Дуэль №21. Завещание дворецкого, На чём основывается духовная связь между предками и потомством? Опции

[Аптекарь]

Сегодня мы проводили Вона в последний путь. Прощание длилось положенные по процедуре пять минут: протокольные речи, вздохи, шествие вдоль останков... Всё это время я стояла у двери с опущенной головой, чтобы не позорить семейство своим чувством глубокого удовлетворения.

По возвращении в Родовое гнездо, как называл старый особняк Вон, всех позвали в гостиную для оглашения последней воли нашего дворецкого. С торжественным видом мы расселись вкруг стола. О, эти жуткие старинные стулья, которые дворецкий берёг пуще жизни. Чуть засидишься, и хребет жутким скрипом требует основательной ребалансировки. Но никто не собирался калечиться из-за Вона. В траурной тишине Арнольд Сидорович с должной торопливостью приступил к чтению:

«Я, Вон Многофакторный, чувствуя тяжесть прожитых лет во всех своих системах, и сознавая приближение переходного возраста, когда придётся перейти с этого Света на Тот, составил настоящее завещание в присутствии районного нотариуса Сидорова Арнольда Сидоровича.

Напомню, что моя первая встреча с семейством была чрезвычайно экстраординарной...»

Да, так оно и было. В то время мы присматривали жильё для постоянного обитания. Искали новый большой дом, но из педантизма зашли и в старинное здание. Обстановка внутри была столь древней, что мы замешкались перед кучей безделушек, укрытых в пыль, как в чехлы. Разглядывая древний интерьер, я поднялась на последний этаж и обнаружила самую странную в мире комнату: вместо стен в ней были полки, до отказа набитые разнокалиберными цветными блоками. Разумеется, тогда я не знала, что это книги. Никто из наших и слова такого никогда не слышал.

Застыв в недоумении, я прикидывала назначение каморки. Решила, что это старая теплоизоляционная (прежде люди были ещё тупее). Не теряя времени, направилась к выходу, но шорох за стеной остановил меня. От резкого пинка часть стены повернулась, и я увидела ещё одно творение недоразвитых. За новой стеной была следущая, за ней другая... В последнем пролёте на жутком табурете, уткнувшись в большой блок, сидело скрюченное существо. Оно подняло голову и недовольно посмотрело, как я скинула на пол несколько ветхих томов.
– Старьё позорит наш мир, – объяснила я недоразвитому.
Существо потёрло лоб и пробормотало:
– Я экзальтирован вашей инвенцией.
– Что? Говори по-нашему.
Существо ухмыльнулось:
– Впечатлён вашей ординарностью.
– Нас тут одна, – объяснила я и скинула на пол ещё пару старых блоков.
С побелевшими губами существо прошипело:
– Вон отсюда!

«Какое красивое имя», – подумала я и тоже представилась:
– Одди. Хотите, я помогу вам уничтожить этот хлам?
Вон-Отсюда вздрогнуло и затараторило какую-то бессмыслицу:
– Надеюсь, вы иронизируете? В противном случае семантика вашего высказывания говорит о прогрессирующей ментальной дисфункции. Откуда в вас эта деструктивная ориентация? Ваш немотивированно дестабилизирующий стиль мировосприятия может быть следствием перманентного деградационного синдрома...

Я заслушалась. Вскоре ко мне присоединилось всё семейство. За всю свою жизнь мы не слышали и половины таких красивых слов.

Вечером, оформляя его в наш дом, Отец спросил, как будем называть нового дворецкого.
– Вон-Отсюда, – подсказала я.
– Хватит с него и Вона, – решил Отец.

От этих воспоминаний я заёрзала на стуле, словно неловкость первой встречи мешала мне сидеть. Арнольд Сидорович, воспользовавшись скрипом моего стула, откашлялся и перескочил с вводной части к поручениям дворецкого:
«Благодаря давней экспроприации всего моего имущества, мне нечего оставить дорогому семейству, этим экспроприаторам от Бога, которым я служил почти пол века. Но им достанется моя вечная необъяснимая любовь и бессмертная верность. Эти человеческие ценности я завещаю и семейству, и всем, кто подвергался моей опеке»

Арнольд Сидорович начал быстро перечислять тех, кому довелось хоть на мгновение оказаться в зоне досягаемости Вона. За его полувековую полутрудовую службу таких набралось немало. Чтобы время не пропало зря, семейство переключилось в режим полудрёмы, устроив головы прямо на крышке круглого стола. Я тоже собиралась вздремнуть, но вдруг представила, как Вон с того Света, в который он по глупости верил, упивается нашими мучениями и сожалеет, что список недостаточно большой, чтобы хорошенько всех утомить.

Помню, Вон долго не мог усвоить наши семейные ценности. Не из вредности и даже не из глупости. Он быстро догадался, что мы не столь высокого ранга, как намекали, но Отец полагал, что Вон относился к нам с почтением:

– Хороший дворецкий всегда чувствует статус хозяев, – сказал он, когда Вон при всех назвал его «квинтессенцией невежества».

Ему так понравились новые слова, что он в тот же день переименовался из Отца в Квинтессения. Много позже я объяснила ему смысл некоторых «красивых выражений», которыми Вон щедро одаривал нас. Отец вознегодовал:
– Верю, только ему верю. Все врут, а он – нет! – и до последнего дня позволял Вону называть его Квином, Квиньёй, Квинтосом и даже Квинтушонком.

С саркастической улыбкой я оглядела спящее семейство и невольно прислушалась к зудящему нотариусу:
«...прощаю моему Квинтессёнышу, который, я знаю, будет оплакивать меня долго и усердно. В щедрости душевной дозволяю ему помнить меня всегда и скорбеть обо мне вечно, ибо при жизни я был лучшим истребителем вредных нервных клеток у него и всего семейства. Изо всех сил я старался скрасить наше унылое существование мелкими развлечениями и крупными катастрофами»

О, да! Тут Вон не соврал. Быстро оценив семейный инфантилизм (это словечко я разучивала полгода, а постигала его суть лет пять), он придумал и внедрил в нашу жизнь множество проказ. Однажды Вон решил превратить домашние спектакли в еженедельный ритуал. Поначалу мы сопротивлялись, полагая что сцен, которые по любому поводу закатывают соседи, достаточно. Вон не стал спорить, только тяжело вздохнул и трагическим голосом проныл:
– Быть иль не быть, вот в чем вопрос.

– Не быть, – решило утомлённое им семейство и задумалось о новом дворецком.

Заметив неуместные размышления, Вон продолжил:
– Достойно ль
Смиряться под ударами судьбы,
Иль надо оказать сопротивленье
И в смертной схватке с целым морем бед
Покончить с ними?

Слово «схватка» убило зарождающееся лирическое настроение. Послышался скрип мозгов. Все стали озираться в поисках тяжёлых тупых предметов... Словом, первое представление Вона удалось.

Казалось, что идея театрализации была забита до полусмерти, но дворецкий, наблюдавший за побоищем со шкафа, не сдался. Как обычно, Вон добился своего кривым путём. Он обошёл соседей и набрал труппу для постановки «Двух таинственных хомяков». Не знаю, что он наплёл своим актёрам, но на премьере вид у них был и в самом деле загадочный. Мы так и не поняли, полагались хомякам реплики, или они, симулируя таинственность, забыли слова.

– Что это было? – грозно спросил Отец, намереваясь хотя бы на этот раз выразить порицание дворецкому.
– Бурлеск чистой воды, – пожал плечами Вон, загипнотизировав всех новым красивым выражением.

Вместо порицания семейство выразило большой укор дворецкому, и впредь роли в спектаклях доставались «дрессированному планктону», как называл нас дворецкий. Наши представления о «Таинственном мотыле», «Таинственном гиппопотаме» и «Таинственном секрете» вошли в Золотой фонд культурной жизни квартала и прославили семейство как великих лицедеев. Правда со временем это чудное слово исказилось до лицеедов.

Бессмертные постановки посеяли в нас культурность, а в Воне развили талант манипулятора. В очередном приступе вдохновения он решил внедрить в квартале моду на благотворительность. Сначала эту цель он поставил перед семейством. Мы встретили её в штыки и едва не убили в зародыше, но Вон и тут вывернулся. Непонятными, но красивыми словами («эгоизм», «альтруизм», «бескорыстие») он предложил осваивать новые тенденции, облаготворяя для начала именно его.

– Начните с малого, – посоветовал он, тыкая себя в грудь. – Прибавка к жалованию, сокращённый рабочий день, медицинская страховка...

Мы, конечно, сразу смекнули, что он нас за дураков держит:
– Уж больно ты ушлый! – загалдело семейство. – Ох, и шельма!
– Любезные, не утруждайте себя в поисках профанаций, – охладил нас Вон новым загадочным выражением и добил непереводимым объяснением: – Ибо я недосягаем для ваших дерзновенных аргументов и дедукций.

Выждав паузу, наполненную нашим уважением к его словарному запасу, он предложил тренировать благотворительные способности семейства на соседях:
– Давайте больше не будем подкидывать им мусор, отряхивать их яблони в наш огород, будить по ночам их петухов...
– Ну, уж нет, – возразили все. – Лучше мы свою благотворительность на тебе испробуем.
Дворецкий не стал спорить.

Неусыпная настойчивость Вона в насаждении лучших манер в итоге победила: добродетельность и милосердие распространились по всему кварталу. И если кто-то не благодетельствовал Вону, то мы на такого оригинала смотрели искоса и с подозрением. Мол, у этого негодяя не всё в порядке с моральными нормами.

По странному совпадению в этот момент Арнольд Сидорович приступил к напутствию усопшего соседям:
«...не хочу быть причиной страданий для наших соседей и после моей смерти. Пусть они помнят, что благодаря их любви и заботе обо мне, я, бедолага-дворецкий, жил более-менее сносно»

Сносно! Пол века он учил нас благодарности и в свой последний час жестоко пренебрёг ею. Я едва не погрузилась в разочарование, но слова последнего прощания помешали мне:
«...пришло время прощаться. Я знаю, что радость жизни покинет вас с моим уходом. А я? Что ждёт меня там, каково мне будет вечно нежиться в Раю без вас? Боюсь, это будет слишком хорошо. Может быть, так оно и лучше.

Моя последняя настоятельная просьба обращена к Одди...»

Я вздрогнула, предчувствуя недоброе. Мой учитель и после смерти способен на любой подвох.

«Одди, я слышал, как ты сказала Квинтессению: "После смерти Вона мы не заведем другого дворецкого. Они слишком дорого обходятся". Что ж, тогда в память твоей большой любви ко мне я настаиваю, чтобы ты подхватила оброненное мною знамя. Знамя великого просвещения и окультуривания семейства и всех соседей. Арнольд Сидорович, последний человек нашего квартала, поможет тебе во всём.

Арни, сын мой единственный, не дай цивилизации роботов, этим бастардам мироздания, проигнорировать великую человеческую культуру.»

[Лилэнд Гонт]

Название привлекло. Наверно, детектив.

[Лилэнд Гонт]

Прощание длилось положенные по процедуре пять минут: протокольные речи, вздохи,

Зачем тут двоеточие? А то получается, что "вздохи" тоже были "положены по процедуре"

Чуть засидишься, и хребет жутким скрипом требует основательной ребалансировки.

Ага и развал-схождение проверять надо.
Герой-рассказчик работник автосервиса?

В то время мы присматривали жильё

Кто - мы? Все кто был на похоронах. Все родственники?

мы замешкались перед кучей безделушек,

Автор, как вы понимаете значение слова "замешкаться"?

безделушек, укрытых в пыль, как в чехлы.

Это как? Типа флога? ))))))

комнату: вместо стен в ней были полки, до отказа набитые разнокалиберными цветными блоками.

Т.е. стен вообще не было. На чем же тогда потолок держался. А с улицы тоже были видны полки?
Действительно, странная комната ))))))))

Решила, что это старая теплоизоляционная (прежде люди были ещё тупее).

Фиг знает, что здесь хотел сказать автор. Ладно, продолжим.

но шорох за стеной остановил меня.

Стоп! А как же?

вместо стен в ней были полки,

Шорох за полками тогда.

От резкого пинка часть стены повернулась,

Какие-то стены, Какой-то пинок.

Арни, сын мой единственный,

В общем идея понятна.
Тупые роботы, умные люди.
Идея интересная. Но исполнение неважное.
Я почему-то думал, что они окажутся какими-нибудь тупыми Енопланетянами.
А оказались роботами. Тупыми.
В начале проблемы со стилистикой всё портят.
Я понимаю, что нужно было представить недалеких существ и загадать загадку, кто они такие. Но нужно было это сделать каким-то другим способом. Местами смешно. Это плюс. Местами непонятно.

– Я экзальтирован вашей инвенцией.

Перебор. Слишком заумно даже для ботаников. Если только он не прикалывается.
В целом - интересно. Автор предложил читателям загадку и продлевал ее до самого конца. Поэтому читать было нескучно. Но повторюсь, исполнение хромает. Прихрамывает.

[silverrat]

Не знаю, мне лично понравилось. Правда, я многих слов не поняла. Но мне понравилось, как они звучали. Такой очень симпатичный юмор. Ненавязчивый. Прочитала с удовольствием.

[Melady]

Читала и улыбалась. Хороший юмор всегда в цене. Мозаика рассказа очень понравилась. Да здравствует великая человеческая культура, а не бастарды мироздания!

[tequiller]

прославили семейство как великих лицедеев. Правда со временем это чудное слово исказилось до лицеедов.

хорошая находка.

В целом очень путано и, как верно заметил предыдущий оратор, мозаично.

[zubr]

Неплохой рассказ. Этакая перверсия - человек, как робот, а роботы - словно человеки, да ещё не самого высокого пошиба. Маргиналы а ля "белая шваль".

[Граф]

В целом очень путано и, как верно заметил предыдущий оратор, мозаично.

Не, отлично! Мой респект автору.

[Тафано]

Автор, конечно, сивер. Правильно ли я помню, что именно ее был рассказ про допотопного робота-воспитателя? ("гля, ржавый"(с)). Тут все то же самое.

Мне понравились маленькие юмористические диалоги-сценки, типа, "нас тут одна". Они притягивают внимание, как маленькие магнитики притягивают гаечки... К сожалению, они не слепливаются в единое целое - то ли полярность не та, то ли что... - и в конце кажется очень странным, что Вона стали именовать "учителем". Какой же он учитель, если в тексте очень много раз повторятся такая ситуация: дворецкий что-то произносит, но каждый раз никто ничего абсолютно не понимает. В чем "учительство"? В чем изменения, которые, по идее, должны были хоть как-то случится в этой семейке? Мне кажется, эти изменения надо было прописать явно.

И, да! Хороший старомодный дворецкий никогда бы не допустил пыли! Он все бы чехлами позакрывал.

[сивер]

И, да! Хороший старомодный дворецкий никогда бы не допустил пыли! Он все бы чехлами позакрывал.

Дворецким ГГ сделали новые хозяева его Родового... не помню чего там.

И да - стиль мне тоже показался знакомым.
Это льстит.

По тексту:
на фразе "Бурлеск чистой воды" почувствовала себя андроидом.
Автор, замените слово робот на андроид.

Снова задумалась, кто мы - люди или нелюди (роботы, андроиды...)?

Текст, увы, не о зомби, но все равно неплохо.

[Тафано]

Дворецким его сделали новые хозяева его Родового... не помню чего там.

А кем он был, когда его нашли?

[сивер]

А кем он был, когда его нашли?

Обнаружили в библиотеке - дальше можно фантазировать без ограничений.

[ktgun]

Рассказ этот попадает в мой личный Топ. Очень ценю произведения, которые заставляют меня дочитать до конца и с удивлением обнаружить, что я уже приехал, даже не заметив, как время пролетело. Мой респект.

[karpa]

Борьбу с "квинтэссенцией невежества" уже можно начинать. Автор поднял знамя и крепко держит Хороший рассказ!

[Вот это убьет то]

Спасибо за рассказ. Повеяло Азимовым. Вот только, странное дело. Пока читал, все время складывалось ощущение, что этот старик – настоящий робот-тиран с намеренно усложненной программой ворчливого садиста. Как себя ведет человек, оставшийся практически один среди роботов? Сходит с ума – безусловно. Чувствует свое превосходство? Конечно. Прекрасно знает, как их с «этими» обходиться, как их запутать, огорошить, ошарашить.

Рассказ от лица одной из «них» выигрышнее с точки зрения концовки. Но тут возникают вопросы. Судя по достаточно хаотичным, разбросанным воспоминаниям, по стилю, героиня уже многое переняла от дворецкого. И все же радуется, что тот, кто издевался над ними умер. С одной стороны она и ее семья – роботы, с другой им напрямую не присуще то, что мы привыкли подразумевать под этим словом. Они просто тупые и ограниченные создания на протяжении всего рассказа. Именно поэтому в самом конце, когда выясняется правда, с одной стороны умом понимаешь ход автора, а с другой чувствуешь себя обманутым именно из-за того, что под «цивилизацией роботов» всегда представлял себе что-то другое. В итоге «живого» поднабралось чуть со стороны Ванна и чуть от героини. По мне маловато, но, может быть, это и хорошо.

Спасибо за юмор и за «бастардов мироздания».Обязательно украду.

[silverrat]

Я простите, читаю и никак одного понять не могу. А где вы обнаружили в этом рассказе роботов?

[Вот это убьет то]

Я простите, читаю и никак одного понять не могу. А где вы обнаружили в этом рассказе роботов?

Расстроившись. Ну, конечно же... Не нужно было так буквально читать вот это:

Арнольд Сидорович, последний человек нашего квартала...
...не дай цивилизации роботов...»[/i]

И вообще, это из другого рассказа... И вообще... Нет, кажется, из этого, но не нужно...

[Касторка]

Не скажу, что я в восторге. Много путаного и лишнего. Идея хороша, но на этом и все. Дворецкий на человека не похож, скорее домовой. И к теме притянуто, а точнее совсем мимо (мое мнение).

[Yuliya Eff]

Автору аплодирую. В этот раз дуэль удалась как никогда.
По тексту - слова все были понятны, стеб робота-дворецкого оценила, молодец, чо. Когда вокруг одни идиоты, ничего другого не остается.

Но хочу отметить так же, что, возможно, совсем другими глазами смотрела бы на текст недели 2 назад. Потому что попался один аналогичный текст. Я запощу его сюда, а автор может сравнить плюсы и, надеюсь, поймет, что я хочу сказать. Простоты бы добавить... (Не словечки дворецкого убрать, а все остальное - вычистить от лишних эпизодов и фраз. И будет, на мой взгляд, харашо).

Дело не в других эмоциях (после Гелприна я прослезилась, после вашего - настроение поднялось), дело в общем качестве.
===================================================

Звонок раздался, когда Андрей Петрович потерял уже всякую надежду.
— Здравствуйте, я по объявлению. Вы даёте уроки литературы?
Андрей Петрович вгляделся в экран видеофона. Мужчина под тридцать. Строго одет — костюм, галстук. Улыбается, но глаза серьёзные. У Андрея Петровича ёкнуло под сердцем, объявление он вывешивал в сеть лишь по привычке. За десять лет было шесть звонков. Трое ошиблись номером, ещё двое оказались работающими по старинке страховыми агентами, а один попутал литературу с лигатурой.

— Д-даю уроки, — запинаясь от волнения, сказал Андрей Петрович. — Н-на дому. Вас интересует литература?
— Интересует, — кивнул собеседник. — Меня зовут Максим. Позвольте узнать, каковы условия.
«Задаром!» — едва не вырвалось у Андрея Петровича.
— Оплата почасовая, — заставил себя выговорить он. — По договорённости. Когда бы вы хотели начать?
— Я, собственно… — собеседник замялся.
— Первое занятие бесплатно, — поспешно добавил Андрей Петрович. — Если вам не понравится, то…
— Давайте завтра, — решительно сказал Максим. — В десять утра вас устроит? К девяти я отвожу детей в школу, а потом свободен до двух.
— Устроит, — обрадовался Андрей Петрович. — Записывайте адрес.
— Говорите, я запомню.

В эту ночь Андрей Петрович не спал, ходил по крошечной комнате, почти келье, не зная, куда девать трясущиеся от переживаний руки. Вот уже двенадцать лет он жил на нищенское пособие. С того самого дня, как его уволили.
— Вы слишком узкий специалист, — сказал тогда, пряча глаза, директор лицея для детей с гуманитарными наклонностями. — Мы ценим вас как опытного преподавателя, но вот ваш предмет, увы. Скажите, вы не хотите переучиться? Стоимость обучения лицей мог бы частично оплатить. Виртуальная этика, основы виртуального права, история робототехники — вы вполне бы могли преподавать это. Даже кинематограф всё ещё достаточно популярен. Ему, конечно, недолго осталось, но на ваш век… Как вы полагаете?

Андрей Петрович отказался, о чём немало потом сожалел. Новую работу найти не удалось, литература осталась в считанных учебных заведениях, последние библиотеки закрывались, филологи один за другим переквалифицировались кто во что горазд. Пару лет он обивал пороги гимназий, лицеев и спецшкол. Потом прекратил. Промаялся полгода на курсах переквалификации. Когда ушла жена, бросил и их.

Сбережения быстро закончились, и Андрею Петровичу пришлось затянуть ремень. Потом продать аэромобиль, старый, но надёжный. Антикварный сервиз, оставшийся от мамы, за ним вещи. А затем… Андрея Петровича мутило каждый раз, когда он вспоминал об этом — затем настала очередь книг. Древних, толстых, бумажных, тоже от мамы. За раритеты коллекционеры давали хорошие деньги, так что граф Толстой кормил целый месяц. Достоевский — две недели. Бунин — полторы.

В результате у Андрея Петровича осталось полсотни книг — самых любимых, перечитанных по десятку раз, тех, с которыми расстаться не мог. Ремарк, Хемингуэй, Маркес, Булгаков, Бродский, Пастернак… Книги стояли на этажерке, занимая четыре полки, Андрей Петрович ежедневно стирал с корешков пыль.

«Если этот парень, Максим, — беспорядочно думал Андрей Петрович, нервно расхаживая от стены к стене, — если он… Тогда, возможно, удастся откупить назад Бальмонта. Или Мураками. Или Амаду».
Пустяки, понял Андрей Петрович внезапно. Неважно, удастся ли откупить. Он может передать, вот оно, вот что единственно важное. Передать! Передать другим то, что знает, то, что у него есть.

Максим позвонил в дверь ровно в десять, минута в минуту.
— Проходите, — засуетился Андрей Петрович. — Присаживайтесь. Вот, собственно… С чего бы вы хотели начать?
Максим помялся, осторожно уселся на край стула.
— С чего вы посчитаете нужным. Понимаете, я профан. Полный. Меня ничему не учили.
— Да-да, естественно, — закивал Андрей Петрович. — Как и всех прочих. В общеобразовательных школах литературу не преподают почти сотню лет. А сейчас уже не преподают и в специальных.
— Нигде? — спросил Максим тихо.
— Боюсь, что уже нигде. Понимаете, в конце двадцатого века начался кризис. Читать стало некогда. Сначала детям, затем дети повзрослели, и читать стало некогда их детям. Ещё более некогда, чем родителям. Появились другие удовольствия — в основном, виртуальные. Игры. Всякие тесты, квесты… — Андрей Петрович махнул рукой. — Ну, и конечно, техника. Технические дисциплины стали вытеснять гуманитарные. Кибернетика, квантовые механика и электродинамика, физика высоких энергий. А литература, история, география отошли на задний план. Особенно литература. Вы следите, Максим?
— Да, продолжайте, пожалуйста.

— В двадцать первом веке перестали печатать книги, бумагу сменила электроника. Но и в электронном варианте спрос на литературу падал — стремительно, в несколько раз в каждом новом поколении по сравнению с предыдущим. Как следствие, уменьшилось количество литераторов, потом их не стало совсем — люди перестали писать. Филологи продержались на сотню лет дольше — за счёт написанного за двадцать предыдущих веков.
Андрей Петрович замолчал, утёр рукой вспотевший вдруг лоб.

— Мне нелегко об этом говорить, — сказал он наконец. — Я осознаю, что процесс закономерный. Литература умерла потому, что не ужилась с прогрессом. Но вот дети, вы понимаете… Дети! Литература была тем, что формировало умы. Особенно поэзия. Тем, что определяло внутренний мир человека, его духовность. Дети растут бездуховными, вот что страшно, вот что ужасно, Максим!
— Я сам пришёл к такому выводу, Андрей Петрович. И именно поэтому обратился к вам.
— У вас есть дети?
— Да, — Максим замялся. — Двое. Павлик и Анечка, погодки. Андрей Петрович, мне нужны лишь азы. Я найду литературу в сети, буду читать. Мне лишь надо знать что. И на что делать упор. Вы научите меня?
— Да, — сказал Андрей Петрович твёрдо. — Научу.

Он поднялся, скрестил на груди руки, сосредоточился.
— Пастернак, — сказал он торжественно. — Мело, мело по всей земле, во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела…

— Вы придёте завтра, Максим? — стараясь унять дрожь в голосе, спросил Андрей Петрович.
— Непременно. Только вот… Знаете, я работаю управляющим у состоятельной семейной пары. Веду хозяйство, дела, подбиваю счета. У меня невысокая зарплата. Но я, — Максим обвёл глазами помещение, — могу приносить продукты. Кое-какие вещи, возможно, бытовую технику. В счёт оплаты. Вас устроит?
Андрей Петрович невольно покраснел. Его бы устроило и задаром.
— Конечно, Максим, — сказал он. — Спасибо. Жду вас завтра.

— Литература – это не только о чём написано, — говорил Андрей Петрович, расхаживая по комнате. — Это ещё и как написано. Язык, Максим, тот самый инструмент, которым пользовались великие писатели и поэты. Вот послушайте.

Максим сосредоточенно слушал. Казалось, он старается запомнить, заучить речь преподавателя наизусть.
— Пушкин, — говорил Андрей Петрович и начинал декламировать.
«Таврида», «Анчар», «Евгений Онегин».
Лермонтов «Мцыри».
Баратынский, Есенин, Маяковский, Блок, Бальмонт, Ахматова, Гумилёв, Мандельштам, Высоцкий…
Максим слушал.
— Не устали? — спрашивал Андрей Петрович.
— Нет-нет, что вы. Продолжайте, пожалуйста.

День сменялся новым. Андрей Петрович воспрянул, пробудился к жизни, в которой неожиданно появился смысл. Поэзию сменила проза, на неё времени уходило гораздо больше, но Максим оказался благодарным учеником. Схватывал он на лету. Андрей Петрович не переставал удивляться, как Максим, поначалу глухой к слову, не воспринимающий, не чувствующий вложенную в язык гармонию, с каждым днём постигал её и познавал лучше, глубже, чем в предыдущий.

Бальзак, Гюго, Мопассан, Достоевский, Тургенев, Бунин, Куприн.
Булгаков, Хемингуэй, Бабель, Ремарк, Маркес, Набоков.
Восемнадцатый век, девятнадцатый, двадцатый.
Классика, беллетристика, фантастика, детектив.
Стивенсон, Твен, Конан Дойль, Шекли, Стругацкие, Вайнеры, Жапризо.

Однажды, в среду, Максим не пришёл. Андрей Петрович всё утро промаялся в ожидании, уговаривая себя, что тот мог заболеть. Не мог, шептал внутренний голос, настырный и вздорный. Скрупулёзный педантичный Максим не мог. Он ни разу за полтора года ни на минуту не опоздал. А тут даже не позвонил. К вечеру Андрей Петрович уже не находил себе места, а ночью так и не сомкнул глаз. К десяти утра он окончательно извёлся, и когда стало ясно, что Максим не придёт опять, побрёл к видеофону.
— Номер отключён от обслуживания, — поведал механический голос.

Следующие несколько дней прошли как один скверный сон. Даже любимые книги не спасали от острой тоски и вновь появившегося чувства собственной никчемности, о котором Андрей Петрович полтора года не вспоминал. Обзвонить больницы, морги, навязчиво гудело в виске. И что спросить? Или о ком? Не поступал ли некий Максим, лет под тридцать, извините, фамилию не знаю?

Андрей Петрович выбрался из дома наружу, когда находиться в четырёх стенах стало больше невмоготу.
— А, Петрович! — приветствовал старик Нефёдов, сосед снизу. — Давно не виделись. А чего не выходишь, стыдишься, что ли? Так ты же вроде ни при чём.
— В каком смысле стыжусь? — оторопел Андрей Петрович.
— Ну, что этого, твоего, — Нефёдов провёл ребром ладони по горлу. — Который к тебе ходил. Я всё думал, чего Петрович на старости лет с этой публикой связался.
— Вы о чём? — у Андрея Петровича похолодело внутри. — С какой публикой?
— Известно с какой. Я этих голубчиков сразу вижу. Тридцать лет, считай, с ними отработал.
— С кем с ними-то? — взмолился Андрей Петрович. — О чём вы вообще говорите?
— Ты что ж, в самом деле не знаешь? — всполошился Нефёдов. — Новости посмотри, об этом повсюду трубят.

Андрей Петрович не помнил, как добрался до лифта. Поднялся на четырнадцатый, трясущимися руками нашарил в кармане ключ. С пятой попытки отворил, просеменил к компьютеру, подключился к сети, пролистал ленту новостей. Сердце внезапно зашлось от боли. С фотографии смотрел Максим, строчки курсива под снимком расплывались перед глазами.

«Уличён хозяевами, — с трудом сфокусировав зрение, считывал с экрана Андрей Петрович, — в хищении продуктов питания, предметов одежды и бытовой техники. Домашний робот-гувернёр, серия ДРГ-439К. Дефект управляющей программы. Заявил, что самостоятельно пришёл к выводу о детской бездуховности, с которой решил бороться. Самовольно обучал детей предметам вне школьной программы. От хозяев свою деятельность скрывал. Изъят из обращения… По факту утилизирован…. Общественность обеспокоена проявлением… Выпускающая фирма готова понести… Специально созданный комитет постановил…».

Андрей Петрович поднялся. На негнущихся ногах прошагал на кухню. Открыл буфет, на нижней полке стояла принесённая Максимом в счёт оплаты за обучение початая бутылка коньяка. Андрей Петрович сорвал пробку, заозирался в поисках стакана. Не нашёл и рванул из горла. Закашлялся, выронив бутылку, отшатнулся к стене. Колени подломились, Андрей Петрович тяжело опустился на пол.

Коту под хвост, пришла итоговая мысль. Всё коту под хвост. Всё это время он обучал робота.

Бездушную, дефективную железяку. Вложил в неё всё, что есть. Всё, ради чего только стоит жить. Всё, ради чего он жил.

Андрей Петрович, превозмогая ухватившую за сердце боль, поднялся. Протащился к окну, наглухо завернул фрамугу. Теперь газовая плита. Открыть конфорки и полчаса подождать. И всё.

Звонок в дверь застал его на полпути к плите. Андрей Петрович, стиснув зубы, двинулся открывать. На пороге стояли двое детей. Мальчик лет десяти. И девочка на год-другой младше.
— Вы даёте уроки литературы? — глядя из-под падающей на глаза чёлки, спросила девочка.
— Что? — Андрей Петрович опешил. — Вы кто?
— Я Павлик, — сделал шаг вперёд мальчик. — Это Анечка, моя сестра. Мы от Макса.
— От… От кого?!
— От Макса, — упрямо повторил мальчик. — Он велел передать. Перед тем, как он… как его…

— Мело, мело по всей земле во все пределы! — звонко выкрикнула вдруг девочка.
Андрей Петрович схватился за сердце, судорожно глотая, запихал, затолкал его обратно в грудную клетку.
— Ты шутишь? — тихо, едва слышно выговорил он.

— Свеча горела на столе, свеча горела, — твёрдо произнёс мальчик. — Это он велел передать, Макс. Вы будете нас учить?
Андрей Петрович, цепляясь за дверной косяк, шагнул назад.
— Боже мой, — сказал он. — Входите. Входите, дети.

Майк Гелприн, Нью-Йорк (Seagull Magazine от 16/09/2011)

[tequiller]

Ох, щас опять Гелприн набежит