, после - вниз, увязая и чуть не падая вперед – Ромуальд быстро согрелся. Он наметил себе последний бархан, собираясь потом сесть на неутомимого Дромадера, когда увидел на фоне звездного неба, стелившуюся по земле тень, крупную, по хищному стремительную.

Замешательство длилось лишь мгновение, но осел, дико взревев, шарахнулся в сторону и пустился наутек, утаскивая на себе все вещи и копье в том числе. Ромуальд начал выдергивать притороченный на поясе нож, но существо уже бросилось на него.

Мощный толчок в бедро, скрежет зубов о металл, злобное шипение и человек покатился к подножью бархана, а тень устремилась за ним. Нож Ромуальд выронил, не успев до конца высвободить его из чехла, но скафандр надежно защищал его, и он принялся бить зверя рукой облаченной в сталь. Но навалившееся на него тело оказалось неподвижно и не издавало звуков.

Скалозубый спихнул существо с себя и встал, рассматривая его. Оказалось, что это ящерица, вроде варанов, которых разводили в лесу, только значительно крупнее и куда зубастее – ничего сверхъестественного. Вот только почему она умерла?

Сейчас об этом думать не имело смысла. Ромуальд затащил тушу на гребень бархана, окончательно выбившись из сил от напряжения нервного и физического. Усевшись на самом верху, он стал ждать рассвета, вглядываясь в расползшуюся по пустыне ночь. Отступившее напряжение навалилось на него необоримой сонливостью, и Ромуальд прождал утра на грани сновидения и яви. Ему чудились злые духи песков, гигантские твари неведомых краев, пески погребающие его под собой и опять тот же взгляд кого-то неведомого, следящего за ним с хищным интересом.

Из бредового полусна его вырвали солнечные лучи. Всё те же пески вокруг, то же небо и огромная мертвая ящерица. Скалозубый осмотрел ее, дивясь мощным лапам, хвосту, а главное зубам: длинным, крепким и острым, два из них, змеиные на вид, сильно выдавались из общего ряда. Тварь оказалась ядовитой, от чего и не испугалась человека. Если бы не скафандр…

На ней не оказалось видимых повреждений, лишь осмотрев внимательней, Ромуальд заметил длинный крепкий шип, торчащий из шеи ящерицы. Похожими они в детстве плевались из трубок полого дерева. Но разве могла такая малость убить крупное животное? И откуда эта штуковина взялась? Может ящерица уже давно жила с ней в своем теле?

По расположению шипа выходило, что прилететь он мог с подножья бархана ближе к стороне восхода. Хотелось разобраться с этим вопросом, но в первую очередь надо было заняться ослом.

Ромуальд спустился к месту схватки и сразу увидел цепочку следов Дромадера, уходящую в сторону заката между склонов барханов. В противоположную сторону уходила непонятная полоса на песке, но это потом.

Он не бросился сразу вслед, а вместо этого освежевал ящерку и нарезал несколько длинных полос мяса. Этого хватит. Все равно жизни ему отпущено лишь до того времени, как опустеет поясная фляга. Он снял и вычистил, как сумел, шкуру, натянул себе на плечи и спину, стянув спереди ее же лапами.

Ромуальд приготовился идти за ослом долго, ведь тот со страху, скорее всего, бежал, пока не устал. Следы отлично читались на песке, и для уныния поводов не было: рано или поздно животина остановится, либо поплетется не спеша.

Но бодрый настрой улетучился, прежде, чем остался позади первый бархан. Песок тут был боле сыпучим и вязким, чем в привычной пустыне вблизи леса, солнце накалило тяжелый скафандр и силы быстро уходили.

Можно было дождаться ночи, но следов в темноте не разглядеть. Так он брел, уже взмокший и измотанный, всего после нескольких сотен шагов и, пожалуй, начал ощущать что-то более сильное, чем уныние – тоску, злобу, страх.

«Неужели вот так вот все кончится, спустя двое суток? И что? Обратно? Никто его не упрекнет, он уже почти герой. Но как быть с самим собой? И как посмотрит она? - возвращение, замаячившее перед Ромуальдом, воскресило в его мыслях образ Змейки. – Нет, только не назад, лучше уж дальше в пустыню!»

С такими мыслями, Скалозубый, наконец, обогнул бархан, идя по следу, и у подножья соседнего увидел Дромадера, тот стоял, прядал ушами, абсолютно бесстрастный.

« Ах ты ж скотина, шкура драная, чтоб кости твои засыпало песком!» - брань облегчения полилась на ни в чем не повинную животину.

Скалозубый приник к морде осла, трепля его за уши – « Ах ты ж молодец, хорошая скотинка, не убежал, не убрел в пески. Подлец такой!» - чувства переполняли его.

Верхом на осле Ромуальд вернулся к туше. Он осмотрел странный след, что уходил от места ночной схватки в другую сторону, но решил не идти по нему. Кто угодно мог ожидать на другом конце странного отпечатка. Да и не догнать.

Он снова выкопал яму, натянул шкуру и улегся спать. Шкура ящерицы теперь не нужна, и придется ее оставить, хоть и жалко.

Пробуждение пришло с прохладой. Осел спокойно стоял рядом с навесом. Путь снова лежал в пустыню на самую яркую звезду.

Полная скрытой жизни ночь прошла без происшествий, палящий день тоже. Следующие ночь и день оказались такими же.

Сутки проходили за сутками, монотонные, однообразные. Пески, казалось, впитывали в себя время, не оставляя ни каких следов в памяти. Однообразие, монотонные шаги Дромадера, ночные звуки, палящее солнце, ничего не менялось.

На пути не встречались колодцы, не было оазисов, лишь редкие колючки. Ромуальд не мог понять, куда он забрел. Судя по прочитанному, колодцам давно пора было появиться.

Что из узнанного им правда? Неужели только гигантские ящерицы, и сейчас он идет вглубь пустыни без конца и края?

Вода подходила к концу. Один бурдюк, навьюченный на Дромадера, печально повис пустой, во втором воды осталось на самом дне, и потому он часто булькал даже при мерном шаге осла. Третий, полный, туго завязанный упруго перекатывался по исхудалому боку – самый подлый бурдюк.

Его Ромуальд мог тащить сам, забрать необходимые вещи, еду и отправиться дальше без осла. Это вариант на крайний случай. Но бросить животину, с которой провел столько дней и ночей бок о бок? С которой сжился за эти дни? Остаться одному в бескрайних песках? Да и далеко ли он уйдет пешком?

Эта мысль оказалась спасительной. И когда второй бурдюк подошел к концу человек и осел продолжили путь вместе, петляя по черным барханам вечной пустыни.

Потом злорадно забулькал и третий бурдюк. А вокруг ничего не менялось. Где колодцы? Где башня до неба? Пора бы ей уже показаться, раз она такая высокая. Неужели только огромные ящерицы и оказались правдой? Но он рано разуверился в прочитанном, на следующие сутки перед ним раскрылась песчаная пасть.

Навьючивая осла вечером, Ромуальд желал лишь одного – чтобы что-то изменилось в окружающем его пейзаже. Изжелта белый песок, слепящее солнце, голубое до рези небо вымотали его, иссушили страсть к жизни. Серые, хлипкие деревца родного леса, казались ему сейчас прекрасным зеленым оазисом, о котором он читал.

Опять похолодало, опять звезды усыпали небо, насмешливо подмигивая ему, снова нагло зашуршали и запорхали вокруг ночные твари. Эти звуки злили Скалозубого, а на звезды он уже не мог смотреть, упершись взглядом в шею Дромадера, который представлялся сейчас единственно реальным из всего окружающего.

Так прошла ночь, начало сереть утро, а человек все так же недвижно ехал на животном, упершись в него взглядом. Тогда и повстречалась им песчаная пасть.

Если бы Ромуальд смотрел вперед, он, скорее всего, заметил бы бегающую по песку рябь, она была сероватого цвета и выделялась на фоне пустыни, медленно перетекая в направлении путешественников. Копыто осла, попав в эту рябь, мгновенно провалилось в нее, рябь придвинулась еще ближе, и животное ухнуло в нее обеими передними ногами.

Дромадер истошно заверещал, а его наездник уперся руками в шею, и не улетел вниз лишь потому, что ноги его уперлись в песок, казавшийся теперь таким твердым. Ромуальд отпрыгнул назад, все еще не до конца вышедший из мрачного оцепенения. Осел тем временем погрузился в песок и третьей ногой, а песчаная пасть уже тянулась к четвертой и втянула и ее в себя.

Ромуальд только успел ухватить бедного Дромадера за хвост. Голова его уже ушла в серую песочную рябь, и борьба хозяина животного с его убийцей происходила в тишине.

Правда, борьба это слишком громкое название: Ромуальд тщетно тянул за хвост, тогда как осел, казалось, потяжелел в несколько раз. Закончилось все тем, что шерсть с кончика хвоста осталась зажатой в латной рукавице, а бедная животина беззвучно канула в неизвестность. Пасть подобралась уже и к ноге Скалозубого , пробуя ее на вкус, но он спешно отполз в сторону и залез на гребень бархана, потерянный и раздавленный.

Тем временем яркое злое солнце уже поднялось над песками и принялось жадно слизывать влагу со щек одинокого путешественника, потерявшего последнюю опору в мире вечной пустыни.

Пробуждение оказалось нелегким. Ромуальд смутно помнил, как закапывался в песок и засыпал. Его лихорадило, мышцы крутило и ломало, голова гудела, а веки, казалось, стянуло липкой густой массой. Гибель дромадера добила его и организм, вымотанный долгим бесцельным переходом, дал сбой. Больной, бессильный он лежал и смотрел в небо на далекие бесстрастные звезды. Некоторые из прочитанных им историй рассказывали, что сад вечной радости и прародина лежат там, где-то далеко вверху среди множества этих таинственных огней. Эти же истории уверяли, что только победивший на турнире сможет найти дорогу в этот дивный мир.

Ромуальд не знал, что правда, а что ложь из этих рассказов, но твердо уверовал, что все это есть где-то.

Взгляд его блуждал по звездным картинкам. Вот Саранча, вот Шалаш, вот Сухая ветка. Он потянулся взглядом к хвосту Скорпиона, на конце которого светила его путеводная звезда. Она все так же мерцала ярче остальных, но ниже ее, Скалозубый невольно приподнялся, зажглась еще одна – более крупная, темно-красного цвета. Она висела, казалось, над самой землей, словно мрачный колдовской огонь.

Может ли оказаться, что впереди полыхает костер одного из редких караванов, которые, бывало, забредали и в Пустынный лес? Желание увидеть людей, посидеть с ними в кругу света от жаркого пламени, заглушило все остальные чувства и мысли. Надо было подниматься и идти вперед, пока ночь, пока есть решимость, пока есть силы и фляга с водой на поясе.

Путешественник встал, отпил скупой глоток и отправился в сторону двух самых ярких огней на небосклоне.

Позади оставался бархан за барханом, тысячи шагов, а неведомый рубиновый светляк никуда не девался, не мерцал и ни чуть не менялся, хоть Ромуальд и боялся, что это лишь причуды воображения насмехаются над его растревоженным разумом. С приходом утра звезды постепенно истаивали, а вместе с ними исчезал и странный огонь. Он пропал, когда солнечные лучи окончательно разогнали тьму. Вокруг все так же расстилались пески, сливающиеся на горизонте с небом.

Без осла, в тяжелом скафандре ему приходилось не просто, потому он решил остановиться на отдых и сон раньше обычного. Без навеса из шкуры и еды, ему оказалось совершенно нечем заняться на привале и Ромуальд просто закопался поглубже в песок и уснул.

Пробуждение тоже случилось раньше обычного, и как только жара немного спала, Ромуальд отправился в путь. Он ждал темноты и напряженно шарил взглядом по линии горизонта, ведь фляга опустела уже наполовину, и странный огонь стал единственной надеждой на спасение.

Ожидания оказались не напрасны, темно-красная точка показалась даже раньше звезд на небе. Вслед за этим последние лучи заката брызнули по самой поверхности земли, причудливо искажая тени и обрисовывая все неровности пустыни. В их свете от земли к странному огню протянулась колеблющаяся, словно призрачная, струйка дыма от небесного костра, устремившаяся вниз, а не вверх.

Этой ночью путник все так же брел, глядя на два ярких огня: один звезда, а второй… Сложно было сказать, что это – красная точка медленно увеличивалась и не могла быть звездой..

Когда наступило утро, отчетливо проступила темная черта, протянувшаяся от непонятного светляка к земле. И Ромуальд сразу повеселел. Выходит, истории не врали и впереди замаячила башня до неба. Но веселье почти сразу прошло, потому как, если башня эта действительно до неба, то ему никогда до нее не добраться. Но все же Скалозубый шел в этот день до тех пор, пока скафандр не начал печь его сквозь поддевку. Темная черта становилась четче, и это приободрило его: видимо, до башни расстояние меньше, чем думалось изначально.

В нетерпении он улегся спать, старательно гоня прочь мысли о воде, которой осталось лишь несколько глотков.

Он упорно шел и следующую ночь, а перед тем как в очередной раз заснуть, вытряс из фляги на язык последние капли.

В этот раз спал он не долго - высохшие рот и глотку стягивало и першило, от чего из Ромуальда рвался сухой, раздирающий кашель, мешавший спать. Поэтому он просто лежал, закопавшись в песок, и ждал наступления прохлады, чтоб снова идти.

К ночи ощущение сухости и склеенности во рту заполнило все его мысли и чувства. Жажда становилась нестерпимой. Он с трудом переваливал, через барханы, держа курс на красный огонь во тьме. Ночь не охладила его. Наоборот, лихорадочный жар охватил тело, появилась одышка. Теперь путник едва плелся, изредка поглядывая вперед. Когда посветлело, стало заметно, что башня приобрела некоторые определенные очертания, огонь парил в воздухе, заключенный в какую-то постройку из опор и крыши на вершине башни.

Роммуальд вскользь подумал об этом, прежде чем свалиться на песок – сил идти дальше у него не осталось. Несколько раз за день он приходил в себя от нестерпимой жары и жажды, пытался куда-то ползти, плохо понимая, что происходит.

Наконец, очнулся окончательно. Пить хотелось меньше, гортань уже не горела от сухости, дышать стало легче. День подходил к концу и лучи от полускрывшегося солнца стелились над самой землей. Что-то приятно знакомое лежало в руке. Он посмотрел на предмет – его фляга, видимо, он в бреду пытался из нее пить. Она плотно и увесисто расположилась в его ладони.

Ромуальд поднял руку с флягой – плеск воды чуть не свел его с ума. Опять галлюцинация? Едва живой путешественник открутил крышечку и отпил глоток. Вода, всамделишная, вкусная, живая! Глоток, еще и еще. Только усилием воли ему удалось прекратить пить.

Тьма постепенно заполняла все сущее и звезды вновь проклюнулись на небе. Огонь на башне ярко лучился темно-красным светом. Что же это такое? Для кого сияет этот странный свет? Ответ лежал впереди. Теперь, пожалуй, не так и далеко.

И опять путешественник брел через ночь. Его подгоняла жажда, жажда знаний. Откуда взялась вода, для кого светит в ночи огонь на башне, что за мир вокруг, жив ли еще сам Ромуальд или уже умер и теперь бредет в ином мире, таком же, что и его собственный, вот только вода во фляге здесь не кончается?

Когда настало утро, башня отчетливо проступила впереди. Сужающаяся к верху, белого цвета, длинное стрельчатое окно, над окном перильца, за перильцами прямоугольная будка, внутри которой и светился огонь. Ромуальду почудилось, что он видит кого-то в окне. Ни сна, ни усталости не было, башня манила к себе. Пускай, не до неба, но он и не рассчитывал, что прочитанное окажется полностью верным.

Главное, что есть огромные вараны, песчаные пасти и башня! Он не встретил ни одного пустынника, но откуда-то же взялась вода во фляге. Не хотелось думать, что кто-то мог спокойно подойти к нему и сделать что угодно с ним, беспамятным. Да и откуда взяться кому-то посреди пустыни? Словно в насмешку, вода булькнула во фляге.

Скалозубый спорил сам с собой, не смея надеяться, то и дело сплевывая на злого духа, чтоб мысли не спугнули удачу – раз есть все это, то есть и оазис и турнир, прародина и сад вечной радости. А ради этого стоило идти хоть на край света. Вот только жаль, без Дромадера. Вспомнив животину Ромуальд погрустнел.

Солнце поднялось в зенит и нагрело скафандр, вода во фляге стала горячей и после каждого глотка тут же выступала потом. Стоило бы остановиться и закопаться в песок, но таинственная башня манила и тянула к себе. Но пустыню не переупрямить, и послеполуденное пекло отправило путешественника во тьму беспамятства.

К реальности его вернул настойчивый голос:

-Очнись, очнись, дурень, давай, давай, открывай глаза, приходи в себя, я тебя на себе потащу что ли в лодку, да еще в этом металлоломе. Ну же, ну, - перед Ромуальдом стоял незнакомый старик, пихавший его то и дело ногой в бок.

Потом по лицу потекла вода – много воды, холодной, живительной. Скалозубый ловил ее иссохшимися губами, оживая с каждым глотком.

-Совсем сдурел? Куда поперся пешком по пустыне, да еще в железяке этой? – старик ругался без злобы, с каким-то снисходительным превосходством отчитывая Ромуальда. – Ну, дурень так дурень, словно не из песков приплелся, а всю жизнь провел в оазисах. Впрочем, добрался.

Бурдюк перешел в руки путешественника и тот принялся жадно пить, не теряя при этом ни капли. Он полностью пришел в себя и искоса разглядывал своего спасителя поверх бурдюка. Высокий, бугрящийся мускулами, с седыми волосами до пояса, и аккуратной белой бородой, одетый в странные штаны и кожаную безрукавку, старик не походил ни на кого из соплеменников Скалозубого. В нем угадывалось какое-то небрежное превосходство: в выражении глаз, в строгой уверенной позе, голосе, сильном и самоуверенном.

В записанных историях что-то было про волшебников, но все они описывались ссохшимися книжниками, коварными и слабосильными. Этот выглядел, скорее, противоположностью.

Что-то еще говорилось в написанном о богах. Но старик ничем не походил на сверхъестественное существо. Человек, обычный человек.

- Не пешком. Я на Дромадере ехал. Его пасть сожрала.

- На ком? – старик удивленно изогнул бровь?

-На Дромадере. Осел мой. Хорошая животина… была, - Скалозубый вздохнул.

-А, осел, а я уж решил.… Ха, старый дурень, неоткуда им тут взяться, - старик, видать, размышлял вслух.

Ромуальд, наконец, напился и встал на ноги, разглядывая штуковину, что стояла шагах в десяти, у подножья бархана.

Ничего похожего ему видеть за свою жизнь не приходилось: огромный трехугольный кусок темной ткани, бликующий на солнце, перечеркнутый серебристыми нитями вдоль и поперек, был прикреплен к высоченному, тонкому шесту, установленному на какую-то, по всей видимости, телегу. Телега больше всего походила на корыто, только вытянутое, с сужающимися передом и задом. Очень красивое, идеально гладкое, совершенное корыто. Без колес.

-Что это? – посмотрел он на старика.

-Лодка. Моя песчаная лодка. Знаешь, что такое лодка? Да откуда тебе, ты и воды-то столько, небось, представить не можешь, чтоб по ней в лодках плавать.

Ромуальд читал про реки и озера, в которых, якобы было больше воды, чем земли в их лесу, но поверить в такое не мог. Откуда на земле взяться такому количеству воды? Да и возьмись, вдруг, вся она ушла бы в песок. Но спорить не стал – кто его знает, что есть на свете.

Старик уже направился к лодке и путешественник пошел вслед. Опасение и любопытство боролись в нем, но бурдюк в руках говорил в пользу второго.

Спаситель Ромуальда уже взобрался в свою телегу:

-Давай, давай, смельчак, покоритель пустыни. Забирайся ко мне, не съест она тебя, - он насмешливо улыбался.

Скалозубый, злясь на свою неуверенность, ухватился за край лодки и затащил себя внутрь. Теперь обратно пути нет, и оставалось только надеяться, что ничего дурного не случится.

А старик, тем временем, покрутил какую-то штуку, куда-то нажал, и лодка стремительно заскользила по песку, так что недоверчивый путешественник грохнулся на задницу от неожиданности.

Хозяин странной телеги расхохотался, глядя на это. Покачивая, какую-то рукоять из стороны в сторону, он управлял лодкой, несшейся по песку.

Ромуальд смотрел вокруг, ощущал стремительное движение, воздух охлаждавший разгоряченное тело, и в нем начал подниматься восторг. Езда эта казалась чем-то невероятным, непередаваемым! Все страхи и опасения покинули его, сменившись расслабленностью и детской радостью от происходящего. Он совсем уже освоился на лодке, когда опора вновь ушла из-под ног. Лодка также стремительно остановилась, как и набрала ход.

Старик еще больше расхохотался и выпрыгнул наружу, не переставая смеяться. Оказалось, они уже добрались до башни, скрытой прежде от взгляда за шестом с натянутым полотном. Теперь же она вздымалась ввысь совсем рядом – буквально руку протяни.

Белая, с виду совершенно гладкая, как и лодка, она уходила вверх дальше, чем представлялось издалека. А на верху красный отблеск, видный даже в ярком свете солнца. Ромуальд все же добрался до своей путеводной звезды.

[Агния]

Прочлось.
Но конечно рассказ пока не рассказ) Затянуто безбожно, извиняет только то, что у автора вероятно в голове есть продолжение. Но как повесть или, того не легче роман, этот постап должен иметь строгую компоновку и внятную концепцию. А то начал таких написаны наверное уже сотни тысяч).. А уж имена..)

[Леостат]

Дон, а кто автор?

[Дон Рэба]

Дон, а кто автор?

После турнира. Если, конечно, он сам не пожелает открыться. Но, думаю, чистоты эксперимента ради пусть останется анонимным. Тогда читать (и комментировать) будут исключительно текст, а не автора.

[Леостат]

Умно )

[Рыжая вешка]

Ну и что? Ну и ничего. Этакая ходилка-бродилка, как в играх, в которые я ни разу не играла.
Очень затянуто, монотонно и ничем не заканчивается.
Шёл, пришёл, увидел. Всё.

[nmgvladimir]

Вообще, согласен, нудятина вышла)) Но я старался))

[Дон Рэба]

Вообще, согласен, нудятина вышла)) Но я старался))

Этот бы текст в конкурсе даже в десятку не попал.

[Людена]

Попозже прочитаю, хорошо? )))

[nmgvladimir]

Этот бы текст в конкурсе даже в десятку не попал.

Да вот фиг знает. Была такая задумка изначально интересная, а потом пишу, пишу и какая-то фигня выходит и выходит и сов ем не то, что задумывал))

[Дон Рэба]

Да вот фиг знает. Была такая задумка изначально интересная, а потом пишу, пишу и какая-то фигня выходит и выходит и сов ем не то, что задумывал))

У меня у самого частенько так получается. Пишешь одно, на выходе фигня всякая.

[dvp]

Гюльчитай - она такая, кому фигу под нос, кому личико откроет