Печать ворона, мистический роман Опции

[Гость_Monk_*]

Уважаемые читатели! Если нетрудно, прошу поделиться вашими ассоциациями по поводу первой главы ( и последующих, что я выложу ). Что хорошо, что плохо, чего не хватает, какие впечатления. Роман написан очень давно, но не думаю, что это влияет на читабельность.
Итак, поехали...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Следи за собой!
Будь осторожен!
Следи за собой!
В. Цой

— Ваня, купаться идешь?
Иван выглянул в окно. За деревянным забором выстроилась его «кумпания», как говорила бабушка: Андрюха, долговязый Димка с младшим братом Витькой и Антон, которого все звали Тоха.
Иван с сожалением закрыл «Всадника без головы» и махнул друзьям рукой:
— Сейчас выхожу!
Наскоро застегнув сандалии, он выскочил во двор. Бабушка возилась у хлева, откуда раздавалось басовитое хрюканье поросенка. Хотя какой там поросенок — настоящий свин и бандюга! На днях, когда бабушка вошла в хлев, он укусил ее за руку, сбил наземь и вырвался из загона. Со двора убежать не смог — стоял за-бор, но потребовались усилия трех мужиков-соседей, чтобы поймать наглого хряка и водворить на место. Удивительно, но любовь бабушки к кабанчику не уменьшилась, и этого Иван никак понять не мог. В тот день, припомнив прокушенную бабушкину руку, Ваня заглянул в бесстыжие кабаньи глазки и ударил ногой по перегородке:
— У-у, свинина ходячая! — хотелось отвесить борову пинка за бабушку. Впрочем, Иван догадывался: рано или поздно хряка забьют на мясо, и жалел глупое беззащитное животное.
Местные ребятишки незлобиво смеялись:
— Колбаску, небось, любишь покушать! — он посмеялся тоже, и тут же о хряке забыл...
Галдящей гурьбой они шли на речку. По пыльной деревенской дороге с огромными лопухами и колючками вдоль разноцветных заборов. Дальше дорога выводила на старые заброшенные карьеры с красивыми, нанесенными ветром барханами. Коровы, задумчиво пережевывая траву, равнодушно провожали взглядом шумную ораву. Как всегда, чуток не дойдя до берега, кто-то крикнул:
— Кто последний — тот дурак! — И компания, толкаясь и хохоча, понеслась к воде. Как всегда‚ последним прибежал Витька — он был на три года младше всех и только пошел в первый класс, но никто над ним не смеялся. Понимали, что еще малой.
Вообще‚ компания - что надо! Иван уже во второй раз приезжал сюда, в белорусскую деревню из Ленинграда на каникулы, довольно легко нашел общий язык с местными ребятами‚ особенно с Андрюхой — курносым‚ белобрысым, удивительно простодушным и добрым пареньком, и Димкой — угловатым, высоким и загорелым до черноты. Во дворе некоторые звали его «Маугли», но Диме это прозвище не нравилось, и Ваня никогда его так не называл. Через месяц знакомства Иван пожалел, что таких друзей в городе у него нет. Конечно, в школе были приятели вроде Кирилла‚ с которым они жили в одном дворе и когда-то ходили в один детский сад‚ но такого единения‚ такой радости и понимания в городе он не находил. Почему? Разве можно думать об этом‚ когда на дворе — жаркий июль‚ до конца каникул целый месяц‚ рядом прохладная речка и горячий желтый песок?
Вдоволь набултыхавшись‚ они разлеглись на пляже — небольшой песчаной косе на излучине, подставляя тела теплому ветру и жгучим солнечным лучам. Где-то вдалеке слышался гул проходящего поезда. На пляже никого не было, лишь какой-то приезжий осторожно прохаживался вдоль кромки воды, разглядывая подступавший к тому берегу лес.
— Димыч‚ ты про акул когда дочитаешь? — спросил Иван. Сквозь прищуренные от яркого солнца веки он разглядывал скользящую по течению байдарку.
— Скоро. Может, дня через два‚ — ответила Димкина голова. Тело было полно-стью засыпано песком‚ и Витька возводил на животе брата мокрую песочную пирамиду.
— А чего там интересного? — спросил Тоха. Его, единственного из всех знакомых парней, Иван недолюбливал. Тоха слыл задиристым и шебутным пацаном. Что такое «шебутной» — Иван не знал, так говорила бабушка, а она знала много старинных и непонятных слов.
В первый же день знакомства Тоха вызвал новичка на борьбу. Иван бороться не хотел и сопротивлялся вяло, почти беспрепятственно позволив уложить себя на лопатки, после чего Тоха неделю ходил, задрав нос, и хвастал, что уложил Ваньку-ленинградца. Но Димка и Андрюха не придали проигрышу Ивана ни малейшего значения, ведь они настоящие друзья!
— Там все про акул, — пояснил Ваня. — С фотографиями. Про нападения на людей! Интересно!
— И страшно! — добавил Витька, которого в компании называли просто: «малой».
Тоха засмеялся. Его рот с острыми неровными зубами растягивался почти до ушей:
— Чего тут страшного? Вот если бы акулы в нашей речке водились!
— Есть такие акулы, — оживилась Димкина голова, — они бы эту байдарку целиком проглотили! И людей бы сожрали!
— Да ну... — Тоха был завзятым скептиком. — Не бывает таких акул. И совсем не страшно.
— Хочешь сказать, что ничего не боишься? — прищурился "Маугли". — А с кладбища, забыл, как драпал?
Витька засмеялся, повалившись на песок. Тоха ничуть не смутился:
— Драпал не я, а вы. Я просто домой пошел. Надоело мне.
— Ничего себе «пошел»! — согнулся от смеха Димка, и пирамида на животе рассыпалась в прах. — Только пятки сверкали!
Все захохотали. Антон презрительно фыркнул и замолчал. А потом сказал:
— Подумаешь, кладбище! Нету там никаких мертвецов, и нечего там бояться.
— Конечно, нечего, выдумки это все! — сказал Ваня. Но Тоха вдруг оживился:
— А спорим, я вас щас напугаю?
— Давай! — Димка повернул голову с прилипшим к носу песком.
— А сходите на Воронову Гать! Слабо?
Об этом месте Иван слышал давно, еще с первых каникул в Подгородском. За деревней, если перейти железнодорожные пути и углубиться в лес, пролегало обширное болото. Говорили, во время войны там прятались партизаны, а немцы боялись соваться в топь — там и сейчас запросто утонешь, не зная тропы. Воро-нова Гать — место глухое и нехоженое, грибники и охотники обходят болото стороной, а среди стариков оно слывет проклятым.
Каждый мальчишка в Подгородском слышал легенду: что давным-давно, еще во времена рыцарей, один человек нечаянно забрел в это болото, а как стал тонуть, взмолился лесовикам — духам леса, чтобы они спасли его, обещая взамен свою душу. Духи спасли его и дали крылья, чтобы выбраться из трясины. Утопающий спасся, но потерял человеческое обличье, превратившись в черную птицу. И теперь сотни лет живет на болотах и ищет живые души, чтобы освободиться от чар и передать свое проклятие...
Еще Иван слышал, что через болото ведет тропа, а в конце ее стоит старый дом лесника. В нем-то и живет проклятый. Ваня спросил о доме у бабушки, но она лишь отмахнулась: слушай больше, пацаны тебе не такое расскажут... А на болото не вздумай соваться — утонуть и впрямь можно. Иван и не думал соваться. Зачем? Ему вполне хватает близлежащего леса и речки.
— Слабо? — спросил Тоха. Почему-то смотрел он исключительно на ленинградца.
— А тебе слабо? — вяло отбрыкнулся Ваня.
— Ты же не веришь в призраков и мертвецов! Сам сказал! — прицепился Тоха. — Чего тогда боишься?
— Да не боюсь я. Не хочу просто.
— Все так говорят, — хохотнул Тоха и передразнил. — Не хочу просто! Слабо — так и скажи!
— Чего пристал? — спросил Иван. — Сам иди, если хочешь!
— А я-то был! — сказал Тоха.
— Когда? — удивился Димка.
— Был!
— Ага-а! — недоверчиво протянул белобрысый Андрюха, погрозив Тохе пальцем. — Ври больше!
— Да был я там! — уперся Тоха. — В прошлом году с братом туда ходил.
У Антона был брат, который сейчас служил в армии. Тоха хвастал, что брат воюет в каком-то Афганистане, и что у него есть медаль.
— Хм-м. А чего раньше не рассказывал? — спросил Димка. Он окончательно выбрался из груды песка и уставился на Тоху.
— Да забыл, — пожал плечами Тоха.
— Ну, и что ты там видел?
— Ничего. Дом видел, — размеренно сказал Тоха. — Старый. И все. Никого там не было.
— А болото как прошли? — не унимался Димка.
— Как? Ногами! Тропинка там есть, и зарубки на деревьях сделаны. Только в од-ном месте зарубок нет... — Тоха сделал загадочную паузу. Ребята притихли, и стало слышно, как над водой гудит шершень.
— Почему? — наконец спросил Андрюха.
— Потому что там нет деревьев! — засмеялся Тоха.
— Как же вы прошли? — Иван надеялся перевести неприятный разговор на другую тему, но вышло не так.
— Палку берешь, — объяснил Тоха, — длинную. И тыркаешь ей впереди, проверяешь, глубоко там или нет. Всего делов! Ну, что, слабо сходить?
— Я вот тебе тоже скажу, — парировал Ваня, — заберись вон на то дерево и спрыгни вниз головой! Слабо?
— Так то дерево! — не согласился Тоха. — Тут ясно: прыгнешь — и в лепешку! А Воронова Гать — другое дело. Ничего там страшного нет, болтают только, а все боятся.
— А болото? — спросил Иван.
— Да болото давно высохло! Я там провалился — и то по колено. Ну, что, пойдешь?
— Ты с братом ходил, — в последний раз попытался отвертеться Иван. — А он большой...
Не то, чтобы Ваня трусил, просто понимал: если заблудит в лесу или провалится в болото, то... Не хотел он огорчать бабушку и маму. Бабушка повторяла из года в год: «Не расстраивай маму, Ваня, ей и так нелегко. У нее жизнь тяжелая. Она тебя одна растит». И Ваня старался не расстраивать.
— А я думал: если ленинградец, то смелый...
— Давай так, — сказал Иван. — Мы с тобой вместе и сходим. Ты ведь уже дорогу знаешь?
Он был уверен, что Тоха не пойдет. Но тот вдруг согласился:
— Ладно, идем вместе!
Едва Иван познакомился с местными ребятами, он тут же почувствовал, что его постоянно оценивают. Каждое слово, каждый поступок. Еще бы! Ведь он ленинградец — а это слово звучало!
Однажды он заступился за Витьку, Димкиного брата, когда кто-то из парней постарше обидел его. Своих рядом не было, но Иван не испугался и оттолкнул обидчика, тот неуклюже отступил, зацепился ногой за куст и упал. После того случая среди деревенских пошла молва, что ленинградец - боксер, хотя Ваня спортом не занимался.
Зато он любил читать книги, особенно исторические и фантастические романы, а потом придумывать игры по мотивам прочитанного - и местные ребятишки бегали за Ваней гурьбой. Они изготавливали луки, наносили боевую раскраску черникой или растертой сердцевиной ромашек и крались вдоль опушки, следя за деревней бледнолицых. Быть замеченными означало верную гибель, и индейцы прятались в засаде за поваленным деревом, где придумывали друг другу грозные имена...
Или становились рыцарями, вооружаясь крышками от старых выварок и наспех оструганными палками, устраивая рыцарские турниры и конные бои, где конем становился кто-то из друзей. Обходились без прекрасных дам. И без них весело! Разбежавшись, рыцари сталкивались на берегу, и Иван отчаянно боролся с могучим противником, стараясь свалить его в воду. Иногда побеждал, а иногда проигрывал, вместе с Андрюшкой-конем плюхаясь в речку Жабинку...
Или старый сарай превращался в космический корабль и, дрыгая ногами, космонавты вылетали в открытый космос, приземляясь на лежащий внизу стог сена, именуемый Марсом или Луной...
Он приходил домой лишь к вечеру, в колючках, шишках и занозах, ободранный и счастливый, и увещевания бабушки не могли удержать Ваню от приключений.
Лето катилось, играя красками, как огромный разноцветный шар. Ваня не мог и подумать, что однажды прекрасный шар лопнет, открывая черную изнанку мира.

[Mishka]

Опять про утопленников?
Накопал в первом же абзаце пару поправок, но вам же чужое мнение побоку. Пусть все так и остается.

[Гость_Monk_*]

ГЛАВА ВТОРАЯ

Говорят, что сон —
Это старая память.
А потом нам говорят,
Что мы должны спать спокойно.
В. Цой

Они молча шли через лес. Мокрая от росы трава и листья папоротника до колен намочили тренировочные брюки, ноги в сандалиях тоже промокли, но что тут поделаешь? Высохнем потом. Иван шел след в след за Тохой, отгоняя парящих над кустами сонных комаров.
Всю дорогу Тоха рассказывал о людях, потонувших в болоте в старые и не-давние времена, и что их призраки по ночам бродят по лесу. Иван слушал, но не слишком-то верил, догадываясь, что Тоха хочет запугать его, а потом объявить, что Ванька струсил. Трусить было никак нельзя.
Он и не боялся, но тревожное предчувствие затаилось внутри живота. Да что с ними может случиться? Тоха парень местный, все тропки тут знает. Да и сам Иван перед походом посмотрел карту области, висевшую на стене в прихожей. Карту еще дедушка вешал, когда был жив... Выцветшие зеленые леса прорезали черные отростки железнодорожных путей, огибая Подгородское почти со всех сторон, так что, куда ни пойди, выйдешь на рельсы, а по ним всегда до людей до-берешься. Лишь с одной стороны маленькими горизонтальными черточками было отмечено болото. На карте оно выглядело небольшим и безобидным...
Лес поредел и расступился. Иван увидел большую прогалину с прогнившими остовами чахлых деревьев и веселой зеленой травкой. Иван не знал, как далеко простирается болото, но подумал, что до противоположной опушки, если бы перед ним было не болото, а ровное поле, он бежал бы минуту, не меньше. А может, и все три. А может...
— Пришли, — торжественно и грозно сказал Тоха, — вот она, Воронова Гать!
Тоха оглянулся на Ивана. Глаза проводника бегали, зубы нервно покусывали нижнюю губу.
— Ну, так пошли, — сказал Иван, — чего стоять?
От бабушки он знал, что гатью зовется старинный путь через болото. В трясину кидали вязанки хвороста и бревна, и по ним шли. Только сейчас Иван не ви-дел ни бревен, ни каких-либо знаков былой дороги. Перед глазами было лишь начало гати — несколько врытых в землю полусгнивших столбов и развалившиеся от старости бревна, утонувшие во мху. Дальше простиралось болото, и следы дороги исчезли в нем совершенно. Кое-где торчали тонкие вешки, и высовывались за-росшие кустами холмики, напоминавшие гигантских ежей. Деревенские старики рассказывали, что во время войны немцы бомбили Воронову Гать, когда гонялись за местными партизанами. С тех пор путь через болота так и не восстановили. Говорили, будто на той стороне — настоящие нехоженые леса с диким, непуганым зверьем, огромными грибами и множеством ягодных полян. Но туда никто не ходил. Боялись болота. Оно растянулось на многие километры, и обойти его, по слухам, было невозможно. Тоха болтал, что многие пытались обойти Гать, но только попусту кружили по лесу, всякий раз натыкаясь на болото. Лесовики и нечистая сила водили... Врал, конечно.
— Ладно, пошли, — Тоха посмотрел вокруг. — Только надо найти зарубки.
Они прошли вдоль болота, оглядывая ближайшие деревья, но зарубок не обнаружили.
— Нет зарубок, — нерешительно проговорил Тоха. — Как же пойдем?
Иван понял: Тоха испугался, и идти дальше не хочет. И злорадная дерзость проснулась в Иване. И теперь ему захотелось унизить Тоху, так же, как когда-то он унизил его, прилюдно положив на лопатки.
— Не трусь, как-нибудь пройдем! — бодро сказал Ваня, — Палки же у нас есть!
— Ты что! Это же Воронова Гать! Знаешь, сколько здесь людей утопло! — завел старую пластинку Тоха, но Иван уже не боялся.
— А мы не утопнем! — твердо сказал он. — Праемонитус праемунитус.
— Чего? — разинул рот Тоха.
— Кто предупрежден, тот вооружен, — перевел с латинского Иван. Он любил историю, в особенности древний Рим, и обожал латинские изречения, которые аккуратно заносил в записную книжку и знал наизусть. — Мы с тобой маленькие, легкие, нам и пройти легче будет. Или сдрейфил? — с издевкой спросил он.
— Нет, — сказал Тоха, но голос его прозвучал неубедительно. Иван видел, что проводник струсил еще сильнее, и смотрел на Тоху с долей превосходства.
— Тогда пошли, чего тянуть! — сказал Иван и сделал шаг на зыбкую почву.
Травяной ковер качнулся под ногами, но держал. Ощущения были немного страшными и в то же время удивительными — будто стоишь на плоском гамаке из сплетенных трав. Ваня попробовал проткнуть «гамак» палкой — не вышло, и это добавило уверенности. Пройдем!
Он осторожно двинулся вперед, стараясь наступать на поросшие мхом холмики — наверное, остатки бревен или пни. До видневшейся впереди кромки леса было не так далеко. По крайней мере, так казалось Ивану. Не слыша, что Тоха идет за ним, он обернулся: местный стоял неподвижно, не решаясь ступать на зыбкую почву.
— Ну, чего ты? — прикрикнул Иван.
— Да ладно... Давай вернемся, — сказал Тоха. — Пошутил я. Не был я здесь, и через болото не ходил.
— Чего ж ты врал? — спросил Иван, хотя и так было ясно.
— Напугать тебя хотел. Думал — испугаешься и не пойдешь.
— А я пойду, — сказал Иван.
— Ты что — дурак? — крикнул Тоха. — Ты потонешь!
— Не потону. Скажи, что ты наврал, что здесь люди тонули!
— Ну, наврал, — признался Антон. — Но ты все равно не ходи!
— Почему? Раз здесь никто не тонул, чего бояться?
— Дурное это место! Никто на ту сторону не ходит! Ваня, пошли назад!
— Да-а, а потом скажешь, что я сдрейфил?
От противоположной опушки отделилась черная тень и низко-низко пронес-лась над болотом. Мальчики проводили птицу взглядом. Она показалась Ивану удивительно большой. Он такой еще не видел. Орел, что ли?
— Ворон! — испуганно сказал Тоха.
— Ну и что? Я вот всем скажу, что ты вороны испугался! — мстительно сказал Иван. — Идешь со мной или нет?
— Ну и говори! Иди к черту! — обиделся Тоха. Он повернулся, бросил палку и пошел прочь. Иван посмотрел вслед и подумал, что Тоха наверняка спрячется в кустах и будет следить за ним. Знаю я его! Пускай следит. Трус несчастный!
Он сделал еще шаг. Еще. Болотная почва качалась и чавкала под сандалия-ми. Иван высматривал впереди выдающиеся над травой кочки и старался ступать на них.
Переведя дыхание, Иван оглянулся и увидел, что прошел больше половины пути. Близость цели подстегивала, и он, почти не опасаясь, весело перепрыгивал с кочки на кочку, но вдруг оступился, и левая нога, пробив непрочный травяной ковер, мгновенно погрузилась в болотную жижу. Иван упал на мигом промявшуюся под телом траву, не успев даже вскрикнуть. Он испугался, но звать на помощь не спешил, помня о прятавшемся в кустах Тохе. Иван подумал, что сумеет выбраться самостоятельно, но лишь пошевелился — и усугубил положение, еще сильнее погрузившись в трясину. Ваня ухватился за кочку, на которой оступился и замер. Ноги болтались в глубине трясины, и холодная вода сковывала их холодом. Он не тонул, но и выбраться не мог.
— Тоха-а-а! Анто-он! — закричал он, но товарищ не отзывался. То ли ушел, то ли не слышал.
— Антон! Позови кого-нибудь, я тону!
Лес молчал. Только ворон, видно, спугнутый криком, пролетел над мальчиком и скрылся в ветвях. Иван вспомнил рассказы ребят о Гати, и стало еще страш-ней. Он крепче ухватился за кочку, чувствуя, как она медленно погружается в болото.
— Помогите!!
Теперь Иван не стеснялся своей слабости, потому что понял, что жизнь может закончиться здесь, в этой мутной бездонной жиже, и очень скоро. Он кричал, пока не охрип, но никто не отзывался.
Все-таки он держался, дрожа и даже боясь дышать. Прошло много времени, стало темнеть, но кочка держалась, и Иван не тонул. Мальчик охрип и теперь молчал, думая, что дома его давно хватились и, должно быть, скоро придут за ним. Надо только подождать.
Болото тоже умело ждать. Оно могло ждать долго. По зеленой травке прыгали кузнечики, во влажном воздухе парили мошки и комары, отчего-то почти не кусавшие Ваню. Вдруг раздался гул. Иван вскинул заляпанную грязью голову: высоко над кронами пролетел самолет. Мальчик проводил его глазами, в единый миг ощутив бессилие и ужас. Весь мир пролетал мимо, сверкнув крыльями заходящему солнцу, а он здесь, наполовину в болоте, и может, останется тут навсегда...
Иван зарыдал. И вдруг, как радостный звон колоколов, в сумерках спускавшейся ночи раздались шаги. Иван обрадовался, как никогда в жизни:
— Помогите! Я здесь!
Никто не ответил, но шаги приближались. И тут мальчик понял: идут не со стороны деревни... Страх перед болотом был сильнее страха детских страшилок. Это охотник. Или грибник... Иван попытался разглядеть хоть что-то сквозь плот-ную, почти осязаемую тьму, но слышал лишь мерное чавканье влаги под чьими-то ногами. Человек шел с Вороновой Гати...
Спаситель приближался, бесстрашно хлюпая по болоту, и мальчик испугался, что тот тоже провалится и утонет вместе с ним! Но человек шагал уверенно и твердо, видимо, хорошо зная дорогу даже в полной темноте. Неясная тень мелькнула на фоне скупого на звезды неба. Не успел Иван испугаться, как чьи-то руки ухватили за плечи, и сильный рывок выдернул из трясины. Спаситель зажал Ивана под мышкой и, шагая размашисто, как солдат, двинулся назад. Вот под ногами за-трещали сухие ветки. Берег! Но человек, не останавливаясь, шел дальше в лес, и Иван слабо выдавил:
— Куда вы меня несете? Я сам пойду!
Человек не отвечал, это еще больше напугало Ивана. Зажатый под мышкой незнакомца, Ваня видел лишь мелькавшие ноги в высоких, с раструбами, сапогах. Вдруг человек остановился и опустил мальчугана на землю. Ваня отступил на шаг и взглянул на него. Длинные белые волосы ниспадали на плечи незнакомца, по-крытые черным плащом, спускавшимся до пят и почти сливавшего спасителя с ночной тьмой. Лицо Ваня рассмотреть не смог.
— Иди в дом, — сказал человек. Голос был хрипл и немного страшен. Иван шагнул назад, готовясь убежать, огляделся и только теперь заметил старый деревянный дом, наполовину вросший в землю так, что единственное, крошечное окошко его находилось на уровне Ваниных коленок. Из окошка на землю падал слабый рассеянный свет.
— Не бойся, иди в дом, — повторил спаситель, но Ваня не решался. Этот человек не нравился ему, хотя и спас из болота. Чем-то неясным и пугающим веяло от высокой неподвижной фигуры.
— Отведите меня домой, — жалобно сказал Ваня, — пожалуйста!
— Отведу, — сказал человек, — но утром. Ночью ходить здесь опасно. Верь мне.
И человек двинулся к дому. Это «верь мне» почему-то убедило мальчика, и он послушно пошел за стариком. Ведь дом всегда лучше темного, неуютного леса. Почему Иван решил, что перед ним старик — он не знал. Быть может, из-за длинных белых волос?
Низенькая дверь открылась почти бесшумно, верно, была хорошо смазана. Внутри избенка казалась меньше, чем снаружи. Несколько свечных огарков на не-большом столе освещали низкую, но широкую лежанку, вместо белья застеленную звериными шкурами, обмазанную глиной печурку у входа, здесь же были свалены дрова, о которые Ваня едва не споткнулся. На длинных полках над постелью стояла разнообразная посуда и утварь: горшочки и пыльные бутылки, сплетенные из коры короба и коробочки, связки пахучих корешков и трав.
— Есть хочешь? Хочешь! — сам же и ответил хозяин дома. Слабый свет свечей позволил мальчику разглядеть хищный длинный нос и густые черные брови, резко контрастировавшие с белыми прядями волос. Из-под складок распахнувшегося плаща выглянула коричневая кожаная рубаха и какой-то орден на толстой желтой цепи. Незнакомец выглядел странно, очень странно.
— Вот, попей, — в руках человека появился горшочек, из которого пахло душистым и пряным. Ваня не решался пить, но хозяин кивнул хищным носом:
— Это настойка из трав. Она прибавит тебе сил. Пей, не бойся.
Ваня глотнул терпкий сладковато-горький напиток.
— Садись туда, — сказал хозяин, указывая на постель, — и снимай одежду.
Говорил он отрывисто, короткими весомыми фразами, словно зная, что было, есть и будет. Спорить с этим голосом было решительно невозможно, и Ваня разделся, оставшись в одних трусах.
— Теперь ложись и спи. Завтра ты будешь дома.
То ли от этих слов, то ли от усталости и пережитого страха, а может, от странного напитка Ивану жутко захотелось спать. Он лег на бок, положил руку под голову, натянул на себя мохнатую шкуру и мгновенно уснул.
Сон, приснившийся в избушке на Вороновой Гати, Иван запомнил навсегда. И верно, сон этот не был сном, потому как Иван видел все происходящее ясно и отчетливо, будто не спал, но в то же время не мог проснуться и лежал, скованный по рукам и ногам неведомой силой...
Беловолосый старик склонился над ним, хищное лицо озарилось радостной улыбкой. Хозяин подошел к печи, на большое металлическое блюдо выскреб кучку мерцающих рубиново-черных углей и поставил блюдо на стол. Склонясь над ним, хозяин занялся странными приготовлениями. Он чертил на закопченном блюде странные знаки, потом, что-то бормоча под нос, длинными белыми пальцами сложил еще тлеющие угли горкой в центре подноса, взмахнул рукой, и они, шипя, вспыхнули с новой силой колеблющимся белым пламенем.
— Уно... Мефи... Аб иницио... Ад инфинитум... Сик... Корвус... Итэм верба... Мута-мур... — странные слова зависали в густом плотном воздухе каморки, словно уда-ры часов с боем, приближая нечто важное, что-то, ради чего они и встретились здесь, и встретились не случайно...
Тень старика металась по каморке, отражаясь на замшелых стенах причуд-ливыми образами. То черные крылья, расправляясь, заполняли внутреннее про-странство избушки, то фигура хозяина съеживалась, становясь похожей на стран-ную птицу с человеческой головой. Птица приблизилась к Ивану, и горящие чер-ным огнем глаза впились в лежащего мальчика. Предчувствуя беду, он заметался на постели и тихо застонал. Хозяин сунул руку со скрюченными пальцами в призрачное пламя и, не ощущая боли, с радостью наблюдал, как человеческая рука медленно чернела, обугливалась и съеживалась, становясь похожей на уродливую птичью лапу. Старик приблизился к спящему мальчику, и черные когти зависли над ним:
— Фэцит! — громко и торжественно сказал старик.
Птичья лапа скользнула под шкуру, прикрывавшую мальчика, и Иван почувствовал боль, словно до тела дотронулись раскаленным железом. Он закричал. В тот же миг хозяин отступил во мглу и пропал, слившись с тенью в углу комнаты...
Иван проснулся. Яркий луч света падал ему на лицо, пробиваясь сквозь уз-кое оконце. Он вспомнил страшный сон и сел на постели, подобрав под себя ноги. В комнатке никого не было, одежда лежала рядом.
«Где же хозяин?» — подумал Ваня, одеваясь. В каморке было непривычно пусто: свечи со стола исчезли, полки, где стояла утварь, пустовали, дрова, сваленные у печки, пропали. Наверно, хозяин прибрался, пока он спал. Мальчик представил, что сейчас происходит в деревне, ведь он ушел в лес и не вернулся ночевать. Что подумает бабушка? Наверно, что он утонул. И, наверно, его ищут. Надо идти!
Иван оделся, застегнул сандалии, измазанные засохшей болотной грязью, и выскочил из дома. Лес был светел и красив. Крошечную полянку с избушкой заливало яркое солнце, и все приключившееся ночью казалось жутким и неприятным сном. "Так может, это и был сон - но как же я выбрался из болота, думал Ваня. Ведь мне помог тот странный человек с белыми волосами. Он обещал, что проводит до дома, а сам пропал! Некогда думать, надо скорее бежать домой!"
Но в какой стороне деревня? Иван вспомнил, что хозяин избушки, кажется, шел все время прямо, и тоже двинулся напрямик. Через несколько минут Ваня действительно вышел к болоту и, похоже, к тому самому месту, где тонул. С берега он видел темную, не успевшую еще затянуться, гладь омута. Но странно: место это не вызывало страха — напротив, появилась удивительная уверенность в том, что он спокойно перейдет болото, хоть вдоль, хоть поперек.
— Кар-р-р! — над ним на высохшей ветке сидел большой ворон. Иван никогда не видел таких огромных птиц, но снова совершенно не испугался, напротив, почув-ствовал необъяснимую, подсознательную симпатию, так, словно на ветке сидел друг...
Он волновался за бабушку и за людей, которые, должно быть, ищут его по всему лесу, и торопливо, но осторожно сделал первый шаг. Топь держала. Иван осмелел и пошел вперед. Он не выбирал сухие места и кочки — им двигала интуи-ция, а ноги сами шагали и прыгали по колышущемуся травяному ковру.
Иван был уверен, что пройдет, и прошел! А потом, лишь раз оглянувшись на оставшуюся за спиной трясину, изо всех сил припустил вперед, к деревне. Ваня бежал сквозь лес легко и не боясь, так, словно бегал здесь сотни раз. Он знал эти деревья, словно они - его ровесники, и это удивительное, возникшее из ниоткуда знание будоражило кровь. Иван вышел точно на развилку дороги, отсюда до деревни рукой подать.
Бабушка отлупила его попавшей под руку тряпкой и заплакала. Она думала, что он утонул. Ваня услышал, что Тохе досталось по первое число от родителей, за то, что бросил городского одного в лесу и сказал об этом лишь вечером, когда бабушка обежала всех соседей, думая, что Ваня засиделся у кого-то. Ночью его никто не искал, это было бесполезно. Как потом узнал Ваня, мужики рассудили здраво: Воронова Гать место гиблое, если утоп, то сразу, а нет — утром найдем...
Захлебываясь словами, Иван рассказал о странном спасителе и об избушке на той стороне, но бабушка лишь качала головой, повторяя:
— Ваня, дитятко мое, как же ты не утонул! Господи, спасибо, что спас душу его, — и часто крестилась на висевшую в углу икону.
Ваня видел, что ему не верили, считая приключившееся дурным сном, но вечером, снимая с него рубашку (вообще-то он раздевался сам, но в этот день бабушка ни на минуту не отпускала его от себя), бабушка замерла и охнула, уставившись на его грудь. Иван опустил глаза и невольно открыл рот: под левым со-ском, у сердца, виднелся отпечаток четырехпалой птичьей лапы...
— Господи, откуда это?
Бабушка осторожно провела по черной отметине рукой, убеждаясь, что странный знак не грязь и не нарисован, а располагался глубоко под кожей, как родимое пятно удивительно четкой и правильной формы, невесть как появившееся за одну ночь.
— Что это, Ваня?
— Не знаю, — ошеломленно проговорил Иван и вдруг вспомнил былой сон и боль, ожегшую грудь и сердце. Но ведь это только сон! Ведь он больше не видел хозяина избушки!
На следующий день о пятне знала вся деревня. Мальчишки и девчонки, от мала до велика, бегали за Ваней, умоляя показать «птичью лапу», но Иван отказывал. Он показал странный след лишь друзьям, Андрюхе и Димке, и те, открыв рот, изумленно крутили головами.
А еще через день бабушка повезла Ивана в соседнее село. Они зашли в крайний дом, окруженный покосившимся и заросшим репейником забором. На стук дверь открыла старая бабка в длинной черной юбке, такой же черной кофточке и коричневом шерстяном платке, накинутом на плечи.
— Марфа Григорьевна, здравствуйте, — поклонившись, сказала бабушка. — Меня к вам послали. Помогите, пожалуйста!
Слезящиеся старческие глаза остановили пронзительный цепкий взгляд на мальчике, и старуха произнесла:
— Ну, входите.
— Расскажи мне все! — потребовала хозяйка, проведя их внутрь дома и усадив на старые рассохшиеся стулья, скрипевшие при малейшем движении.
Иван рассказал. Про то, как с Тохой шли, про болото, про незнакомца, про его дом и странный сон, который, верно, и не был сном...
— Покажи пятно, — сказала старуха, терпеливо выслушав сбивчивый рассказ. Бабушка расстегнула на Иване рубашку, и хозяйка больно ткнула сухим скрюченным пальцем в середину птичьей лапы. Пошевелила пальцами, точно отбрасывая при-липший к ним песок. Отступила.
Иван поднял глаза и перехватил ее взгляд. Таких глаз он не видел никогда. Черные зрачки старухи полыхали неясным огнем, и этот огонь пугал. Ему хотелось выскочить и убежать отсюда, но Ваня сдержался. Старуха провела руками по его голове, посмотрела на Ивана и молча, сжав старческие бескровные губы, покачала головой.
— Бедный мальчик, — проговорила она.
Ване стало еще страшней, и он едва не заплакал. Почему она так посмотрела? Почему я бедный? Я заболел и скоро умру?
— Пусть погуляет во дворе, — сказала старуха. Бабушка застегнула Ване рубашку и проводила до дверей. Иван заметил, как она расстроена.
— Погуляй пока, Ванюша.
Дверь со скрипом и треском закрылась. Ваня спустился с крыльца и побрел вдоль дома, разглядывая огромные, выше головы, заросли тысячелистника, раскинувшего мясистые стебли, точно руки, с тысячью растопыренных пальцев, увенчанных мелкими белыми цветками. Много было репейника с колючими, цеплявшими за одежду красноватыми шариками. Такими хорошо пуляться...
Иван подобрал с земли ветку, очистил и ткнул ближайший куст, насквозь пронзая невидимого врага, сделал выпад, отскок, и через минуту самозабвенно рубился с полчищами негодяев, обступивших его. Он отсекал им руки, сшибал головы и топтал поверженных врагов.
— Зачем ты их бьешь?
Иван повернулся. У калитки стояла девочка помладше его, в зеленом платьице и двумя торчащими косичками. Обычная девчонка. Он не нашелся, что ответить. Бью и бью. Просто так.
— Тебе-то что? — спросил Иван. Чего он будет слушать какую-то девчонку?
— Они же живые! Им больно! — укоризненно сказала девчонка.
— Ничего им не больно!
— А если тебя палкой?
Ваня хотел сказать, что это никому не нужные репейники, но подумал, что все-таки здесь чужой двор и, наверно, правда, не надо так делать. Поиграю в другом месте, решил он. Иван молча пошел к калитке, думая подождать бабушку за забором.
— Ты заболел?
Ваня остановился. Повернулся. Девочка стояла близко, видно, шла за ним.
— Нет.
— К бабушке приходят, когда болеют, — сообщила девчонка. — А она всех лечит.
— Она доктор?
— Нет.
— Как же она тогда лечит? — удивился Ваня.
— Она умеет, — важно сказала девочка.
Они помолчали, разглядывая друг друга.
— Я тоже могу лечить! — заявила девчонка. — Меня бабушка научила. Хочешь, покажу?
— Покажи.
Девчонка подошла к перебитому Ваней репейнику и осторожно подняла сломанный посредине стебель:
— Подержи.
Иван осторожно взял стебель в руки, стараясь не уколоться о колючки, окружавшие красно-синие цветы. Девочка протянула ладони и задержала напротив перелома. Ее брови смешно сдвинулись, она что-то еле слышно зашептала.
— Чего ты говоришь? — не понял Ваня. Он думал, она шепчет ему.
— Не мешай! — сердито сказала девчонка. — Держи лучше!
Иван замолчал и смотрел, как она водит ладонями вдоль искалеченного стебля. Руки быстро затекли, но он стоял и героически держал растение, пока не услышал голос девчонки:
— Все. Отпускай.
Он торопливо отдернул пальцы, чувствуя, как неприятно покалывает затекшие ладони, и изумленно замер. Репейник стоял, как ни в чем не бывало, а тол-стый мясистый стебель был невредим, словно никогда и не ломался.
— Ух, ты! — прошептал Ваня. — Как это ты так?
Девчонка довольно улыбнулась:
— Я и царапины заговорить могу! У тебя есть царапины?
— Нет.
Ваня хотел спросить, что означает «заговорить», но на крыльцо вышла бабушка. Внезапно застыдившись, Иван отбросил палку. Здесь чужой двор и рубить колючки ему никто не разрешал. Но бабушка ничего не сказала. Она спустилась с крыльца и молча взяла его за руку, вытирая глаза платком.
Они вышли через калитку, и Иван так и не понял, зачем его водили к стран-ной старухе, чем-то похожей на сказочную Бабу-Ягу. Он оглянулся на ходу, и увидел девчонку, смотревшую им вслед через щель в калитке. Обходя их дом, Ваня почувствовал беспокойство и страх. Будто из окон в него целились из ружья. Из настоящего ружья! Он оглянулся еще раз, но увидел лишь тень, мелькнувшую за темными стеклами.

Через день Иван узнал, что ему куплен билет в Ленинград, и завтра он едет домой.
— Почему, бабуля, ведь лето еще не кончилось? — спрашивал он у бабушки, но та лишь гладила его по голове:
— Нужно ехать, Ванюша...
— Почему? — не понимал Иван. Ведь впереди — почти весь август, до школы ого как далеко! Но бабушка качала головой:
— Мал ты еще, чтобы понять. Надо ехать.
За день Иван обошел всех друзей и попрощался, потому что завтра он их не увидит. Рано утром надо идти на электричку до Бреста, а там садиться в поезд на Ленинград. Эх, жаль, не успел дочитать про акул...
Димка, к которому он зашел напоследок, отозвал Ваню в сторону:
— Вань, хочешь, что-то скажу? Только не обижайся, ладно?
Было видно, что Димке очень хочется что-то сообщить, просто «неймётся», и Иван разрешил:
— Ладно, говори.
— Моя бабка говорит, что ты проклят! — выпалил горячую, вертевшуюся на языке новость Димка.
— Что? — не понял Иван. — Как это: проклят?
— Не знаю, — признался Димка. — Помнишь, мы тебе о Вороновой Гати рассказывали? Ну вот.
— Что «ну вот»? Это же сказки! — воскликнул Иван, но внутри захолодело, как перед зубным врачом с жутко жужжащей бормашиной. — Сам же смеялся!
— Смеялся, — неуверенно подтвердил Димка, — но у тебя же вон... — Он кивнул на Ванину грудь. Ивану стало страшно, и сердце, бившееся напротив жуткого следа, сковал ледяной холод.
— Ну и что? Просто родимое пятно! — сказал Иван, уже не веря самому себе. Сейчас он чувствовал, что это не пятно, а... знак. Знак чего? Ответа он не знал.

[Гость_Сочинитель_*]

Это я читал. Помню, понравилось как раз таки из-за времени действия, когда я и сам в армии служил.

[Трэш-кин]

Пока прочитал первый отрывок. Понравилось. Вот только в самом начале отступление про поросенка мне показалось странным. Негармонично он в тексте смотрится. Вот если бы потом, хотя бы в середине главы, то другое дело.

[Трэш-кин]

Мокрая от росы трава и листья папоротника до колен намочили тренировочные брюки, ноги в сандалиях тоже промокли, но что тут поделаешь? Высохнем потом.

Высохнем потом - это чьи слова? Автора? Они выглядят тут странно. Вот было бы от первого лица, то другое дело.

отгоняя парящих над кустами сонных комаров.

Трудно представить, что комары парят. Они мельтешат обычно и крыльями машут как безумные, даже если остаются в воздухе на одном месте.

— Дурное это место! Никто на ту сторону не ходит! Ваня, пошли назад!

Ну не называют пацаны так других пацанов. Хотя бы - Ванька. А Тоха вобще хулюган, для него такое обращение не подходит.

но хозяин кивнул хищным носом:

А как можно носом кивнуть?

Ага, прочитал. Все отлично. Я такие произведения люблю, напоминает Алексея Атеева "Загадка старого кладбища".

[Гость_Monk_*]

Это я читал.

Я помню и храню все твои замечания.

рудно представить, что комары парят. Они мельтешат обычно и крыльями машут как безумные

Ну, ответ будет немного графоманский : я так вижу. Я не могу разглядеть мелькание комариных крыльев. Потому мне видится, что они парят.

Ну не называют пацаны так других пацанов. Хотя бы - Ванька. А Тоха вобще хулюган, для него такое обращение не подходит.

Я вас понял. Тоха сказал так, потому что реально испугался. В иной ситуации, конечно, иначе...

как можно носом кивнуть?

Виноват, мой косяк.

Ага, прочитал. Все отлично. Я такие произведения люблю

Спасибо, Трэш-кин, я очень рад. Посмотрим, что скажете дальше...

[Гость_Сочинитель_*]

Трудно представить, что комары парят. Они мельтешат обычно и крыльями машут как безумные, даже если остаются в воздухе на одном месте.

Ну, ответ будет немного графоманский : я так вижу. Я не могу разглядеть мелькание комариных крыльев. Потому мне видится, что они парят.

Пожалуй, я бы тоже написал, что комары мельтешат. Или висят тучей. Как-то так. Фраза "парить" по отношению к комарам не очень удачна.

[Касторка]

Завораживает, хочется продолжения.

Зацепило: "Где же хозяин?", не по детски как-то. Скорее: а где мужик или тот дед?

[Гость_Monk_*]

Завораживает, хочется продолжения.

Будет. Вечерком.

[Гость_Monk_*]

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Крыши домов дрожат под тяжестью дней.
Небесный пастух пасет облака.
Город стреляет в ночь дробью огней.
Но ночь сильней, ее власть велика.
В. Цой

На следующий день Ваня ехал в поезде и, глядя в окно на пролетающие деревья и столбы, думал о том, что с ним случилось, и что скажет мама...
В купе, кроме него, ехал рябой дядька, от которого за пять метров несло «Беломором» и раздобревшая, как бабушкин поросенок, тетка, сразу принявшаяся опекать Ваню, как родного.
— Ты уже один ездишь? — умилялась она. — Какой молодец! А хочешь курочку? А помидорчик? А конфетку?
— Я спать хочу, — наконец сказал Иван, порядком уставший от нескончаемого сюсюканья доброй, но уж больно навязчивой тетеньки, и полез на верхнюю полку.
— Твое же место нижнее, — не успокаивалась тетка, — ложись здесь!
Она грозно посмотрела на сидевшего у окна мужика:
— Ребенок спать хочет! Освободите, пожалуйста, место!
— Да мне наверху хорошо, — попытался протестовать Иван. Ему действительно нравились верхние полки. Оттуда лучше виден заоконный пейзаж, и перед глазами никто не маячит, уютно и хорошо. Но опекунша была непреклонна. Мужик спорить не стал, взял сигареты и вышел в коридор.
Тетенька собственноручно постелила Ивану постель и, довольная, уселась напротив:
— Спи, Ванюша, — ласково сказала она. — Мне уж скоро выходить.
— Спасибо, — сказал Ваня и лег, накрывшись одеялом. Он не привык так рано ложиться, да и мысли о недавнем приключении не давали уснуть. Он проворочался пару часов и все же заснул.
Разбудили голоса. Иван открыл глаза и повернулся. В купе стало тесно. Четыре мужика ожесточенно резались в карты на раскладном стульчике. Сосед по купе сидел к Ивану спиной, то и дело прикладываясь к бутылке «Агдама».
— Черви козыри.
— Семь!
— А я тебе!
— Взял.
— Ну, мля, держись!
Наконец они заметили, что Ваня проснулся. Сидевший напротив мужик в клетчатой рубахе и золотым зубом молча кивнул на Ивана. Рябой обернулся:
— А, Ванюша! Не бойся, спи. А ну, тише, мужики! — он кричал громче всех, но не замечал этого.
— Сам не ори, — резонно заметил кто-то.
Ваня заметил на полу под столом батарею пустых темных бутылок. Как и мама, Иван пьяниц не любил.
— Не бойся, я здесь! — не унимался рябой сосед. — Никто тебя не тронет!
Иван подумал, что тот некстати подхватил вирус опекунства от сердобольной тетушки.
— Тише, мужики! Дайте пацану поспать! — то и дело успокаивал разгалдевшихся собутыльников рябой, и лишь далеко за полночь они разошлись по своим купе.
Утром невыспавшийся Ваня смотрел на знакомые пригороды и вновь думал о маме. Что она скажет? Наверно, будет ругать за то, что он полез в болото и чуть не утонул.
Едва увидя стоявшую на перроне взволнованную маму, Иван почувствовал нарастающую тревогу. Что сейчас будет?! Он ожидал криков и ругани, даже затрещин, но мама прижала к груди и не выпускала целую минуту.
— Ваня, Ваня...
Потом они ехали в метро и на трамвае. Вот, наконец, и дом. Ваня вошел в прохладную после жаркой улицы парадную и вслед за мамой поднялся на пятый, последний этаж. В старой коммуналке было непривычно тихо. Наверно, соседи разъехались по дачным участкам. Что же ему делать в городе почти целый месяц? Он снял сандалии и тут же услышал тревожный мамин голос:
— Ну, рассказывай, что случилось.
После сбивчивого Ваниного рассказа мама подошла и задрала на нем рубашку. Иван со страхом смотрел на ее лицо, но мама ничего не сказала, лишь по-качала головой.
— Не болит? — спросила она, потрогав пятно пальцем.
— Нет, — покрутил головой Ваня.
— Завтра сходим к врачу.
Осмотрев Ивана, врач оглянулся на маму, в волнении сидевшую у дверей, и сказал:
— Ребенок абсолютно здоров. А пятно... ну, просто пигментация. Обычное родимое пятно.
— Но оно появилось за одну ночь! — горячо возразила мама. — Как это объяснить?
— Ну, мало ли что появляется и пропадает за одну ночь! — благодушно сказал доктор, худощавый мужчина с характерным носом и не менее характерным произношением буквы «р». — Вон, Кашпировский за один сеанс людей излечивает. За час. Скоро доктора не нужны будут. А вы говорите: за ночь.
— А нам вы что посоветуете?
— А что вам советовать? Живите, как жили. Мальчик полностью здоров, за свой диагноз я ручаюсь, так что не волнуйтесь. На всякий случай можете сходить к дерматологу.
Дерматолог сказал то же самое. Пятно представляет собой самое обычное «невус матернус», и волноваться тут ни к чему. Назначенные по просьбе матери анализы тоже не выявили отклонений, и мама успокоилась. По крайней мере, Иван так думал.
А он тоже не ощущал неудобств. Странный знак не болел, не мешал, потом началась школа, и Ваня стал забывать о той страшной ночи.
Но на следующее лето он к бабушке не поехал, вместе с мамой отправившись на юг. Удивительный, живописный Крым, красивое Черное море, усыпанный галькой пляж, яркое и щедрое на тепло солнце, купание с утра до вечера окончательно заставили Ивана забыть о случившемся. Он загорел так, что странный знак был почти не заметен на шоколадной коже. Жалко, что отпуск у мамы меньше месяца...
Годы летели. Иван учился в школе, много читал и по тем временам был ребенком самостоятельным. Мама сменила работу, работала в разные смены, и до-вольно часто Ване приходилось самому убираться в квартире и варить себе картошку или кашу. Делал он это без энтузиазма, но старательно. «Есть такое слово: «надо», — часто повторяла мать, и Ваня понимал. Надо — значит надо. Кто, если не я? Больше некому. И все тут.
Никто не знал о странном знаке, и Ваня забыл о нем, пока однажды, в конце сентября, не поехал с дядей за город, за грибами. Дядя водил машину осторожно, скрупулезно соблюдая все правила. Поэтому в город они вернулись поздно.
— Посиди, я сигарет куплю, — сказал дядя, притормаживая у поребрика. Он вы-шел и зашел в магазин. В залитом дождем стекле размытыми тенями проносились запоздалые машины.
— Все, поехали, — дядя сел за руль, собираясь трогаться...
И вдруг огромная черная птица, спланировав сверху, села на капот "жигулей". Это была ворона, но какая же большая! Раза в два больше своих городских собратьев. И не серая, а черная, как смола!
— Ничего себе, птичка! — изумленно сказал дядя. Он замахал на ворону руками, тщетно надеясь ее напугать, не выходя под дождь. — Кыш! Пошла отсюда!
Но птица, не торопясь, расправила крылья и горделиво прошлась по капоту. Остановилась и, не обращая внимания на машущего руками человека, уставилась на Ваню, и он не мог отвести глаз. Взгляд ворона притягивал и завораживал. Не-ожиданно Иван вспомнил Воронову Гать, вспомнил птицу на высохшем дереве над тропой... И почувствовал, как проваливается! Ноги непроизвольно задергались, пытаясь выбраться из засасывающей в бездну топи...
— Ах, ты дрянь помоечная! — дядя открыл дверь и выскочил под дождь, пытаясь прогнать обнаглевшую тварь. Ворон оглушительно каркнул и взлетел. И перед ними, нелепо вильнув в сторону, в фонарный столб въехал грузовик...
Иван безучастно наблюдал, как дядя и люди с остановки вытаскивали из разбитой машины окровавленного водителя. Он не испугался, потому что черная булькающая пропасть под ногами казалась более осязаемой и реальной. Иван думал о вороне и знаке на груди. И проклятии, о котором говорила бабка Марфа.
— Ужас! — возбужденно сказал дядя, вернувшись в машину. — Пьяный, блин! А если б в нас! Уродец! Козел!
Иван никогда не слышал, чтобы дядя так ругался, а мама ставила его в пример, как интеллигентного человека. Дядя завел машину, и они отъехали.
— Что, напугался? — спросил дядя, поворачиваясь к нему. Он улыбался, но серые глаза под толстыми стеклами очков были взволнованы.
— Да, — ответил Иван. Он наклонил голову, посмотрел на грудь и через одежду увидел четырехпалый след ворона...
На следующий день Иван пошел в школьную библиотеку. Ему хотелось по-читать что-нибудь о воронах. Случай на остановке поразил и взбудоражил, воспоминания о ночи на болотах целиком захватили Ивана.
В библиотеке он взял энциклопедию, несколько книг о птицах и отправился в читальный зал. Перво-наперво Ваня открыл энциклопедию на букву «В». Ворон.
Он прочитал о воронах несколько раз, почти заучив наизусть не слишком понятный текст. Но новые сведения лишь больше озадачили его. Нигде не было ни строчки о том, что вороны могут предупреждать людей об опасности или охранять. Скорее наоборот. В сказках ворон чаще всего оказывался зловещей птицей, предрекающей несчастья, хотя бывали и редкие исключения. «Птица семейства вороновых, отряда воробьиных, — читал Ваня. — Длина тела 60-65 см, окраска черная с синеватым или зеленоватым металлическим отливом... Немногочисленная оседлая или кочующая птица... Одно и то же место гнездования занимает из поколения в поколение... Вороны — всеядны, но в основном питаются животной пищей, падалью...»
Прочитав латинское название ворона — «corvus corax», Иван замер и не-вольно повторил прочитанное вслух. Корвус коракс. Корвус. Коракс... Где он слышал эти слова? Из энциклопедии Иван с удивлением узнал, что ворон и ворона — совершенно разные птицы, хоть и одного семейства, а не самка и самец, как он думал раньше. И, вспоминая огромную черную птицу, усевшуюся на капот дядиной машины, Иван мысленно сравнил ее с городскими воронами, мелковатыми и совсем не страшными, и не черными, а с серенькой грудкой. Да, вороны отличались от воронов так же, как городские домашние собаки - от матерых лесных волков.

На следующее лето мама вновь не пустила его к бабушке. Иван спрашивал, почему, он очень хотел увидеть друзей. Но мама отмалчивалась, ссылаясь на пло-хое бабушкино здоровье, на то, что ей будет трудно уследить за ним, а там не го-род, где на каждом углу милиция, а леса и болота, и так он однажды едва не потерялся... Иван упрашивал маму, как мог, говорил, что на этот раз нипочем не потеряется, и будет слушать бабушку, не будет ходить в лес один, вообще туда не пойдет... Мать была непреклонна и в июне отправила его в пионерский лагерь.
— Ты слишком много времени проводишь один. Тебе нужно поучиться коллективизму, это пойдет тебе на пользу, — сказала она. Иван не понимал, что значит «коллективизм», и не хотел ничему учиться, тем более, что наступало лето. Но разве с родителями поспоришь? Они всегда знают, что для тебя лучше. Думают, что знают, размышлял Иван, въезжая на автобусе во двор лагеря. Здесь были озера и спортивные площадки, но Иван заранее невзлюбил их, с сожалением вспоминая Подгородское, лес, речку, и ребят: Андрюшку, Димку-Маугли и остальных, с которыми ему было так интересно. Свобода здесь ограничивалась распорядком дня, и Иван не понимал, почему должен спать, когда не хочется, есть, когда нет аппетита, ходить строем, когда хочется бегать свободно? Если это и есть коллективизм, то он его ненавидит.

Лето, как водится, пролетело незаметно. Наступила осень, а вместе с нею - учебный год. Иван учился неважно, особенно трудно давалась математика, и часто приходилось оставаться после уроков, повторяя пройденный материал с учительницей на продленке. А вечерами с приятелем Вадиком гулял по проходным дворам и окрестным паркам.
Однажды они гуляли по Таврику - так называли Таврический сад. Была зима. Снег пушистыми колбасками лежал на свисающих до земли ветвях шиповника. Трактора расчищали дорожки, оставляя на обочинах высокие белые холмы, а Иван и Вадик шли по центральной аллее, пока не увидели замечательную ледяную горку, с которой весело каталась ребятня.
— Побежали! — Вадик был заводным мальчишкой, скорым на выдумки и проказы. Мама Ивана недолюбливала его после того, как однажды Иван явился домой с сигаретным запахом.
— Курил?! — охнула мама. — Ну, признавайся!
— Нет! — наученный Вадиком, упорно отрицал Иван, совершенно не догадываясь о запахе, пропитавшем его с ног до головы, когда он с приятелем, забравшись на чердак, смолили стащенный у его отчима «Беломор».
И пожилая соседка Наталья Сергеевна, выйдя на шум из комнаты, деловито предложила Ване пачку «Космоса»:
— Пошли, Ваня, покурим?
Иван покраснел так, что можно было обойтись без зажигалки, и мама не стала его наказывать. С тех пор он никогда не пробовал курить. Но с Вадиком все равно дружил...
— Побежали! — толкаясь с приятелем, Иван взобрался на горку и плюхнувшись на зад, с удовольствием скатился вниз, угодив в кучу барахтавшихся ребятишек. Сверху свалился Вадик, пытавшийся лихо съехать на ногах. Отсмеявшись, они снова полезли наверх.
— Я — царь горы! — объявил Вадик. — А ты катись отсюда! — он неожиданно столкнул Ивана вниз. Местные мальчишки мигом освоили правила и с криками: «Бей царя! Я царь!» — устроили веселую толкучку на вершине горки, сбрасывая вниз не слишком сильных и ловких.
Вдоволь накатавшись, друзья побрели по парку, стреляя снежками по окрестным деревьям и не заметили, как в спустившихся сумерках дорогу заступила орава мальчишек. Самый рослый был выше Вадика на голову. Он приблизился к Ивану и сказал:
— Чего вы тут шастаете? Какой район?
Вадик рассказывал Ивану о старинной вражде между Дзержинским и Смольнинским районами и жутких драках между местной шпаной. Но Иван не думал, что окажется в такой переделке.
— Какой район, говорю? — грозно переспросил парень. Аллея была пустынной, звать на помощь некого. И не убежать. Вокруг дорожки такие сугробы — вмиг завязнешь. В школе они дрались класс на класс, но это были шутливые потасовки, без крови и злости. Рассказы Вадика были страшными и кровавыми.
— Сами какой район? — нагло спросил Вадик.
— Ни фига, обурел! — сказал кто-то из компании. — Ты че?!
— Дзержинский! — заявил Вадик. — И что?!
— Ага! Че вы по нашему парку ходите, а?
— Это наш парк! — гордо заявил Вадик. Иван зауважал его за смелость, но понял: это глупая смелость, потому что сейчас их побьют.
Иван не успел опомниться, как Вадик сцепился с несколькими хулиганами. Заглядевшегося на драку Ивана опрокинули на снег и, немного попинав ногами — было совсем не больно из-за толстой шубы — схватили и воткнули головой в сугроб. Иван выкарабкался, но его макнули еще раз. Второй раз было гораздо хуже, потому что шапка свалилась, и за воротник засыпалась куча снега.
— Катитесь отсюда! — приказали обидчики, и компания, хохоча над ними, гурьбой потопала дальше. Иван вынул голову из сугроба и увидел Вадика, похожего на снежную бабу. Его основательно поваляли, но Вадик держался молодцом.
— Ну, попадутся они мне! — грозил он кулаком в спины удалявшейся компании. — Я вас в речку макну! Погодите, мы с пацанами вас еще поймаем!
Сверху просыпался снег. Иван поднял голову и увидел большого ворона, сидевшего на ветке прямо над ними. Он будто наблюдал за происходящим. Уходя с Вадиком домой, Иван оглянулся на птицу. Ворон недвижно глядел вослед.

Однажды Ивану стало плохо. Жутко заныл живот, и мама вызвала скорую.
— Аппендицит, — сказал врач. Мама прижала ладонь к губам. Иван ничего не понял. Потом, пошептавшись с доктором, мама сказала, что нужно ехать в больницу и проводила к машине.
— Не бойся, — сказал доктор и посадил Ивана на переднее сиденье между собой и водителем. — Сейчас мы тебя прокатим. С ветерком!
Медицинский «Рафик» рванул с места. Иван сидел рядом с водителем, и ночная дорога летела навстречу, до холодка в животе подбрасывая Ивана на горках Кутузовской набережной. Машина въехала в какой-то двор. Там Ивана отвели в приемный покой. Тетка в белом халате повела в огромную ванную комнату, вымыла с ног до головы, а вместо одежды дала пижаму. Потом отвела в палату, велев ложиться в постель и спать. Но спать Ваня не мог и долго смотрел в потолок и темные стены, с содроганием слушая плач мальчика с соседней кровати, Беспрерывно зовущего маму... Иван никогда не лежал в больницах, и ему было страшно.
Через какое-то время пришла медсестра. Она приказала Ивану раздеться и взобраться на странную тележку на колесах, покрыла белой простыней и повезла. Ваня ехал, глазея на высоченные лепные потолки и бесконечные вереницы дверей. Наконец, его ввезли в белую-белую комнату, где добрый доктор, надев Ивану странно пахнущую маску, велел рассказать о маме и школе, о друзьях, а сам, отвернувшись, грохотал какими-то железками. Ваня рассказывал, а потом заметил мелькнувшую за окном крылатую тень. Он хотел сказать об этом доктору, но...
Дальше он ничего не помнил, кроме странного сна, в котором был птицей и парил в воздухе, стремительно проносясь над деревьями и домами. Черные тени летали рядом, поддерживая его, но Иван совсем не боялся, а, проснувшись, не мог вспомнить, кто это летал вместе с ним...
Врач, удалявший Ивану швы, заметил странное пятно и подозвал медсестру:
— Смотри!
— А что это у тебя? — симпатичная девушка склонилась над Ваней, указывая на черный птичий след.
— Родимое пятно, — заученно ответил Иван. Мама строго-настрого сказала, чтобы он говорил всем именно так, но сам Иван хорошо помнил, откуда оно появилось. И воспоминания эти вдруг нахлынули с новой силой, необъяснимо слившись в одно со странным сном. Теперь Ваня не просто думал, он знал, что летал и был на небе вместе с воронами, и был... вороном. Открытие так потрясло, что Ваня заплакал, не понимая, что с ним происходит. Врачи засуетились, прервали разговор и быстро отвели Ваню в палату. Спустя неделю его выписали, но сон Иван забыть не мог, и часто удивленно смотрел в небо, не понимая, почему не может летать. Ведь я летал! И невыразимое чувство свободы и власти над всем, что он видел во сне, будоражили сердце...

Иван закончил восьмилетку с кучей троек, тем не менее, учителя считали, что он может учиться лучше и даже поступить в институт. А мама имела свое мнение. Едва Иван окончил школу, она отправила его в училище, где замдиректора была ее хорошая знакомая.
Иван не возражал. Не потому, что был достаточно послушным подростком, не в пример разбитным товарищам. Просто он понятия не имел, куда приткнуться после школы. Училище, так училище.
Он плыл по течению, не задумываясь о будущем, и даже громкое слово «перестройка» не вызывало у Ивана никаких эмоций, кроме недоумения. Чего там перестраивают, где? Лучше бы перестроили их старый дом, в котором отслаивался потолок, и бесконечно текли трубы.
В то время Иван серьезно увлекся музыкой. Мать вняла отчаянным мольбам сына и купила простенький кассетник. Да большего и не надо! Иван вечерами на-пролет слушал «Алису», «Зоопарк», «ДДТ» и, конечно, «Кино». Песни Цоя не про-сто нравились Ване. Ему казалось, что в них вся жизнь, вся правда. Иван думал, что знает и понимает в этих песнях то, чего не слышат другие. Четкий, берущий за живое, ритм и неожиданные, удивительные по простоте и силе слова поражали Ивана и запоминались сами собой. Когда кто-то из одноклассников предложил пойти на концерт Виктора, Иван ни секунды не колебался и сбежал с последней пары, хотя до этого никогда не прогуливал. Влившись в зал с возбужденной тол-пой, он не поверил глазам, увидав Цоя в десяти метрах от себя и, стоя рядом с полупьяными парнями, молча впитывал потрясающую энергетику Виктора.
Но Иван не считал себя фанатом, не носил черное, не делал прическу «под Цоя», не увешивал грудь значками, а стены фотографиями, не ходил на каждый концерт. Он просто любил его песни.

В училище их, первокурсников, стали «опекать» ребята постарше. Частенько в подворотне рядом с училищем, встречая припозднившихся ребят, местный заводила по прозвищу «Жирок» (впрочем, никто никогда не смел назвать его так в лицо) поигрывая кастетом, сшибал у новичков пятнадцать копеек на сигареты.
«Жирок» встретил Ивана, неожиданно вынырнув из подворотни, и остановил грязной мясистой ладонью:
— Здорово! — сказал «Жирок». — Пятнадцать копеек дай! На сигареты не хватает.
— Нет у меня, — соврал Иван, пытаясь протиснуться мимо, но старшекурсник рас-ставил руки, перекрыв почти всю подворотню.
— Ладно, не свисти! Давай быстрее!
— Да нет у меня денег, — мимо проходили другие ребята, бросая на Ивана кто на-смешливые, а кто сочувствующие взгляды.
— Че ты гонишь, баклан! — «Жирок» толкнул Ивана кастетом в грудь. Не сильно, но больновато. Драться с «Жирком» Ивану не хотелось — во-первых, это старшекурсник, во-вторых, выше на голову и тяжелее килограмм на пятьдесят. Шансов нет.
Вдруг большая серо-черная капля упала «Жирку» на лоб и потекла по физиономии.
Парень выругался и поглядел наверх. Иван задрал голову: прямо над ними на подоконнике сидел ворон. Слыша смешки, «Жирок» позабыл о Ване и, размазывая по лицу птичье дерьмо, побежал в училище умываться.
— Ну, спасибо, — сказал ворону Иван. Тот, важно наклонив голову, посмотрел и взлетел на крышу. «Вороны, — подумал Иван, провожая взглядом черную птицу, — снова вороны. Чего вы так привязались ко мне?» Ответа не было, и Ваня побрел на первую пару.
Иван сидел за партой, рисуя на листке бумаги ворон и птичьи лапы. Что говорит учительница, он не слушал. Ее вообще никто не слушал. За соседней партой играли в карты, позади базарили с матерком, не стесняясь девчонок, которые, впрочем, тоже особо не стеснялись преподавателя, раскрашивая губы и ресницы в модные и жуткие цвета.
«Все это похоже на бред, — размышлял Иван. — Расскажешь кому, скажут: крыша поехала, и пить меньше надо. Но птицы и впрямь меня преследуют!»
Иван посмотрел в окно, но на крыше птиц не оказалось. Не было их на карнизах и на балконах. Но от этого стало лишь страшнее, потому что Ивану не нужно было видеть их. Он просто знал, что они рядом. Они всегда рядом. Всегда. С того самого времени. Просто раньше он не замечал, не думал об этом.
"Вороны! Вы следите за мной с того случая на Вороновой Гати! Зачем?"

[Трэш-кин]

ехал рябой дядька, от которого за пять метров несло «Беломором»

А может написать - за несколько метров? А то эта точность - пять метров, - выглядит странно. Будто кто-то измерял.

В купе, кроме него, ехал рябой дядька, от которого за пять метров несло «Беломором» и раздобревшая, как бабушкин поросенок, тетка, сразу принявшаяся опекать Ваню, как родного.

А вобще, с этим предложением что-то не так. Переход от дядьки к тетке. Одно вытекает из другого, будто то, что ехал дядька, как-то связано с опекой тетки.

Едва увидя стоявшую на перроне взволнованную маму,

А может написать - завидев? Лучше звучит, чем - увидя.

И перед ними, нелепо вильнув в сторону, в фонарный столб въехал грузовик...

Вот это хорошо бы сделать поподробней. Описать аварию. Это же такое событие, а у вас совсем обыденно, будто заяц пробежал.

Иван вечерами на-пролет слушал «Алису», «Зоопарк», «ДДТ» и, конечно, «Кино».

Во! Я его вообще зауважал! Обожаю эти групы!

Читаю с удовольствием. Теперь отдаленно напоминает "Омен" и тем не менее, все по другому. Думаю, Иван станет колдуном.

[Гость_Monk_*]

А может написать - за несколько метров? А то эта точность - пять метров, - выглядит странно. Будто кто-то измерял.

Ну, быть может...

Читаю с удовольствием. Теперь отдаленно напоминает "Омен" и тем не менее, все по другому. Думаю, Иван станет колдуном.

Хм... В какой-то мере, наверно...
Спасибо за комментарии. Вечером выложу еще главу.

[Касторка]

Мне показалось затянутым про детство. Куски с библиотекой и бои с мальчишками можно и урезать.
Не совсем понятно про бабушку. Она отказалась от внука? Или они просто решили держать ребенка подальше от того леса?
Согласна с Сочинителем, не совсем понятно, что ворон их спас в аварии. Точнее, понятно, но как-то невнятно.

[Гость_Monk_*]

Мне показалось затянутым про детство.

То есть вы тоже предлагаете строить роман на камбэках?
Вообще, поймите, начало истории случилось в детстве, этому уделяется всего пара глав. Включая отрочество. Можно урезать все, но я хотел, чтобы у читателя сложилось правильное впечатление об опеке его воронами и некоей потусторонней силы...
Можно написать: он чувствовал, что вороны преследовали его пять (десять) лет. И все. Но - будет ли это интересно?

Куски с библиотекой и бои с мальчишками можно и урезать.

Если бы вы были редактором, возможно, я бы прислушался. Но не без боя. А вообще, библиотека, на мой взгляд, органична и на месте. Эта сцена показывает, что герой хочет разобраться во всем этом, его характер. А вы предлагаете убрать. Не согласен.

Или они просто решили держать ребенка подальше от того леса?

Ну, конечно. Отказаться от внука - это вы загнули.

Согласна с Сочинителем, не совсем понятно, что ворон их спас в аварии. Точнее, понятно, но как-то невнятно.

Именно такое впечатление и должно создаваться. Я не хочу раскрывать карты раньше времени. Пусть читатель сам гадает, случайно это произошло или нет. Вот так. Все это - звоночки и цепочки...

[Касторка]

А вы предлагаете убрать

Я предложила урезать, а не убрать. А всё же с бабушкой как-то нехорошо получилось. Лично у меня остался неприятный осадок.

[Лилэнд Гонт]

Мне показалось затянутым про детство.

Соглашусь.

урезать

"Убивай любимых" (с) Кинг

[Гость_Monk_*]

Я предложила урезать, а не убрать.

Жестокая вы!

А всё же с бабушкой как-то нехорошо получилось. Лично у меня остался неприятный осадок.

Мне лично непонятно, почему у вас такие ассоциации...

Соглашусь.

С некоторыми друзьями детства Иван еще встретится в будущем, и я описывал их характеры. Мне показалось это необходимым для лучшего понимания последующих событий.
Что ж, если все читатели хором скажут, что начало плохое, буду думать, как исправить. С другой стороны, не надеюсь на издание, поэтому и переделывать нет смысла.
В общем, время и комменты покажут.

[Лилэнд Гонт]

начало плохое

Я так не считаю. Оно не плохое.
Но требует небольшого рестайлинга.
Но вот помните вы про Кинга сказали, что у него есть такие моменты где много воды ни о чем.
В общем, здесь, в начале есть такое.

Это чисто мое мнение, конечно, но я бы сразу перешел к движухе, и по мере развития сюжета выдавал бы какую-нить другую информацию, расскрывал бы характеры. Ну да, во флэшбэках, естесно.

[Гость_Monk_*]

Но вот помните вы про Кинга сказали, что у него есть такие моменты где много воды ни о чем. В общем, здесь, в начале есть такое.

Вот и Кинг, наверное, считает, что у него нет воды. Или ему уже все прощается.

Ну да, во флэшбэках, естесно.

Я вот их не люблю. Очень. Ни писать, ни читать, тем более смотреть. Можете считать меня негибким, как дерево но я люблю прямое повествование, от сих и до сих. Последовательно.
Видите ли, у меня описывается жизнь человека. Логично начать с начала, не так ли? Или вам финальную сцену сразу надо, а потом - флэшбеки, флешбеки, флешбеки... И то, что с ним произошло, имеет корни в его детстве. Поэтому я и начал с детства. По мне, так это органично, хоть и в ущерб экшену (хотя это и не боевик).
Короче, мне крайне любопытно, что вы скажете к середине романа. Предвижу, что предложат сократить до повести.

[silverrat]

Вот и Кинг, наверное, считает, что у него нет воды. Или ему уже все прощается.

Я вот их не люблю. Очень. Ни писать, ни читать, тем более смотреть. Можете считать меня негибким, как дерево но я люблю прямое повествование, от сих и до сих. Последовательно.
Видите ли, у меня описывается жизнь человека. Логично начать с начала, не так ли? Или вам финальную сцену сразу надо, а потом - флэшбеки, флешбеки, флешбеки... И то, что с ним произошло, имеет корни в его детстве. Поэтому я и начал с детства. По мне, так это органично, хоть и в ущерб экшену (хотя это и не боевик).
Короче, мне крайне любопытно, что вы скажете к середине романа. Предвижу, что предложат сократить до повести.

А люблю флэшбеки. Их можно сделать короткими и сделать на них акцент - связь с теми событиями, о которых в основном идет речь в романе. Безусловно, злоупотреблять ими не нужно. Но там, мне кажется, динамичней.

А я ваш роман и если буду читать, то в ворде. Неудобно очень читать с форума. Длинные предложения, глаз не фокусируется.

— У-у, свинина ходячая! — хотелось отвесить борову пинка за бабушку. Впрочем, Иван догадывался: рано или поздно хряка забьют на мясо, и жалел глупое беззащитное животное.

Так и знала, что вы не знаете разницы между хряком и боровом.
Хряк - это самЭц свиньи. А боров - это кастрированный самЭц. Хряков кастрируют, чтобы они быстрее вес набирали.
А почему именно на мясо? На мясо могут забить корову, потому что она еще и молоко дает. А свинью все равно забивают на мясо и сало.

[Гость_Monk_*]

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем.
И я курю, а ты конфетки ешь.
И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдем в кино».
А я тебя зову в кабак, конечно…
В.Цой

Ивану нравилась девчонка из параллельной группы — Наташа. Иван не решался подойти к Наташке и заговорить, и лишь издалека с гремучей смесью за-висти и ревности наблюдал, как с ней заигрывали другие парни...
Однажды он встретил Наташу на улице, недалеко от дома. Она стояла и рассматривала киноафишу. Конечно же, он не прошел мимо.
— Привет. Что ты тут делаешь? — спросил Иван. Наташа обернулась, в ее глазах вспыхнули удивительные, завораживающие огоньки:
— Привет, Ваня. Гуляю.
— А-а... с тобой можно погулять? — спросил Иван. Вопрос прозвучал довольно глупо, Иван понял это и покраснел. Наташа улыбнулась:
— Конечно, можно. Куда пойдем?
— Не знаю, — растерялся Иван. Он посмотрел на афишу. — Может, в кино сходим? Только денег у меня с собой нет. Домой надо зайти.
— А ты где живешь?
— Да вот здесь, рядом, за углом!
— Тогда пошли! — запросто сказала Наташка.
Иван был несказанно рад. Мало того, что он встретился с Наташей наедине, так она еще и согласилась зайти к нему домой! Пока они поднимались по лестнице, Иван не отводил глаз от аппетитной Наташиной попки, и в голове мелькали эротические картинки. Как хорошо, что мать неделю живет у сестры! Мамина сестра часто болела, и мама оставалась у нее, тем более что работала неподалеку.
Дома нашлась початая бутылка вина, и вскоре Иван болтал с Наташкой на равных, неожиданно обнаружив, что по интеллекту и начитанности превосходит предмет страсти на два-три порядка. Зато Наташка была веселой, непосредственной и немного вульгарной — но это лишь больше распаляло Ивана. Он показывал какие-то книги, она, рассматривая обложки, касалась его бедром или полной грудью, и сердце прыгало от восторга. Иван рассказывал веселые истории из жизни великих, Наташка — похабные анекдоты, лукаво стреляя накрашенными глазками. Он пил вино осторожно, она выпила бокал быстро и, дымя сигаретой, предложила ему сбегать и купить еще бутылочку. Про кино не напоминала, чему Иван был только рад. Зачем им это кино?
— Слушай, а почему тебя «Меченым» зовут? — вдруг спросила она. — Говорят, у тебя след какой-то на груди?
Иван замялся. Ладно, если девушка просит...
— Могу показать, — наконец, сказал он.
Иван расстегнул рубашку и открыл Наташе черный знак на коже под соском.
— Ни фига себе! — проговорила она, рассматривая след птичьей лапы. — Круто. Это татуировка такая?
— Нет.
— Тогда что? — разочарованно произнесла Наташа.
— Родимое пятно, — проговорил Иван и тут же пожалел, что не соврал. Татуировка бы ей понравилась!
— Странное какое-то пятно, — сказала Наташка. Она протянула палец и медленно провела по черному следу. Сердце Ивана забилось сильнее.
— Странное, — согласился он, ожидая продолжения. Но продолжения не последовало. Утолив любопытство, Наташка быстро забыла о пятне и через минуту увлеченно болтала о чем-то другом.
За окном стемнело и, когда Иван надеялся, что Наташка без лишних уговоров останется на ночь, девушка изъявила желание идти домой.
— Почему? — разочарованно протянул Иван. — Давай еще посидим.
— Не могу, Ваня, — ответила Наташка, — мне позарез домой надо! Проводишь?
— Конечно, провожу.
Разгоряченный от вина и несбывшихся желаний, Иван вышел из дома, жадно вдыхая прохладный осенний воздух. Наташка вышла следом и закурила. Они двинулись темными дворами и вышли на Литейный. Желтые огни фонарей освещали мокрый от прошедшего дождя асфальт, отражаясь блестящими размытыми полосами.
— Где ты живешь? — спросил Иван.
— На Лиговке, — выдохнув дым, сказала Наташка. - Тут близко.
— Понятно.
Они прошли до Невского проспекта и повернули налево. Невский был пуст, редкие прохожие проходили мимо них, неясными тенями отражаясь в стеклах немытых витрин.
Не доходя до Московского вокзала, Наташа свернула направо на улицу, на которой Иван никогда не был. Звуки шагов поглощал ковер из мокрых листьев, и Иван подумал, что такого чудного вечера у него не было никогда.
— Вот моя улица, — сказала она. — А вон там мой дом.
— Может, еще погуляем? — предложил он. Наташа сложили губы бантиком, раздумывая над ответом. Потом улыбнулась:
— Ладно, подожди здесь, я схожу домой и попробую отпроситься. Окей?
— Хорошо, — ответил Иван, и лишь когда она ушла, скрывшись в черноте дворовой арки, подумал: «А если не отпустят? Так и буду здесь стоять?»
Он стоял и ждал, поглядывая на часы. Скоро полчаса, как ушла. Ну, может быть, что-то случилось? Его внимание привлекли звуки из соседней подворотни. Бренчала гитара, и доносились голоса подвыпивших парней. Наташка все не появлялась. Зато из подворотни вынырнули двое. Парни подошли к нему.
— Ты чего тут делаешь? — спросил один. Под откровенно враждебным взглядом Ивану стало не по себе. Он понял: они подошли не случайно.
— Стою, — ответил он.
— Нечего тут стоять. Топай отсюда, бегом, понял?
— Мне ждать надо, — твердо сказал Иван.
— Катись, тебе сказано! — начал один, но второй парень прервал его:
— Погоди, пусть гонит червонец — и ждет, сколько хочет!
— Точно! — довольно сказал первый. Он был покрепче Ивана и на полголовы выше, — Слышь, ты, гони червонец!
— Ребята, я девушку жду, — сказал Иван, надеясь, что они поймут. Но они не поняли.
— Какую еще девушку? — спросил второй, заходя сбоку. Сердце Ивана забилось сильнее, адреналин потек по сосудам, обостряя чувства. Он понял, что будет драка, и приготовился.
— Здесь живет, — кивнул Иван на Наташкин дом.
— Ты еще и с нашими девчонками гуляешь! — сказал первый. Они синхронно схватили Ивана за руки и потащили в подворотню. Он понял: если втащат во двор — конец. Судя по мату и хохоту, там сидело еще человек десять...
Иван рванулся и смог освободить руку. Другой парень все еще крепко держал его. Иван сцепился с ним, пытаясь вырваться, и тут же получил по уху. Противник зря времени не терял. Зато Иван освободился от захвата, оттолкнул парня и отскочил. Первый замахал ногами, но Иван спокойно отступал, уворачиваясь от размашистых нелепых ударов. Второй насел с кулаками, и Иван почти без замаха съездил ему по губе. Парень охнул и отступил, потом полез в карман. В руке его что-то блеснуло.
— Пацаны, давай сюда! — крикнул первый. Гитара затихла. Послышался топот множества ног.
Сжимая кулаки, Иван стоял в темноте. Сейчас его в лучшем случае размажут по асфальту, а в худшем... Хотелось бежать. Но бежать он не мог. Не мог. Ведь здесь живет Наташа! Если в училище узнают, что он бежал... Если узнает Наташа...
Шелест крыльев нарастающей волной возник за спиной Ивана. Он не успел обернуться, как темноту вспороли острые когти и клювы. Иван понял, кто это, и замер, глядя, как стая пролетает сквозь арку, сбивая с ног вопящих от ужаса пар-ней.
Через минуту стало тихо. Вороны исчезли, будто и не было. Лишь несколько тел недвижно лежали на асфальте. Гопники разбежались. Иван расслышал чей-то жалобный стон, но не подошел. Ему не было их жаль. Что бы они сделали с ним, если б не вороны?
Он повернулся и вышел на улицу, на свет. Кончики пальцев дрожали. Ему стало жарко, и Ваня расстегнул куртку. Наташа так и не появилась. Ясно, что и не появится. Он посмотрел наверх, пытаясь найти на карнизах и деревьях крылатых спасителей, но не увидел ни одного. Хватит. Надо идти домой.
Иван шел — и не видел дороги, дома сами расступались, пропуская его вперед, а люди смутными призраками скользили в сумраке электрической ночи. Перед глазами вилась черная стая, возникшая ниоткуда, налетала, задевая крыльями одежду и волосы... А ведь они могут и убить! Иван представил огромную пикирующую птицу с мощным и острым клювом — и вздрогнул. А сегодня был не один ворон, целая стая! И откуда она взялась? Сейчас ему стало немного жаль этих парней. Но жалость ушла, уступая пронзающей мозг мысли: что же, они всегда рядом и охраняют его?! А может... Иван остановился. Вот бы управлять ими! Не такое уж это чудо, если подумать над тем, что произошло. Он захохотал, пугая поздних прохожих. Я - повелитель ворон! Смешно-то как!
Но было не смешно, а страшно. Когда Иван пришел домой и лег в постель, то не мог уснуть. В ушах стоял звук хлопающих крыльев, слышались полные ужаса крики. Лишь иногда их глушили проносившиеся под окнами машины. Иван закрывал глаза - и видел стаю, клюющую разбегавшихся людей. Открывал - и отблески качавшихся фонарей бросали зловещие тени на стены и потолок...

Яркое солнечное утро разогнало ночную хмарь, и Иван пошел в училище в приподнятом настроении, представляя, как запросто станет болтать с Наташкой, да и с другими девчонками. Теперь все будет гораздо проще! Но Наташка встретила холодно, поздоровалась, но снисходительно, словно не он провожал ее вчера до дома. А подружки хихикали, глядя на Ивана. Он приуныл, а на уроке бросал на Наташу долгие вопрошающие взгляды, но та отворачивалась. Подойти и спросить, в чем дело, в присутствии девчонок Иван не решался. А подловить Наташку одну не удавалось. Как ни было больно признать, Иван понял: ни дружбы, ни чего-то большего у них не будет...
Впрочем, приближался конец года, и классный руководитель настойчиво требовал от Ивана поднажать ради хороших оценок в дипломе. Ваня взялся за учебники, и девчонки отошли на второй план.
Его коммуналка разрослась: вместо Натальи Сергеевны, умершей от рака горла, в комнату въехала целая семья. Плотный жизнерадостный мужик и его жена, высокая и худая, всегда носившая пышные и мало идущие ей прически, быстро отвоевали хорошее место на кухне, подвинув старожилов, и мама сказала:
— Шустрые.
Похоже, они ей не понравились. Иван познакомился с мужиком — его звали Михаил Николаевич, или просто дядя Миша, а его жену Мария. Она требовала, чтобы Иван звал ее только так, на равных, без всяких там «теть». Первое время он смущался, она была едва ли старше матери, но потом привык.
Мужик оказался хозяйственным. Мигом отремонтировал протекавший бачок и укрепил разболтавшийся цоколь под лампочку в коридоре. В конце концов, маме он понравился, а вот с Марией, чересчур вольготно чувствовавшей себя в местах общего пользования, она ссорилась не раз.
— Не обращай внимания, — говорил дядя Миша, когда Мария затевала на кухне очередные разборки, и под руку уводил парня в коридор. — Что б ты понимал в семейной жизни!
Закончив учебный год, Иван решил наведаться к бабушке в Подгородское. Уж очень интересно, как поживают друзья, которых не видел несколько лет. Какими они стали? Иван переписывался с Андрюхой, но чего там напишешь в письме? В сто раз лучше встретиться! Иван упрашивал мать, упирая на то, что он уже взрослый и не станет делать глупостей.
Мама сопротивлялась недолго, махнула рукой и дала денег на дорогу. Во-обще-то Иван мог купить билет и на стипендию, но решил сэкономить: кто знает, какие там будут расходы.
Конечно, он не забыл про Воронову Гать и, садясь в поезд, дал зарок ни в коем случае не ходить на болота. Знакомые станции пролетали одна за другой, Иван читал книгу и думал, что в следующий раз приехать к бабушке не сможет. Оставался последний год учебы, за ним далекой тревожной громадой поднимался призрак советской армии. Через год призрак станет реальностью, от которой не скрыться и не убежать. Знакомые по двору парни, вернувшиеся из армии, рассказывали мало интересного, но предупреждали юнцов, чтобы готовились к жестокой встрече: армия не жаловала слюнтяев. Пожалуй, им и вспомнить-то было нечего, лишь редкие отпуска домой да потасовки, в которых «деды» «учили» молодых или выясняли отношения с "чурками".
Бабушку предупредили телеграммой и, когда Иван приехал в Подгородское, его ждал стол, уставленный всевозможными вкусностями.
— Худой-то какой стал, — приговаривала изрядно поседевшая бабушка. Морщин на ее лице прибавилось вдвое, но для Ивана бабушка осталась прежней, любимой и заботливой.
Он наворачивал поджаристые до золотистой корочки картофельные галушки со шкварками, потом перешел на вареники с малиной и, наконец, устало откинулся на спинку стула: да, дома так не поешь!
— Что ж ты в этом Питере кушаешь? Впроголодь, наверно, живешь! — укоряла бабушка, подливая Ивану деревенского молочка. — На вот, попей.
— Не могу я больше!
— Пей, Ваня, в вашем Питере такого молока не найдешь.
И Иван пил, чувствуя на себе добрый взгляд бабушки.
Наевшись и отдохнув, Иван ринулся по друзьям. Но его ждало разочарование. Димка уехал в Брест поступать в строительный институт, Андрей почти на все лето умотал в стройотряд убирать помидоры куда-то под Астрахань. Вот невезуха! И что он здесь будет делать один?
Вечером он лег спать, и бабушка, склонившись над ним, погладила по голове, как пять лет назад, и спросила:
— Ваня, а пятно твое... не болит?
— Нет.
— Слава Богу! — облегченно сказала бабушка. — Дай-то Бог, чтобы...
Она не договорила и ушла в соседнюю комнату, на секунду остановившись в дверях:
— Спи, внучек.
Иван помнил, как расстроилась бабушка после того случая на болотах, и подумал: неужели до сих пор не забыла? Он видел, что не забыла, и слова бабушки наполнили его необъяснимой тревогой. Тогда он и увидел свой первый сон...
Он снова тонул.
— Спасите! Тоха-а! — кричал он, но было тихо, и даже пузыри болотного газа поднимались из бездны бесшумно и величаво. — Помогите же, кто-нибудь!
Мальчик услышал хлопанье крыльев и с надеждой поднял вверх голову. Они! Они вытащат его! Но вверху никого не было, лишь серое равнодушное небо. Но крылья хлопали громче. Мальчик опустил голову и посмотрел под ноги: вместо темной болотной жижи он увидел прозрачную воду и свои ноги, болтавшиеся в облаках. И черную тень, распростершую крылья. Огромный ворон схватил его за ноги и потянул. Но не вверх, а вниз. Иван забарахтался, пытаясь удержаться на плаву, но сила ворона была неодолимой, и Иван захлебнулся... И проснулся, глядя в потолок круглыми от ужаса глазами. Этот сон он увидит еще не раз.
Иван приподнялся на кровати и посмотрел в окно: занавески задернуты, но на цветастой материи играют солнечные зайчики, прорываясь через листву посаженной под окном яблони. Уже утро. Он встал и, прогоняя остатки кошмара, постарался думать о предстоящем дне. Что он будет делать здесь без друзей? Зря, что ли, приехал? Он почти взрослый, и походы на речку не настолько интересуют его.
Позавтракав варениками с горячим чаем, Иван выскочил на улицу и не торопясь прошелся по деревне, вспоминая, как здорово было тогда с друзьями до своего внезапного отъезда. Здесь ничего не изменилось, дома остались прежними, лишь где-то обновили крышу или построили новый сарай. Пройдя мимо дома соседей, Иван увидел хозяйку, возившуюся с маленькой девочкой, и поздоровался:
— Здравствуйте!
Соседка не ответила, странно посмотрела и, подхватив ребенка, ушла в дом. Не узнала, наверное. В деревне все всё знают, особенно, если кто-то чужой приехал. Странно, он всегда ладил с ней и хорошо помнил, как она поила измученных жаждой «индейцев» березовым соком.
Он прошелся туда и сюда. Барханы у старого карьера заросли, и теперь совсем не напоминали пустыню. Иван пошел к дому и увидал двух парней. Один из них показался знакомым.
— Антон? — спросил Иван, останавливаясь перед ними. «Тохой» звать уже было несолидно. Парень в футболке и тренировочных штанах с лампасами удивленно воззрился на него:
— Ванька?
— Да, — улыбнулся Иван. Он был рад даже такой встрече.
— Ты чё приехал? — спросил Тоха. Он вырос и раздался в плечах, а волосы остались прежними, рыжеватыми и торчащими в разные стороны, как кусты репейника.
— Друзей повидать. Отдохнуть.
— А-а, — протянул Антон. — Понятно. Так их нет никого. Димка в Бресте, Андрюха тоже уехал.
— Я знаю.
Тоха достал сигарету и прикурил, посматривая на Ивана из-под прищуренных ресниц.
— Чё делать думаешь?
— Не знаю, — честно признался Иван. — Может, в Брест съезжу, погуляю.
— Хм, погулять и здесь можно. В Липовичах в субботу дискотека будет. Пошли, сходим? Если не боишься.
— А чего бояться? — спросил Иван.
— А там подгородских не любят, — ответил Тоха. Он сплюнул сквозь зубы себе под ноги и изучающе взглянул на ленинградца. — Ну, что, пойдешь? Или слабо?
Иван пожал плечами:
— Почему слабо? Да я и не подгородский, — усмехнулся он.
— Если с нами, значит — подгородский, — сказал Тоха.
— Нет проблем, — сказал Иван. Чего ему бояться?
— Ты же боксер, да? — спросил второй парень. Имени его Иван не помнил, да и лица тоже, но видно, парень что-то слышал про ленинградца раньше.
— А что? — врать Иван не хотел, но и развенчивать полезный для себя миф не собирался.
— Ну, блин, тогда все будет пучком! — улыбающийся Тоха протянул Ивану руку. — Давай, в субботу вечером. Мы за тобой зайдем.

[Трэш-кин]

Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем.
И я курю, а ты конфетки ешь.
И светят фонари давно, ты говоришь: «Пойдем в кино».
А я тебя зову в кабак, конечно…
В.Цой

Хватит ли цитат из Цоя на все главы?

— Да вот здесь, рядом, за углом!
— Тогда пошли! — запросто сказала Наташка.

А зачем тут восклицательные знаки?

Дома нашлась початая бутылка вина,

А кино? Они же в кино собирались.

Наташа свернула направо на улицу, на которой Иван никогда не был

Много "на..." Наташа, Направо, На улицу, На которой...

Ага, прочитал. Весь эпизод с девушкой, он в общем-то был ни о чем. Он с ней общался, выяснил какая она, вином поил, и этот эпизод ни к чему не привел. Парни, которые на него напали? С тем же успехом они могли напасть просто так, когда он из магазина возвращался. Просто вы познакомили нас с героиней, которая вообще роли не играет. А в остальном все понравилось. Хотя эпизод с хулюганами из подворотни - это немного шаблонно. Это уже и в фильмах было и в книгах. То что вороны спасли - это да, хорошо, оригинальность скрашивает шаблонность.

[Касторка]

Просто вы познакомили нас с героиней, которая вообще роли не играет.

Ну мы пока не знаем этого. Может она потом станет его женой

[Лилэнд Гонт]

не так ли?

Несомненно.
Я всегда говорю словами одного товарища с ТВ:
"Никогда не слушайте критиков" (с)

[Лилэнд Гонт]

флэшбеки. Их можно сделать короткими и сделать на них акцент - связь с теми событиями, о которых в основном идет речь в романе. Безусловно, злоупотреблять ими не нужно.

Вот на все 200% согласен с этим.

[Гость_Monk_*]

Хватит ли цитат из Цоя на все главы?

Их хватит на все главы всех моих книг и на каждый рассказ, уверяю. Цой - гений, я это не раз утверждал.

А кино? Они же в кино собирались.

Просто вы познакомили нас с героиней, которая вообще роли не играет.

Первая влюбленность... Но, в принципе, да, роли особой не играет. Но книг без проходных персонажей не бывает, особенно, если это роман, охватывающий целую жизнь.

Хотя эпизод с хулюганами из подворотни - это немного шаблонно.

Эпизод случился со мной лично, один в один.

Так и знала, что вы не знаете разницы между хряком и боровом.

Рад, что вы это знаете. Я, кстати, тоже в курсе, просто не заметил ошибки.
Спасибо всем за комменты. Продолжение - вечером.

[Касторка]

Продолжение - вечером.

Какой ты все-таки мерзкий, гадкий и противный (С) Я читаю днем, а из-за вас приходится теперь по ночам

[Гость_Monk_*]

Днем я на работе, и физически не могу ничего выложить. Только вечером.

[Касторка]

Мне лично непонятно, почему у вас такие ассоциации

Напомню: речь про бабушку.

Я хочу объяснить, что оставило осадок. Уж больно она быстро его спровадила. Если добавить буквально пару штрихов, то все станет более логично и мягче. Например: при прощании бабушка обнимала и целовала мальчика, словно маленького, при это тихонько приговаривая что-то типа: так будет лучше... от грех подальше...
Словом, показать, что она не брезгует внуком (а именно так мне и показалось), а делает для его блага.

Но это чисто моё, бабское видение

[Гость_Monk_*]

Два будних дня проползали медленно и скучно. Иван ел, читал, гулял по лесу, не заходя слишком далеко, искупался в Жабинке. Одному было невесело, и он дожидался предстоящей дискотеки с радостью и нетерпением. Интересно, какую музыку они крутят?
Тоха подъехал на старом мотоцикле с коляской, издающем трескучий грохот на всю округу. В коляске сидел его приятель. Иван выскочил на улицу и подошел к ним.
— Садись, — мотнул головой на заднее сиденье Тоха. Он был без шлема, в обыкновенной рубашке с закатанными по локоть рукавами и в брюках, из-под которых торчали белые кеды. «Они так все на дискотеки ходят? — удивился Иван, заметив, что Тохин приятель выглядел почти так же. Иван надел лучшую футболку с рисунком и модные индийские джинсы, купленные за три стипендии. Кроссовки одевать не стал, остановив выбор на туфлях. Хорошо, что на мотоцикле - туфли не запачкаются. Он сел позади Антона, тот дал газу, и ржавый железный конь рванулся по направлению к шоссе.
Ехали не слишком долго, а может, просто очень быстро. Понемногу темнело, и в Липовичи въехали с включенным фонарем. Местный клуб был довольно большим отдельно стоящим зданием, и Иван поразился мелькавшей в окнах светомузыке: прогресс, однако. Он ожидал худшего в этой глуши. Антон заглушил мотор, и они вместе поднялись по крыльцу к входу. Курившие на свежем воздухе местные проводили их оценивающими взглядами, и Иван старался выглядеть уверенно.
Через открывшуюся дверь на них обрушились ритмы популярного западно-германского дуэта. Иван улыбнулся: немного устарело, но для танцев в самый раз.
Зал был просторным. В углах стояли огромные динамики, и маленькие панели светомузыки перемигивались, бросая на танцующих разноцветные блики. Барной стойки не было, но имелся буфет, огороженный светящимися в полумраке холодильниками. Табачный дым плавал и струился меж танцевавшими парами, рассеянными облаками поднимаясь к облупившемуся белому потолку.
— Гуляем! — объявил Тоха и двинулся к буфету. Иван решил следовать за ним, ощущая себя не слишком уютно. В Питере он был таким, как и все, не слишком выделяясь, и его это устраивало. Здесь же на него смотрели, и Иван подумал, что выглядит, как белая ворона. Черт! Вот только о воронах здесь думать не хватало!
Девчонки были ничего, симпатичные, и одевались получше местных кавалеров. Ивану приглянулись некоторые, и он почувствовал, что может иметь успех. Ведь ленинградцы, наверно, не часто тут появлялись.
Тоха занял пустой столик, сел, и Иван заметил, как приятель что-то достал из кармана и в полутьме под столом провел замысловатую манипуляцию, результатом которой явился стакан с вином. Он протянул его Ивану.
— Пей, угощаю! — крикнул Тоха. Просто разговаривать в клубе было невозможно: музыка могла с успехом глушить рыбу. Иван не стал отказываться и выпил. Надо расслабиться и поймать кураж. Да и товарищи смотрят оценивающе. Значит, вы-пьем спокойно и с достоинством, словно не впервой. Иван быстро осушил стакан и поставил на стол. Следующий стакан залпом заглотил Антонов друган. Его звали Вовкой. Потом приложился и Антон. Пустая бутылка скользнула под стол.
— Айда танцевать! — крикнул Тоха. Они поднялись из-за стола и вонзились в круговорот танцующих. Иван двигался, разглядывая местных девчонок. Одна приглянулась: небольшого роста, задорная и вертлявая, настоящий живчик. Иван танцевал, будто ненароком продвигаясь к ней, стараясь вспомнить наиболее эффектные телодвижения. Она заметила. Еще бы! Иван старался так, что порядком взмок. Он любил танцевать.
Наконец, они встретились. Иван глядел ей в глаза, чувствуя ответный изучающий взгляд. Иван видел, что по части танцев у него здесь мало конкурентов, да и одет он весьма заметно. Он улучил момент и, оказавшись рядом с черноглазой, крикнул:
— Привет, меня Иван зовут! Я из Ленинграда. А тебя как зовут?
— Вера! — крикнула девушка. Она была не прочь познакомиться. Ее подружка, танцевавшая рядом, с интересом прислушивалась.
— Ты правда из Ленинграда?
— А что, не заметно? — спросил Иван.
— Заметно, — согласилась она.
Тут музыка стихла, и через паузу зазвучала снова, на этот раз уже медленная.
— Кавалеры приглашают дам! — объявил Иван и протянул Вере руку. Рука была благосклонно принята, и через секунду он обнимал ее за талию, слившись в медленном танце. Потом был еще один танец, потом еще... Иван хорошо чувствовал ход времени, но сейчас было плевать, который час. Он смотрел в глаза девушке, и время тонуло в них. Они говорили о пустяках, о жизни, Иван чувствовал, что нравится ей, и млел от этого ощущения. Кружась по залу, Иван заметил компанию, не слишком приветливо глядевшую на него. Ладно, он ведь с друзьями! Но Антон и Вовка куда-то пропали. Наверно, вышли покурить, подумал он. Ерунда, мало ли кто как смотрит... Иван дотанцевал и улыбнулся Вере, и в тот же момент почувствовал толчок в бок. Эти самые парни...
— Слышь, ты, выйдем, покурим! — сказал один.
— А я не курю, — ответил Иван.
— А мне по хрену, куришь ты или нет! Выходи! — угрожающе произнес парень. Иван заметил, что местный порядком набрался, и понял, что просто так не уйти. Неприятный холодок разлился по животу, но Иван старался выглядеть уверенно. Поговорить хотят? Поговорим.
— Ребята, не надо! — вступилась Вера, но один из парней отодвинул ее в сторону:
— Не лезь, Верка!
— Я отцу пожалуюсь!
— Иди, жалуйся!
Идя к выходу, Иван вертел головой, пытаясь найти приятелей, но те словно сквозь землю провалились. Выйдя на крыльцо, Иван увидел, что Тохин мотоцикл исчез. Козлы! Смотались, и теперь он один. Сзади слегка подталкивали, показывая дорогу, пока все не зашли за здание клуба и не остановились между сараями.
— Кто ты такой? Чего ты тут выделываешься? — подступил к Ивану один. Он был постарше остальных, может, даже отслужил в армии.
— Кто выделывается? — как можно спокойнее ответил Иван. — Я пришел танцевать. А вы?
— И мы! — не ожидавший такого поворота, ответил парень.
— Тогда в чем дело? Пойдем танцевать, — предложил Иван, улыбаясь. Один из местных усмехнулся, оценив изящный поворот. Но остальные не были настроены на шутки.
— Откуда ты такой борзый?
— Из Ленинграда, — честно ответил Иван.
— Тебе там баб мало? — надвинулся заводила. — К нам приехал?
Они ждали любой неосторожной фразы. Прижатый к стене сарая, Иван вдруг понял, что чувствуют звери, которым некуда бежать. Отчаяние и ярость. И страх ушел.
— Идите в жопу! — громко объявил он. — Всем понятно?
— Чего ты сказал? — обомлел заводила.
— Сурдус абсурдус! — сказал Иван. — Понял, придурок?
Парень без лишних слов ударил, но Иван уклонился, и кулак заводилы врезался в бревенчатую стену сарая. Парень охнул, схватившись за руку, а Иван ловко толкнул его на второго нападавшего, но упустил из виду третьего, с размаху заехавшему Ивану по скуле. Рот наполнился кровью. Иван вспыхнул. В училище он почти не дрался, но хорошо помнил приемы уличных драк, показанные приятелем Кирюхой. Не решаясь бить в лицо, Иван изо всех сил пнул нападавшего по голени, а потом и по второй. Согнувшегося человека можно добить ударом колена в лицо, но Иван замешкался, внезапно увидев ворона, планировавшего над ними, словно сгусток тьмы на покрытом звездами небе. Иван так удивился, что среагировать не успел, и мощный удар в грудь выбил землю из-под ног. Опрокинувшись на спину, Иван не испугался, а смотрел, как ворон деловито уселся на крышу сарая. И тут Иван почувствовал, что птица ждет приказа, но не знал, что можно приказать огромной птице. Напасть на обидчиков? Он представил, как страшен удар мощного клюва и острых когтей, и содрогнулся. Нет, никогда он не прикажет такого! И вообще, все это лишь кажется!
Иван глядел на ворона, а тот повернул крупную голову, застыв на углу крыши как странный, диковинный «конёк».
— Атас, пацаны! — крикнул кто-то. Парни насторожились, а потом вмиг рассыпались по темным закоулкам. Иван услышал шаги. Из-за сарая показался огромный человечище в одних штанах и босиком. У него была широченная волосатая грудь и длинные мускулистые руки. Он подошел к Ивану и остановился. Иван поднялся на ноги.
— Тебя, что ли, били? — спросил он. Голос мужика был под стать росту: басовитый и низкий, он невольно внушал уважение.
— Меня, — пожав плечами, ответил Иван. — Да ничего, все нормально.
Великан поглядел сверху вниз и сказал:
— Разбежались?
— Ага.
— Ты откуда? — спросил мужик. Внезапно Иван разглядел, что штаны верзилы с лампасами. Милиционер, подумал Иван.
— Из Ленинграда.
— Чего ты здесь делаешь? — продолжал допрос мужик.
— На танцы приехал.
— Что, в Питере танцевать негде?
— Есть где, — смутился Иван. И он туда же! Потанцевать уже нельзя!
— Где живешь?
— В Подгородском, у бабушки.
— Понятно, — вздохнул человек. — Вот что я тебе скажу, ленинградец. Верке в институт поступать надо. А ты приехал и уехал, проблем еще не хватало. Короче, езжай в свое Подгородское, и больше чтобы я тебя здесь не видел! Понятно говорю?
«Так он ее отец! — понял Иван. — Это она, наверно, его позвала! А Вера совсем маленькая».
— Понятно, — улыбаясь, ответил Иван. С великанами лучше не спорить. Тем более, если он милиционер. «Тоже мне, Дядя Степа!» — улыбаясь, подумал он.
— Свободен, — сказал человечище, и Иван пошел к клубу.
Танцы уже закончились, и ему пришлось идти до Подгородского пешком. Иван шел больше часа, но отчего-то не раздражался, а радовался, всей грудью вдыхая ночную прохладу. Он молодец! Ведь мог испугаться, и бежать по этой до-роге, как заяц, а сейчас идет, как человек! Иван гордо шагал, и сам не мог понять, что стало причиной неожиданной смелости. Почему, пусть на краткий миг, он почувствовал себя непобедимым, так, как будто был не один, а за спиной стояло целое войско...
Он припомнил черную птицу, смотревшую на него, эйфория вмиг прошла, и встречный ветер показался не прохладным, а ледяным. И лес, стоявший вдоль дороги, вдруг сдвинулся и задышал тревогой. «Почему он прилетел? — думал Иван, невольно выбравшись с обочины на асфальт, подальше от пугающего леса. — Вернее, почему они всегда рядом, когда... что-то случается?»

Бабушка ждала его, не гася свет.
— Господи, я уж думала, заплутал где! — запричитала она, и Иван понуро молчал. Ему было стыдно, что заставил ее волноваться и ждать почти полночи. Чтобы не расстраивать бабушку, пришлось пообещать, что никогда больше и никуда он не уйдет ночью.
— А Антон где был? Почему не привез тебя? — спросила она вдруг.
— Ему надо было срочно уехать, — соврал Иван, — а я сказал ему, что сам добе-русь.
«И зачем я выгораживаю его? — думал он. — Ну, Тоха, погоди!»
Следующий день Иван провел в деревне, бесцельно шляясь по улицам. Вер-нее, не совсем бесцельно. Хотелось встретить Тоху или Вовку и поговорить по душам. Предатели. Бросили, как последние трусы. А может, специально так сделали? Но зачем?
Но Тоха не появлялся. Как будто сгинул где, и скука вновь захватила Ивана. Он два раза сходил в лес за грибами, не особо отдаляясь от деревни, чтобы не заплутать, поплавал на лодке, выпрошенной у соседа, потом из Бреста приехал Димка, и Иван прилип к старому другу, только что сдавшему экзамены в медицинский институт.
Днем у Димки были дела, а вечерами говорили о многом. Ивана волновала армия, а Димка хвастался, что в медицинском тьма девчонок, а парней мало, так что перспективы у него самые радужные. Говорили о музыке и кино, и Иван удивлялся, что на краешке огромной страны люди в курсе последних событий отечественной и западной музыки, и подчас знают даже больше ленинградца. Димка рас-крыл Ивану секрет: оказалось, лучом света были польские телеканалы, которые смотрела вся молодежь. Расположенные вдоль границы специальные установки глушили телевизионные сигналы, но когда до Польши подать рукой, это было бес-полезно. Иван с изумлением узнал, что «Пет шоп бойз» — «голубые», а «Модерн Токинг» — совсем не «голубые», и много чего другого. Димка мало изменился: та-кой же энергичный, живой, и коричневокожий, словно постоянно загорал. Иван спросил про Тоху, Димка поморщился и сообщил, что Антон едва не загремел по статье за хулиганство, родители чудом отмазали. Раздолбай, одним словом. Иван рассказал, как они ездили в Липовичи, а Дима усмехнулся и проговорил, что это на Тоху похоже.
— Слушай, Ваня, а пятно твое... как? — неожиданно спросил Дима.
— Никак, — ответил Иван. Этот вопрос был неприятен, но на старого друга не следовало обижаться.
— Представляешь, я знакомым ребятам в медицинском рассказывал про тебя, так никто не поверил.
— Понятно.
— И тут ты приезжаешь... Слушай, а ты к врачам не ходил, не спрашивал, что это такое?
— Конечно, ходил, вернее, мама меня водила, — сказал Иван.
— И что? — похоже, Димку это здорово интересовало.
— Ничего. Врачи сказали, что это — обычное родимое пятно. И что беспокоиться не о чем. Я и не беспокоюсь.
— А я часто думал о твоем пятне, — признался Димка.
— Почему это? — удивился Иван. Разве Димке не все равно?
— Как тебе сказать... Наверно, в детстве это было самым большим впечатлением. Потому и запомнилось. Кстати, помнишь, тебя в Жабинку возили, к бабке?
— Помню.
— Она, кстати, ведьма была, — сказал Дима.
— Да ну? — удивился Иван. Он хорошо помнил тот день и странную бабку, осматривавшую его пятно, но никогда бы не подумал, что она ведьма.
— Не веришь? А вот мне мать рассказывала, как она помогала людям. Когда болели, или от порчи заговаривала. Она многим помогала. Может, потому я и пошел в медицинский? — усмехнулся Димка. — Это ведь тоже медицина, только народная. И иногда, кстати, помогает лучше.
— Ну и шел бы к ней учеником! — засмеялся Иван. — Колдуном бы стал.
— Может, и пошел бы! — захохотал Димон. — Только она диплома не дает!
Смех снял напряжение.
— Так она до сих пор лечит? — спросил Иван.
— Не знаю, померла, наверно, уже. Старая же была. А помнишь, я тогда говорил тебе, что ты проклят...
— Помню, — воспоминание было не из приятных, но коль зашел такой разговор, Иван решил выяснить кое-что.
— И что? Что-нибудь чувствуешь? — спросил Дима. — Как живется?
— Нормально, Дима. Все у меня в порядке. Слушай, Димыч, вот ты медик, скажи: ты сам-то веришь в проклятия?
Димка вздохнул. Потом взглянул на Ивана:
— Это я узнал от своей бабки. А она — от твоей. И знаешь, что мне бабка сказала?
— Что?
— Чтобы я больше с тобой не водился. Потому что ты проклят, и в тебе зло.
В комнате стало тихо.
— Это же суеверие какое-то! — воскликнул Иван. — Фигня полная! И ты бы не стал со мной дружить?
— Не знаю, — честно сказал Димка. — Я же маленький был. Заставили бы, наверное, запугали...
— А сейчас?
— Ну, раз ты не умер до сих пор, значит, никакого проклятья и нет! — улыбнувшись, заключил будущий студент. — Ты уж извини, Ваня, вижу, ты не рад этому разговору...
— Если видишь, чего спрашиваешь? — вскинулся Иван, но потом остыл. — Да ладно...
Разговор скомкался. Вскоре Иван попрощался и пошел домой, решив назавтра же вернуться в Питер. С Димкой он пообщался, Андрюха приедет нескоро, а дома он найдет, чем заняться. Хватит, нагулялся!
Бабушка удивилась, проведав, что внук засобирался домой.
— Ты что, Ванюша? Чего так скоро? Остался бы еще хоть немного, вон, ягоды скоро пойдут. Да и сарайчик, я думала, поможешь починить.
— Сарайчик починю, — серьезно сказал Иван, — и поеду!
На следующий же день Иван вместе с Димкой занялся сараем: приладили покосившуюся дверь, залатали крышу. Сарай пустовал: кабанчика уже не было.
Больше друг о пятне не заговаривал, но Иван решил, что обязательно рас-спросит бабушку о колдунье. И вечером, перед сном, он пошел на кухню. Бабушка как всегда, что-то делала. Казалось, она не знает покоя, постоянно в делах, и Иван удивлялся: где она только их находит? Только потом он понял: она же со-всем одна и помочь ей некому. Все хозяйство на ней, а деревенское хозяйство с городским не сравнить.
— Бабуль.
— Чего? — она повернулась. Ее глаза были удивительно живые, несмотря на многочисленные морщинки вокруг них, а руки, сжимавшие нож, покрывали синие бугры вен. А на старых фотографиях она была такой красивой...
— Слушай, — Иван не знал, как начать и замялся.
— Что случилось? Деньги нужны? — Каждый раз, когда он приезжал, бабушка дарила ему пятьдесят рублей. Большие деньги. Когда он был маленьким, деньги от-давал маме. Теперь, конечно, они бы пригодились, но Иван отнекивался и не хотел брать, пока бабушка насильно не засунула ему за пазуху: «Ты молодой, тебе нужно!»
— Бабуля, Дима вот сказал мне... что мы с тобой... тогда... ходили к колдунье.
— Дима сказал? — переспросила она.
— Да, — Иван, наконец, решился. — Почему мы ходили к колдунье? Дима сказал, что я проклят. Поэтому?
Бабушка положила нож. Потом молча помыла руки.
— Пойдем, Ваня, — сказала, как вздохнула, она.
Он прошел за ней в комнату. Бабушка села на стул и подперла щеку ладонью. Посмотрела на Ивана. За эти минуты лицо ее стало таким скорбным, Иван даже испугался, что бабушке станет плохо от его расспросов. У нее же больное сердце...
— Значит, знаешь...
— Вот именно, что я ничего не знаю! А это ведь меня касается, — сказал Иван. — Бабуля, рассказывай!
— Я и сама почти забыла... И хотела, чтоб ты забыл. Мама писала, что ты хорошо учишься, училище скоро закончишь. В армию пойдешь. Зачем тебе знать? Не нужно тебе это! Ты молодой еще, Ванюша, живи спокойно, не думай ни о чем! — бабушка старательно переводила разговор в другое русло, но у нее плохо получалось.
— Бабуля, зачем ты водила меня к ведьме? — упрямо повторил Иван.
— Из-за печати, — еле слышно сказала она.
— Какой печати? — не понял Иван.
— У тебя на груди.
Иван невольно опустил голову. Он мог видеть черный след даже сквозь одежду.
— Значит, тот старик на болотах проклял меня? — спросил он.
— Тот, кто поставил печать, проклял тебя. Но... от этого не умирают, не бойся, Ваня! Проклятье можно снять, — сказала бабушка. Она говорила жалобно, как будто это она виновата во всем. — Просто не время еще.
— Колдунья так сказала?
— Да, Ванюша, она так сказала. И еще сказала, что ты должен забыть то, что случилось, и жить, как все люди. Вот и не вспоминай.
— Я не могу забыть, — сказал Иван. Бабушка вздрогнула.
— Я свечки ставила, молилась, так что все будет хорошо. И не думай об этом, Ваня! — она посмотрела на внука почти умоляюще. Иван оторопел: никогда еще на него так не смотрели. Тем более родная бабушка. И он не мог заставить ее говорить.
— Ладно, извини, бабуля, — Иван нагнулся и поцеловал бабушку в щеку. В последнее время он делал это все реже и реже. Взрослел и стеснялся.
— Расти хорошим человеком, — сказала бабушка, вытирая слезы. — Мама у тебя одна. Береги ее.
Потом он жалел, что не довел разговор до конца. Но тогда он не мог этого сделать.
На следующий день после разговора Иван поехал в Брест и взял билет на послезавтра. Решил все-таки не уезжать сразу, а то как-то нехорошо получилось бы. Как будто он на нее обиделся. А Иван не обижался, он любил бабушку. Так же, как маму.

Поезд немного опоздал, прибыв на Витебский в двенадцатом часу. Иван с трудом поднял сумку, нагруженную бабушкиными вареньями, и вышел на перрон. Может, зря он уехал? Что делать оставшееся лето? Трамвай подошел сразу, Иван залез и устроился у окна, рассматривая город. Что делать? Для начала позвонить Кириллу, или Димке или еще кому-нибудь, а там посмотрим. С дядей можно за грибами съездить.
Матери дома не было — наверно, на смене, а дядя Миша ходил по квартире с пластырем на переносице. Сам нос был раздутым и красным.
— Приехал уже? — удивился он. — Быстро ты. Ну, как там бабушка?
— Нормально, — ответил Иван. — А что у вас с носом?
— Пустяки, — ответил дядя Миша, — что б ты понимал в семейной жизни!
Матери о разговоре с бабушкой он не сказал. Зачем зря нервировать? Всю дорогу в Питер Иван думал об этом. Если его прокляли, то почему он чувствует себя нормально, не болеет, ничего с ним не случается? Ну разве аппендицит был - так он у каждого второго бывает. Вот только вороны, следящие за ним. Иван часто замечал их на крышах домов или видел парящими в небе. Нет, не простых городских ворон, а огромных черных головастых птиц, невольно внушавших подсознательный страх. Иван вспоминал случай на Лиговке и спрашивал себя: почему проклятье? А может, дар! Они оберегают его и... разве это плохо? Может, бабушка права, и надо просто жить, не задумываясь об этом? Но черный знак на груди напоминал о странной и необъяснимой связи с воронами, вызывая смутное чувство долга. Если они охраняют, как отплатить за спасение и защиту? Что им нужно?

Последний учебный год выдался трудным. Дни проходили за днями, Иван ходил в училище, после уроков гулял с друзьями по Невскому, кадрил встречных девчонок. А в плохую погоду сидел дома и читал. Длинными зимними вечерами, когда не хочется даже смотреть на улицу из-за грязи и слякоти, а на душе так же сыро и сумрачно, Иван не вспоминал о воронах и вообще не видел их в городе.
На Новый год мама разрешила Ивану выпить шампанского, и он еле сдержал ироничную улыбку. Знала бы она! Но лучше пусть не знает... Бывало, он пил с ребятами, но, едва ударяло в голову, тут же прекращал. Не любил он этого состояния...
Мама пожелала удачи и счастья в будущем году, но добрые слова лишь рас-строили Ивана. Какое счастье и удача, когда все предопределено и расписано? Закончит училище — в армию, вернется из армии — на завод. Что он может изменить в круге, которым прошли и будут идти миллионы? И самым горячим желанием было узнать, чего искать и к чему стремиться; как найти себя и понять, как быть счастливым...
Зима пролетела. Наступившая весна радовала яркими солнечными днями и своим, особенным воздухом. Весной и дышалось, и думалось по-иному. Иван смотрел на обнажившийся после снега город и думал, что если бы мог сжимать время, то сжал бы на ближайшие пару лет, чтобы они пролетели быстро и незаметно, а потом перед ним будет вся жизнь, и он насладился бы ею, как этой весной...
Но впереди маячил дипломный проект. С превеликим трудом Иван оторвался от весенних улиц и добросовестно засел штудировать сопромат. За день до экзамена позвонил Кир, предлагая смотаться на концерт в рок-клуб, но Иван послал его по-дальше. Не то, чтобы он любил учиться, просто по своей природе Иван всегда до-водил все до логического конца, и если что-то делал, то делал хорошо. А, зная, что мать следит за его успехами и переживает, если у него бывают тройки, Иван старался учиться как минимум на «четыре». Зубрилой становиться не хотел, зато экзамен мобилизовал и помогал отвлечься от мыслей об армии.
Перед экзаменом Иван сильно волновался, но все ж отказался расслабиться глотком огненной воды, предложенной одноклассниками. Многие охотно прикладывались к бутылке и шли «сдаваться» навеселе. Однако никого не выгнали. Шли разговоры, что в этом году большой недобор рабочих специалистов, и потому будут натягивать оценки по самое некуда, так что спокойно защитятся даже завзятые троечники. Кир продемонстрировал Ивану шпаргалку длинною, наверно, в метр, аккуратно скатал в крошечную трубочку и засунул под рукав. Иван тоже сделал пару «шпор», но решил, что воспользуется ими только в крайнем случае. Быть пойманным и отправленным на пересдачу с позором и насмешками он не хотел.
Все прошло довольно гладко. Иван отдал свои вычисления комиссии и на-бросал на доске эскиз придуманного приспособления. Комиссия довольно покивала, и Иван расслабился. Но приглашенный препод из Финэка, с бородой, как у Менделеева, задал каверзный вопрос. Иван смутился, ответил что-то из другой оперы, запнулся и замолчал, понимая, что выглядит не лучшим образом. В результате, несмотря на написанный без единой ошибки проект, ему поставили четверку. Довольный Иван вышел из училища, попал в объятия одноклассников и залпом выпил предложенный стакан вина.

[Трэш-кин]

Иван надел лучшую футболку с рисунком

Хорошо бы уточноть, что за рисунок. Было бы интересней. Штришок такой...

Кроссовки одевать не стал,

Наверное - надевать.

Ехали не слишком долго, а может, просто очень быстро.

Почему - а может? Здесь конкретика нужна. Автор же должен знать, как они ехали.

и в тот же момент почувствовал толчок в бок. Эти самые парни...

Да что же ему на хулиганов-то так везет?! Житья не дают.

Прочитал. Когда ж он уже колдуном могущественным станет?

[Гость_Monk_*]

Да что же ему на хулиганов-то так везет?! Житья не дают.

Обычное дело в сельских клубах, да и не только в сельских...

Прочитал. Когда ж он уже колдуном могущественным станет?

У-у-у-у... Не так быстро, дорогой. Немного раскрою карты: мне больше интересен процесс, чем результат.

[Гость_Monk_*]

ГЛАВА ПЯТАЯ

Я знаю, что здесь пройдет моя жизнь,
Жизнь в стеклах витрин.
Я растворяюсь в стеклах витрин.
Жизнь в стеклах витрин.
В.Цой

После окончания училища Иван с приятелем Кириллом, которого все звали «Кир», получил распределение на Балтийский завод. Иван встал за трофейный немецкий станок и обтачивал огромные трехсоткилограммовые медные и бронзовые болванки, доставлявшиеся из соседнего литейного цеха.
Работа была непыльная, но и неинтересная. Всегда одно и то же, допуск «в километр» и бесконечная заточка тупившихся от крепкой бронзы резцов. Но од-нажды новичкам предложили халтуру: у заготовок, похожих на алюминиевые стаканы, надо было отрезать донышки. Таким образом, получались горлышки от ка-нистр, которые потом к этим канистрам и приваривались. Операция с горлышком стоила полкопейки, а занимала двадцать-тридцать секунд. Быстро помножив все это на восьмичасовой рабочий день, друзья рьяно взялись за дело. Чтобы все было по честному, договорились халтурить по очереди. Один день Иван, один — Кир.
Работа закипела. Алюминиевые горлышки бодро вылетали из-под резца и, отскакивая от стены, падали в подставленный ящик или просто на пол. Потом зазевавшийся Кир получил алюминиевой болванкой по лбу. Стали работать осторожнее.
Количество ящиков с "горлышками" стремительно росло, и через два дня проходивший мимо мастер вытаращил глаза на кучу готовой продукции:
— Ребята, заканчивайте, мы вам столько заплатить не сможем!
— Как это? — возмутились приятели, предвкушавшие зарплату вчетверо большую, чем самая продвинутая стипендия.
— У нас существует норма, а вы ее в несколько раз перевыполнили! Все, больше «горлышек» не резать!
— Но мы же работали! — возражал Кир.
— Мы не знали, что есть какая-то норма! — спорил Иван, но мастер пожал плечами:
— Понятное дело. Но есть норма! И считается, что перевыполнить ее нереально, врубаетесь? А вы что сделали? После ваших подвигов нам расценки собьют! Вы еще молодые, не понимаете... Ну, ладно, можно перевыполнить норму на десять процентов, ну, на двадцать, но не на двести же!
Видя, что приятели приуныли, мастер пообещал что-нибудь придумать, и в получку они получили больше, чем ребята из других цехов, но и не столько, сколько рассчитывали.
— Обманули, уроды! — ругался Кир. — Должны заплатить, как положено! Зря мы, что ли, хирачили! А нашу премию, небось, в карман положили!
— Конечно, — вяло поддержал его Иван, уже тогда начинавший понимать, что в системе всеобщего совкового раздолбайства искать логику бесполезно. Кроме то-го, Ивана мало беспокоили деньги. Он получал стипендию, что-то давала мама, этого вполне хватало. Все равно скоро в армию, оставался месяц.

Вскоре его вызвали на медкомиссию. Промаявшись полчаса во дворе, Иван, наконец, прошел с группой внутрь здания и поднялся на второй этаж. Здесь рас-полагались кабинеты врачей. Одного за другим их вызывали за белую дверь с надписью: «Военно-медицинская комиссия».
Иван зашел внутрь.
— Раздевайся, — сказала пожилая докторша, слушавшая стетоскопом предыдущего призывника, стоявшего в одних трусах. Иван разделся и стал ждать.
Его вертели, крутили, слушали, измеряли, заглядывали во все места, и вот он предстал перед консилиумом. В трусах и вытянув руки по швам. Пожилой офицер, хмуря толстые брови, долго рассматривал бумаги, одну за другой передавая их сидевшим рядом врачам, те делали какие-то пометки. «Только бы не в Морфлот!» — думал Иван, изрядно волнуясь. Перспектива прослужить не два, а три года мало вдохновляла. Некоторые знакомые мечтали попасть в десант, но Иван не понимал, чего там хорошего. Самолеты он не любил, вспоминался затаенный детский страх, когда он летал на них маленьким. Иван стоял и думал, что мог бы поступить в институт. Но призыв начинался в мае, а вступительные экзамены где-то в августе. Не судьба...
— Молодой человек, — вдруг сказал один из врачей, пожилой старичок в очках. Он приподнял оправу, чтобы лучше видеть. — А что у вас на груди, позвольте узнать?
Иван замялся.
— Татуировка? Интересная у вас татуировка. И что это означает? — с ехидцей спросил доктор.
— Вы же комсомолец! — сказал офицер, строго посмотрев на Ивана. — Зачем вам это нужно? Вроде и характеристики у вас хорошие, и учитесь нормально. Зачем эти уголовные штучки? Стыдно!
— Это не татуировка, — ожил Иван. Ему не понравилось пристальное внимание к знаку на груди. Чего доброго, в стройбат отправят. Ребята говорят: там одни уголовники.
— А что же? — снисходительно спросил офицер.
— Родимое пятно.
— А ну-ка, подойди сюда, — сказал пожилой врач и, со скрежетом отодвинув стул, вышел из-за стола. Иван сделал три шага вперед. Доктор, придерживая очки, нагнулся, рассматривая отпечаток птичьей лапы. Иван почти не дышал.
— Н-да, интересно, — проговорил врач. Он разогнулся и посмотрел на Воронкова. — Это пятно... давно у вас?
— Давно. С детства.
— Никогда не видел ничего подобного, — сказал врач, возвращаясь на место. — Настоящая птичья лапа! Но это действительно не татуировка.
Иван стоял, переминаясь с ноги на ногу. Он был босиком, и стоять на деревянном полу было холодновато.
— Призывник Воронков! — важно сказал офицер. Иван не разбирался в знаках различия и понятия не имел, кто он по званию.
— Я.
— Вы признаетесь годным к военной службе и направляетесь в артиллерийские войска.
При слове «артиллерия» Иван немного расслабился. Нормально. Не стройбат.

До армии оставались считанные дни. Иван бесцельно проводил их, шляясь по улицам и видеосалонам, помогавшим хоть на несколько часов забыть о надвигавшемся зле. В том, что армия зло, и там его не ждет ничего хорошего, Иван не сомневался. Два года, вычеркнутые из жизни. Мать что-то говорила про «настоящего мужчину» и тому подобную дребедень — Иван слушал ее с плохо скрываемым сарказмом: ей-то откуда знать?
Однажды позвонил Кир.
— Ванюха, что делаешь?
— Да так, ничего, — Иван смотрел телевизор, где показывали какой-то не слишком интересный детектив.
— Слушай, у тебя ведь сегодня матери нет? — Кир прекрасно знал, что в последнее время мать Ивана часто гостила у разболевшейся тети.
— Нет, а что? — Иван насторожился. Разбитной Кир был мастак на всякие выдумки, и с ним следовало держать ухо востро. Иван прекрасно помнил, как однажды тот неожиданно завалился к нему с большой компанией. Они принесли трех-литровые банки с разливным пивом, вылили в кастрюлю и черпали в кружки поварешкой. Набухались неплохо, но веселье испортила мать, устроившая им разгром шведов под Полтавой. Парни убежали, как угорелые, а ему отступать некуда.
— У меня тут девчонки классные, — заговорщицки зашептал в трубку Кир. Иван действительно услышал девичьи голоса и веселый смех, — на Невском снял. Согласны в гости зайти! Ну, и все дела, врубаешься? В общем, мы идем к тебе, жди!
— Погоди! — разволновался Иван. Он не особо любил сюрпризы, даже приятные.
— Чего «погоди»! — яростно зашипел Кир. — Не тормози! Одна тебе, одна мне, вина я тоже прихвачу! С тебя только хата и пожрать чего-нибудь.
Иван посмотрел в окно: яркий солнечный день клонился к закату. «Вот еще один день. Сколько останется нам?» — к месту вспомнилась строчка из песни Цоя. Затем взгляд скользнул на сервант, где лежала повестка.
— Ладно, давай!
— Давать не я буду, — усмехнулся в трубку Кир. — Через полчасика подойдем.
Кир заявился даже раньше, что было на него непохоже — он всюду постоянно опаздывал. К тому времени Иван, как мог, наспех прибрал квартиру, нарезал колбасу, открыл банку со сладким перцем, закатанную на зиму мамой. Нашлось немного печенья и конфет.
— Здорово! — едва открылась дверь, возгласил Кир. Как будто они только что не разговаривали по телефону.
— Здорово! — сказал Иван, как будто не видел его лет сто.
— Здравствуйте! — жеманно поздоровались девчонки. Они и впрямь были симпатичные, примерно одного роста, чуть пониже Ивана, одна темненькая, другая шатенка. Они улыбались и хихикали, не сводя с Ивана оценивающих глаз.
— Это мой друг Иван, — сказал, ухмыляясь во весь рот, Кир.
— Катя, — представилась шатенка. Она белозубо улыбалась и сразу произвела впечатление свойской девчонки.
— Оля, — сказала черненькая. Оля была чуть пониже и поплотнее.
Иван усадил гостей на диван и включил старый черно-белый «Рекорд». Кир демонстративно и торжественно поставил на журнальный столик две бутылки крепленого вина.
— Я сейчас стол накрою, — сказал Иван.
— Я помогу, — вызвался Кир. — Девчонки, смотрите пока телевизор.
Они вышли в коридор и прошли на кухню.
— Катя моя, Оля твоя, — сказал Кир. — О-кей?
Иван пожал плечами: ему, в общем, все равно, обе симпатичные.
— Хорошо, — сказал он, — бери хлеб и салат.
Они еще несколько раз бегали на кухню за закуской, в стороне от девчонок обмениваясь мнениями и обговаривая подробности ночевки.
— Ребята, — закричала Катя, — ну хватит там шептаться! Это некрасиво! Идите сюда!
— Вы тоже там можете пошептаться! — крикнул в ответ Кир и подмигнул Ивану.
Время за вином и разговорами ни о чем пролетело быстро. Приближалась полночь.
— Домой пора, — неуверенно проговорила Катя, поглядывая на Кира. Кир всполошился:
— Какое «домой»?! Девчонки, время детское!
— Вот именно, — поддержал Иван приятеля. Язык его слегка заплетался, и Иван старался тщательно выговаривать каждое слово. — Я сейчас вам фотки покажу. Прикольные!
Он извлек из стенки толстый альбом и раскрыл его, усевшись между девчонок. От них приятно пахло духами и чем-то, будоражущим сердце. Катя и Оля смотрели не слишком охотно, но вскоре все дружно хохотали над каждой второй фотографией. Иван и не подозревал, что обычное семейное фото может так рассмешить, но догадывался, что виной тому не мастерство снимавшего, а пол-литра крепленого в каждом из них.
Наконец, Кир как бы невзначай удалился с Катей в смежную комнату, оттуда донеслись звуки какой-то возни и довольное хихиканье, потом дверь закрылась. Иван остался с Олей наедине.
— Ну, что, надо спать ложиться, — сказал он. Оля изучающе посмотрела на него:
— А где я буду спать?
Иван немного смутился:
— Вообще-то здесь только один диван. Его можно разложить...
— Ладно, ты раскладывай, а я пойду в ванную.
Иван мигом постелил постель, и тут же явилась Оля.
— Выйди, пожалуйста, я лягу, — попросила она.
— Хорошо, — Иван вышел в коридор и тоже прошел в ванную. Он умылся, посмотрел на себя в зеркало:
— Вперед, Иван! Все в твоих штанах! То есть в руках, — шутливо оговорился он и двинулся обратно, но передумал, вернулся и почистил зубы. Когда пришел в комнату, свет уже не горел, Оля лежала под одеялом. Из соседней комнаты доносились характерные и возбуждающие постанывания.
Он мигом разделся до трусов и нырнул под одеяло. Там было тепло, даже жарко. Оля лежала к нему спиной. Иван пододвинулся, неловко обнял девушку, рука мигом нашла грудь, но Оля резко повернулась:
— Я тебе ничего не обещала! И вообще у меня парень есть.
— Да, ладно, — стоны из соседней комнаты становились невыносимыми, и Иван подумал, что Оля просто ломается. Кир, более продвинутый в этом деле, говорил, что все девчонки ломаются, потому что хотят выглядеть «правильными», а потом все равно дают...
Но Оля так просто не давалась. Иван получил по рукам и скис. Он отвернулся и произнес:
— Ну вот, придется идти в армию девственником...
Оля тотчас повернулась к нему:
— Ты что, еще никогда...?
— Угу, — печально подтвердил Иван. Он знал, что девчонки любопытны, и интуитивно играл, чувствуя, что рыбка должна клюнуть...
— Нет, правда? — спросила Оля. Она приподнялась и удивленно взглянула на него.
— Да, правда! — сокрушенно подтвердил он.
— Всегда мечтала испортить мальчика! — хихикнула Оля и прижалась к Ивану...
За дверью страстно охала Катя. Иван мигом стащил с себя и с Оли трусы, завозился с лифчиком, не зная, как снимается чертово устройство. Оля усмехнулась и помогла, открывая Ивану полную грудь.
— Презерватив есть? — спросила она.
— Должен быть, — Иван вскочил с постели и открыл сервант. Почему-то он совсем не стеснялся. Даже сам удивлялся себе. В глубине одной из полок, среди конспектов по технологии машиностроения лежал единственный презерватив. Схватив добычу, Иван повернулся к Оле:
— Нашел!
Она улыбнулась:
— А одевать-то умеешь?
— А чего там уметь? — не понял Иван, но Оля усадила его рядом с собой, взяла резинку и собственноручно надела, и потянула парня к себе.
Они метались по старому раскладному дивану, жалобно скрипевшему от натиска молодых тел. Краем уха Иван поймал момент кульминации за дверью, и тут же кончил сам, беспомощно обмякнув на Оле.
— Ну, как тебе? — спросила Оля.
— Супер! — признался Иван. — Спасибо!
Теперь он понял, почему влюбленные рыцари запросто бросались с мечом на дракона или совершали иные поразительные безумства. После такого он мог броситься на дракона даже с голыми руками.
— Не за что! — засмеялась Оля. — Я смотрю, ты еще можешь?
— Могу! — горячо признался Иван. — Только презервативов больше нет.
Олю это не смутило. Она смотрела на Ивана, разве что не облизываясь:
— Ладно, давай так. Но только ты в меня не кончай! — строго, как учительница, произнесла она.
— Обещаю! — радостно воскликнул Иван и, хохоча, повалился на нее...
Уснули они поздно. А утром двери смежной комнаты тихонько открылись, и оттуда высунулась всклокоченная, лукаво улыбающаяся голова Кира:
— Эй, люди! Давай вставать, что ли?
Чай пили вместе, сидя вокруг журнального столика. Девчонки стреляли глазками, пряча довольные улыбки за чайными чашками. Кир двигал бровями то на Ивана, то на Олю, как будто спрашивая: ну как, хороша девчонка? Хороша, молча восхищенными глазами говорил Иван, улыбаясь и подмаргивая Киру. Это церемонно-лицемерное чаепитие: «А можно мне ложечку? — Возьми, пожалуйста. — А как вам спалось? — Спасибо, хорошо. — А вы ночью ничего не слышали? — Нет, а вы что-то слышали?», — смешило и возбуждало Ивана. Все прекрасно понимали, кто, с кем и чем занимался, но делали смущенно-непосредственный вид, будто ничего и не было.
— Ну, что, трахнул? — улучив момент, когда девчонки вышли в ванную, спросил Кир. Иван довольно улыбнулся:
— Еще как!
— Ха-ха! Ну и как? — живо спросил приятель.
— Что значит как?
— Ну, здорово пихалась?
— Высший класс!
— Слушай, Катька меня просто затрахала! — признался Кир. — Я ее и так и эдак, а ей все мало! Я думал, Оля поскромнее, но, видно, тоже ничего телка, да?
Иван молча кивнул. Во-первых, не «телка», а девушка, а во-вторых, не про-сто «ничего», а супер! Но Киру бесполезно объяснять.
Потом они проводили девчонок до метро, и Иван взял у Оли телефон. Он хотел поцеловать ее на прощание, но не решился. Постеснялся Кира. «Ничего, — подумал Иван, глядя, как Оля с подругой спускается по эскалатору в чрево подземки, — я ей позвоню, встретимся и нацелуемся...» Но он ошибался. Больше встретиться им не пришлось, а номер оказался неверным.
Отличное настроение подпортила Мария. Утром девчонки надолго оккупировали ванную и туалет, а ей надо было куда-то идти. Неугомонная соседка докопалась до Кирилла, забывшего выключить свет в туалете, и пока он одевался в коридоре, Мария высказала ему, что она думает про «всяких, которые шляются по чужим квартирам, да еще свет не выключают!» Кир не выдержал, послал ее подальше и ушел. А Ивану пришлось выслушать множество не слишком приятных слов о себе и своих друзьях.
А ведь поначалу Мария нравилась ему, угощала конфетами, но Иван становился взрослее, и понимал, что не все так просто. Коммуналка — это маленький островок, где жизнь проходит на виду у всех, и всякий поступок или сказанное слово может иметь далеко идущие последствия...
Явившийся на шум дядя Миша послушал выкрики жены, вытащил ее из коридора и затолкал в комнату. Ивану показалось, что сосед даже замахнулся, но, почувствовав спиной взгляд, оглянулся на Ивана и плотно прикрыл дверь. Еще несколько минут за стеной продолжалась перебранка. Мария кричала гадости про Ивана и его мать, дядя Миша говорил, что та сама не лучше. В конце концов, Иван ушел к себе, и, чтобы не слышать их, включил магнитофон.
А через три дня мама и двоюродная сестра проводили Ивана на призывной пункт.

[Трэш-кин]

— Молодой человек, — вдруг сказал один из врачей,

Вдруг - я бы убрал.

А через три дня мама и двоюродная сестра проводили Ивана на призывной пункт.

Обычно толпой провожают, все, уто на проводах был.

Прочитал. Про точение болванок мне лишним показалось, но не слишком.

[Гость_Monk_*]

Обычно толпой провожают, все, уто на проводах был.

Так не было у него никаких проводов...

Прочитал. Про точение болванок мне лишним показалось, но не слишком.

Ну, это так, отсылка к советской действительности... Кому-то может показаться интересным. Вообще, если редактор велит эту главу убрать, я, быть может, и убрал бы, если исходить из того, что на действие она прямого влияния не оказывает, больше жизнеописательная получилась.
Я не знаю, сколько вам лет, Трэш-кин, а то задал бы вопрос: насколько вам интересно читать о событиях тридцатилетней давности? И не считаете ли вы это минусом романа, может быть, следовало сделать героя нашим современником?
Буду рад услышать мнение всех, кто читает.

[Трэш-кин]

Я как раз ровесник вашего героя. Как и он я слушел в те времена русский рок, и в армию я пошел в начале девяностых. И, кстати, как и он я работал токарем и точил балванки. Мне интересно читать про те времена. Ностальгия.

[Гость_Monk_*]

Мне интересно читать про те времена. Ностальгия.

Ну, значит, вам понравится.

[Гость_Monk_*]

Мое место слева, и я должен там сесть.
Не пойму, почему мне так холодно здесь?
Я не знаком с соседом, хоть мы вместе уж год.
И мы тонем, хотя каждый знает, где брод.
В. Цой

Поезд ехал в Москву. Иван и еще пять десятков призывников сидели в плацкартном вагоне под надзором сопровождающего офицера и двух здоровенных старослужащих, со снисходительной ухмылкой поглядывавших на зеленых юнцов. Где-то играли на гитаре, кто-то травил анекдоты, но взрывы смеха казались Ивану неискренними. Какой нормальный человек будет радоваться, если его насильно тащат куда-то, где явно не будет ничего хорошего. А душные разговоры офицера о патриотизме и чувстве долга вызывали лишь саркастическую усмешку. Патриотизм не в том, чтобы служить, думал Иван, глядя на проносящиеся столбы с цифрами расстояния до Москвы, а в том, что ты пойдешь родину защищать, когда это действительно будет нужно. Как во время войны. Люди сами приходили на призывной пункт, даже мальчишки хотели воевать. И вообще, служить родине можно по-всякому. Необязательно носить автомат и каску.
Но что теперь говорить? Все решили за него. Теперь он солдат, и ближайшие два года придется вычеркнуть. Хорошо, что не три, как в Морфлоте.
Иван познакомился с ребятами из своего военкомата, и с ними вспоминал веселую и беззаботную гражданскую жизнь. Они говорили о прошлых пьянках и похождениях, о музыке и девчонках... Но Иван больше молчал, думая, что без настоящих друзей в армии будет нелегко. Среди этих лиц, взрослых и юных, грустных и веселых, трезвых и окосевших, открытых и угрюмых он не видел лица друга.
Когда офицер ушел в ресторан, сосед Ивана достал из объемистого рюкзака бутылку водки, и окружающие довольно зашумели. Бутылка пошла по рукам и быстро опустела. Иван, глотнув огненной воды, повеселел, а когда за стеной под гитару запели «Кино», быстро прошел туда и, прислонившись к полке, стал вполголоса подпевать: «Все люди — братья, мы — седьмая вода. И мы едем, не знаю, зачем и куда…»
Они пели, и на короткое время Иван забыл о тревогах, уже казалось, что два года — не срок. В конце концов, все через это проходили, и он пройдет! Вдруг вспомнилась Оля, ее мягкое, податливое тело, и внизу живота приятно заныло. Как жаль, что больше он с ней не увидится. Хотя, как знать — мир тесен. И велик. Все у него будет!
В Москву прибыли поздно вечером и тотчас отправились на другой вокзал, и уже на электричке приехали в Подольск. Военная часть встретила дождем и унылыми серыми воротами с красной звездой. Звездные врата открылись, и Иван вступил в армейскую жизнь.
Пестрой гомонящей колонной они вошли в часть. Иван с интересом оглядывался вокруг, уже зная, что здесь он проведет полгода. Это была учебка, потом их ждали войска.
— На месте стой!
Колонна остановилась. Разговоры затихли.
— Нале-во!
Несколько офицеров встали перед новоприбывшими.
— Слушаем меня внимательно! — громко и властно сказал один из них, видимо, старший по званию. В звездочках на погонах Иван пока не разбирался. — Вы переступили порог воинской части, и с этой минуты начинаете жить по уставу. Теперь вы — солдаты, и свои гражданские дела и привычки должны оставить за этими воротами. Вы прибыли сюда служить, и, я надеюсь, будете служить Родине достойно и честно! Равняйсь! Смирно! Первая шеренга, два шага вперед шагом марш!
Призывники нестройно шагнули вперед.
— Третья шеренга, два шага назад шагом марш!
Иван сделал два шага назад.
— Первая батарея, — указал на первую шеренгу старший офицер, — вторая, третья.
Иван оказался в третьей, а приятели по плацкарту в первой и второй. Дальше все закрутилось с быстротой карусели: их отвели в баню, где они сняли с себя гражданское, наскоро помылись, а затем с нервным смехом примеряли новенькие галифе и кители. Веселее всего было с сапогами, потому что наматывать портянки никто не умел. Это обстоятельство никого не интересовало, их быстро вывели наружу, построили и привели к казарме. Там вручили несколько тупых ножниц и приказали: стричься! Парикмахеров среди новобранцев не было, но сержантам было пофиг: через час чтобы все под ноль! И они наскоро обкарнали друг друга. Кто-то имел глупость сказать, что стриг дома пуделя. К «мастеру» тут же образовалась очередь...
Затем явилось начальство.
— Я капитан Киселев, командир третьей батареи и ваш непосредственный начальник, — представился офицер, прохаживаясь перед застывшим строем. Его физиономия сразу не понравилась Ивану. Офицер долго говорил о воинском долге, трудностях, дисциплине и о чем-то еще. Иван слушал плохо, разглядывая двухэтажное здание казармы, в котором предстояло провести довольно большую часть своей жизни. Внимание Ивана привлекла ворона, откуда ни возьмись, явившаяся на крыше казармы. Птица прохаживалась по красной крашеной кровле, и ей, как и Ивану, было плевать на болтовню капитана.
— А вы куда смотрите, рядовой? — резкий голос прозвучал прямо над ухом, и Иван вздрогнул, сообразив, что обращаются к нему. — Ворон считаете? Выйти из строя!
Иван сделал шаг.
— Когда я говорю, все должны смотреть на меня! — капитан Киселев смерил Ивана уничижающим взглядом, ясно давая понять разницу между офицером и солдатом. — Понятно, солдат?
Сзади послышались смешки.
— Понятно, — пробурчал Иван.
— Надо отвечать: есть!
— Есть.
— Встать в строй!
Иван шагнул назад и встал в шеренгу.
— Отставить.
Иван вышел из строя.
— Надо говорить: «есть», когда тебе отдают приказ, а потом выполнять. Фамилия?
— Воронков.
— Рядовой Воронков, встать в строй!
— Есть, — Иван встал в строй, краем глаза замечая кривые усмешки и в глубине души чувствуя, что ему будет здесь не просто. Совсем не просто. Впрочем, как и всем.

— Батарея, подъем!! — зычный голос сержанта Берзаускаса мог поднять даже мертвого.
Толком не проснувшись, Иван слетел с верхней койки, приземлившись на соседа, безуспешно пытавшегося попасть ногой в штанину. Толкаясь и мешая друг другу, солдаты одевались, впрыгивали в сапоги и строились, поправляя одежду и застегивая пропущенные пуговицы.
— Медленно, очень медленно, — сказал сержант, прохаживаясь вдоль шеренги. Он посматривал на секундную стрелку и недовольно качал белобрысой головой. Наконец, все стихло. Берзаускас оглядел всклокоченную шеренгу, шагнул вперед:
— Это что? — ладонь сержанта ухватилась за вольно болтавшийся ремень и дернула за него так, что боец едва не выпал из строя. — Подтянуть!
Он шагнул к следующему:
— Почему крючок не застегнут?
— Так, команду «подъем» мы выполнять не научились, — замкомвзвода отступил назад, чтобы видеть всех. — Будем тренироваться. Батарея, отбой! Минута времени!
Все бросились раздеваться. Надо не просто раздеться и нырнуть под одеяло, но аккуратно и правильно, как полагалось по уставу, сложить одежду, на что обычно и уходили драгоценные секунды. Иван успел и прыгнул в кровать одним из первых. Сердце колотилось. Иван лежал и ждал следующей команды.
— Батарея, подъем!
Снова стук ног о дощатый пол, шуршание кителей и сосредоточенное сопение соседа, пытавшегося нащупать под подбородком чертов крючок.
Потом был марш с песнями перед завтраком, строевые занятия, обед, изучение устава — и так изо дня в день. Изредка рутина разбавлялась соревнованиями по кроссу в сапогах, учебными стрельбами, да нарядами по казарме или кухне, которые Иван отрабатывал даже с удовольствием, лишь бы лишний раз не погружаться в тягучее однообразие армейской службы. Время здесь текло медленно, а дни летели быстро и, прослужив два месяца, Иван ужаснулся: сколько же времени своей жизни он убьет на эту фигню!
Соседний взвод почти полностью состоял из питерских ребят, а вот Ивану не повезло — в его взводе собрались парни со всей страны, от Грузии до Узбекистана, а ленинградцев совсем не было. Поначалу Иван общался с ребятами из второго, «питерского» взвода, но они редко виделись, занятия у них проходили в разное время. И он подумал, что друзей надо искать не вдалеке, а рядом, и необязательно они должны быть из Питера. Иван осматривался, приглядывался к ребятам, замечал, как они говорят, что делают в свободное время, даже лицо имело для него значение. «По твари и харя», говаривала бабушка, всегда безошибочно угадывая характер друзей Ивана по привезенной им фотографии класса и, наверное, Иван кое-что от нее перенял.
Ивану понравился Андрей Телепанов — высокий улыбчивый парень из Ельца, добрый и удивительно непосредственный. Они мигом сошлись характерами, и с каждым днем Иван убеждался, что Андрюха много лучше ленинградских приятелей. Он читал те же книги, любил те же фильмы, что и Иван. На гражданке он занимался каратэ, а Иван обожал фильмы про каратистов. Наконец, Андрюха — человек, с которым легко и весело. С того дня они держались вместе, о чем Иван ни разу не пожалел.

Через месяц их взвод отправился на стрельбы. Вместо автоматов Калашникова, знакомых по начальной военной подготовке, им выдали карабины СКС с откидывавшимся штыком, и три взвода длинной зеленой колонной впервые выползли за пределы части. Свернув с бетонки и прошагав по пыльной дороге несколько километров, они вошли в лес, и скоро увидели стрельбище. Огромная расчищенная полоса на сотни метров вгрызалась в густой лес, в конце ее стояли бетонные заградительные щиты.
По мишеням отстрелялись быстро, но обратно не пошли. Командир построил их и объявил:
— Сейчас будем учиться метать гранату. Показываю всем! — капитан продемонстрировал солдатам небольшую гранату, в простонародье называющуюся «лимонкой». — В гранате учебный детонатор. Выдергиваем кольцо, детонатор срабатывает, — в руке капитана что-то хлопнуло. — Ждем три-четыре секунды и кидаем!
Он швырнул гранату вперед, в сторону окопов. Раздался второй хлопок, и тучка белого дыма взвилась над землей. Солдаты довольно переглядывались. Прикольно!
— Метать будем из этого окопа и так, чтобы попасть в тот, — капитан указал пальцем. — Всем все ясно? Первый взвод начинает. Сержант, командуйте.
Иван смотрел, как сослуживцы брали гранату, бежали несколько метров, прыгали в окоп и кидали гранату в цель. Раздавался громкий выстрел пиропатрона, в воздухе курился легкий дымок. Выглядело все просто и даже весело, но тут же случился курьез. Один из солдат, смешной толстый очкарик, прыгнул в окоп и дернул за чеку, но когда детонатор сработал, испугался и выронил гранату в окоп, себе под ноги. Все замерли.
— Беги, щас взорвется! — громко сказал Берзаускас. Парень пытался вылезти из окопа, но не мог. Пиропатрон хлопнул. Толстяк подпрыгнул от страха. Три взвода упали со смеху.
— Ты убит, рядовой! — смеясь, сказал капитан Киселев. Потом посуровел. — А если бы это была настоящая граната? Ты бы и себя взорвал и товарищей! Отставить смех!
Смеяться перестали, но обратно возвращались в хорошем настроении.
Разбирать карабин оказалось проще, чем автомат. Иван быстро научился это делать и даже занял второе место по сборке с завязанными глазами. Единст-венное, что ему не нравилось — это штык. Длинное откидывавшееся лезвие из матовой нержавеющей стали напоминало наконечник копья и крепилось к стволу. На строевых занятиях их часто заставляли примыкать и откидывать штык. Но на карабине Ивана было жесткое неразработанное крепление, и по команде «примк-нуть штык» Иван запаздывал, копаясь в чертовом механизме. Отжимать нужно было одной рукой, а Иван с трудом справлялся двумя. Он сбил в кровь пальцы, но все равно опаздывал.
— Чего ты там копаешься, Воронков? — спрашивал сержант Берзаускас, зорким глазом замечая отстающего. — Отставить! Примкнуть штыки! Взво-од! Откинуть штык! Примкнуть! Опять Воронков! Отставить!
— Ты чего, Воронков, тормозишь? — зашипел кто-то сзади, но Иван раздраженно отмахнулся:
— Пошел к черту!
— Примкнуть! Откинуть! Примкнуть! Откинуть! Отставить...
После строевой занялись чисткой оружия. Иван, склонившись над карабином, не заметил подошедшего сзади солдата.
— Слышь, ты чего тормозишь? — сказал кто-то, и Иван узнал тот голос из-за спины.
— Карабин заедает, — Иван повернулся и увидел раскосые глаза единственного в взводе узбека. Имени его он не знал, да и фамилию плохо помнил.
— А мне плевать, да, что у тебя заедает, — сказал узбек. — Все из-за тебя десять раз переделывали! Еще раз так сделаешь, смотри!
— Да пошел ты! — зло посмотрел на него Иван. И так настроение не очень, так еще и докапываются! Больше всех надо, что ли? Узбек прищурился, презрительно сжав губы:
— Что, крутой, да?
— Да, крутой! — громко ответил Иван, так что ближайшие солдаты оглянулись на них.
— Посмотрим, — пообещал узбек и отошел.

Ивану катастрофически не хватало книг, впрочем, читать было особо некогда. Свободное время случалось лишь в выходные, будни же пролетали как кошмарный, изматывающий марафон. Поэтому в свободное время они с Андреем сидели и вспоминали прочитанное, а если кто чего-то не читал, то пересказывал другу. Андрюха обожал фантастику, Ивану тоже любил, но читал гораздо меньше друга. Андрей казался настоящим экспертом, рассказывая о книгах и писателях, о которых Иван и не слыхивал.
Несколько дней Берзаускас гонял взвод изматывающими кроссами, готовя к предстоявшим соревнованиям. Бегать было тяжело, тем более в сапогах. На ногах Ивана набухли кровавые волдыри, и каждый день приходилось стирать кровавые портянки. А по ночам икры сводило судорогами, так что Иван просыпался и скрипел зубами, чтобы не закричать...
Но все это можно было вынести, и Иван старался не тормозить. Не оттого, что боялся прослыть слабаком, просто понимал, что здесь все не так, как на свободе, и один легко может подвести всех, а всех подводить было стыдно.
Как-то раз их заставили отжиматься. Толстяк, выронивший гранату, вновь тормозил, а сержант был не в настроении.
— Взвод! Упор лежа принять!
Иван бухнулся на вытянутые руки, угодив ладонями в лужу. Ночью был дождь, и плац был весь в воде. Рядом на полусогнутых пыхтел толстяк. Его звали Рома.
— Делай раз!
Иван согнул руки, едва не касаясь асфальта. Сержант не торопился.
— Делай два!
Теперь можно выпрямиться. Жарко. Скоро обед, июльское солнце немилосердно жжет, выпаривая со лба капельки соленого пота.
— Делай раз!
И снова мокрый шероховатый асфальт перед носом, и руки предательски подрагивают, требуя отдыха. Но подниматься без команды нельзя. С носа Ромы стекали капли пота, оставляя круги на воде. Он не выдержал и выпрямил руки, тяжело дыша. Но сержант все видел: — Подбоев, я сказал: «делай раз», а ты выпрямился. Взвод, встать! Начнем сначала. Упор лежа принять! Делай раз!
После занятий они с Андреем присели на поребрик рядом с курилкой, где моментально собрались все курящие. Иван не завидовал им. У многих не было ни времени, ни денег на сигареты, и курильщики бесконечно стреляли друг у друга, не гнушаясь подбирать валявшиеся на газонах окурки.
Говорили ни о чем, ожидая команды на построение, как вдруг Иван заметил, что двое прижали Рому к стенду у плаца недалеко от них.
— Смотри! — толкнул Иван друга.
Два дружбана, Щепкин и Солнышкин, не нравились Ивану. Они казались ему неправильными, подчас Иван просто не понимал их.
Разговор происходил серьезный. Иван видел, как Щепкин несколько раз сунул Роме по ребрам. Рома не ответил, уныло скрючился и отошел. Иван жалел его, ведь друзей у Ромы не было. Подбоев напоминал большого розового поросенка в очках, на которого напялили форму и сунули в сапоги. Бегал толстяк с трудом, постоянно запинаясь, делал все невпопад, отставал и тормозил. И когда Ивану было тяжело, он смотрел на Рому, и становилось легче. Вот кому действительно трудно! Видя, как «окучивают» Подбоева, Иван еле сдержался, чтобы не встать и не отшить придурков. Но он устал, и хотелось есть. Ладно, будет Роме урок.
Через неделю, бродя по казарме в поисках черных ниток, Иван наткнулся на Рому, сосредоточенно подшивающим новый шеврон. Взгляд Ивана задержался на белой полоске материи, с надписью: «Щепкин». Он шестерил!
— Ты кому шинель подшиваешь? — спросил Иван. Рома вздрогнул и повернулся, скрывая надпись от посторонних глаз.
— Себе, — соврал он, но Иван лишь усмехнулся.
— Я же вижу, что это Щепкина шинель, — сказал он. — Зачем ты это делаешь? Пошли его на фиг!
— Он попросил, — промычал Подбоев, стараясь не глядеть на Ивана.
— Он, что, твой друг? — спросил Иван. — Да друг не стал бы такого просить!
Рома молчал. Иван понял, что тот не может постоять за себя, а такие уроды, как Щепкин, этим и пользуются. Встретив Щепкина перед казармой, Иван сказал:
— Поговорить надо.
— О чем? — спросил Щепкин. Он был костляв и худ — настоящая щепка. Его так и звали во взводе: Щепа.
— Отстань от Подбоева! — потребовал Иван.
— Чего? — разулыбился Щепа.
— Что непонятно? Не трогай Подбоева, понял? — Иван старался говорить как можно внушительней, но его голос подводил. Не привык командовать. А жаль: на таких силовые нотки действуют особенно убедительно.
— А ты чего лезешь? — изумился солдат. — Не твое это дело, понял? Тебя не трогают — и не лезь!
Откуда ни возьмись, выскочил Солнышкин. Фамилия у него была хорошая, и сам он был веснушчатый, рыжий и смешной, вот только выпендривался много...
— Чего вы тут? — спросил он, подходя.
— Хочет, чтобы я от Подбоева отстал, — кривя губы, прокомментировал Щепа. — А если не отстану, то что? Чего ты сделаешь?
Вопрос застал врасплох. Иван не знал, что ответить. Лезть в драку из-за Подбоева, который ему даже не друг? Глупо. И они, наверно, это хорошо понимали. Что ж, он начал разговор, ему и заканчивать.
— Проблем хочешь? — спросил Иван.
— А ты что, настучишь? — спросил Солнышкин.
— Настучу, — сказал Иван, — кое-кому по физиономии.
— Ну, попробуй! — завелся Солнышкин. Он подтягивался больше всех во взводе и очень гордился этим, по всей видимости считая себя непобедимым. Он и к ребятам относился так же: кто много подтягивался, того он уважал. Рома не мог подтянуться ни разу...
— Слушай, Щепкин! — зло проговорил Иван. — Или ты сейчас идешь и забираешь свою шинель у Ромы, или я ее заберу и засуну в унитаз! Понял? Даю минуту вре-мени!
И не дожидаясь ответа корешей, Иван ушел в казарму искать Андрюху. Надо было выговориться. Андрей понял его с полуслова. Понял и поддержал.
— Шакалы! — весело сказал он. — Не бойся, Ваня, если что — мы им мозги вправим.
Он был настоящим другом. А когда есть настоящий друг, всегда найдется настоящий враг. И здесь Иван ничего поделать не мог.

С первых дней службы Джон не нравился Ивану. Невысокий юркий узбек с наглыми, бегающими глазками сразу постарался выделиться среди окружающих. Вообще-то его звали не Джон, а как-то вроде: Джолтынбай, но узбек просил называть его Джоном.
Иван быстро распознал в Джоне тип людей, которые любят власть, а в их теперешнем положении стараются быть первыми среди равных. Джон сколотил компанию, и они держались вместе, нарочито презрительно и агрессивно ведя себя с другими солдатами. Странное дело: Ивану казалось, что стая побаивается своего вожака. Лишь потом Иван понял: многие люди всегда на стороне того, кто кажется им сильнее. Закон стаи.
«Стая», — думал Иван, с отвращением наблюдая, как Джон сотоварищи по мелочи пакостят сослуживцам. Некоторые, особенно одиночки, побаивались наглой компании, а к здоровым и накачанным ребятам Джон не приставал, вызывая у Ивана презрительную усмешку. Иван встречал таких парней в училище, на улице и в питерских дворах. Таким подходят все средства, чтобы возвысить себя над всеми, кроме одного, единственно правильного — совершенствованию самого себя. К Ивану «стая» не лезла, возможно, присматривалась, принюхивалась, а может, побаивались Андрюху, который на досуге демонстрировал желающим приемы карате. Однажды друг заступился за парня, прижатого «стаей». Тогда все закон-чилось быстро и без проблем. Получив резкий отпор, «стая» отступила, но Иван чувствовал, что столкновения не избежать.
Он знал, что не поступится принципами, так же как и они не оставят свои подленькие делишки.
Иван не боялся драться, но и не любил. В детстве, побеждая в коротких мальчишечьих драках, Иван ощущал себя не победителем, а проигравшим, ему было стыдно. Повзрослев и поумнев, он понял, почему. Грубая сила никогда никого не сплотит, не сделает другом. Но и давать себя в обиду нельзя. На обиженных воду возят, говаривал приятель Кир.
Армия не переставала поражать Ивана. И даже не надоевшей до смерти строевой, жизнью по уставу или непривычным питанием. Армия являлась миром, где все и всё на виду, и каждый день проявлял новые черты в окружавших его людях. Там, на гражданке, Иван за годы не узнавал людей так, как за месяц узна-вал здесь. Жизнь в тесном коллективе приоткрывала многое, чего он раньше не замечал, о чем никогда не думал. Иван изумлялся, глядя, как некоторые поступают и живут совершенно по другим законам, и это им кажется правильным.

Перед присягой взвод сфотографировали на память. Иван уже и позабыл об этом, как вдруг сержант принес и стал раздавать фотографии. Иван взял бумажный прямоугольник, долго всматривался в снимок и, наконец, с огромным трудом признал себя в худом скуластом коротко стриженом пареньке. «Неужели это я?» — не верил Иван, вертя перед глазами фотографию. Все товарищи похожи на себя, только он не получился. Может, потому, что не улыбался? Да и никогда не но-сил форму. «Какой идиот сказал, что форма идет любому мужчине? Мне она совершенно не идет!»
На присягу ко многим приехали родители, и Иван дождался маму, которую не видел уже целых три месяца. В части играла торжественная музыка, повсюду висели красные флаги, солдаты ходили веселые и радостные. Еще бы: лишний день без строевой...
Они увиделись в небольшой комнате для встреч в здании контрольно-пропускного пункта. Мама была красиво одета, Ивану даже показалось, что она помолодела. Зная, что мать привезет что-нибудь вкусненькое, Иван, как и многие товарищи, не пошел на обед. Мама не подвела, притащив огромную сумку с раз-ной снедью. Вид домашних разносолов возбудил нечеловеческий аппетит, и Иван запихивал в рот все подряд.
— Как служится? — с улыбкой спросила мама. — Похудел ты.
— Нормально. Если б еще так кормили, — пробурчал Иван с набитым ртом. Мама засмеялась.
— Ешь, ешь...
Разговаривали о многом. Иван с удивлением узнал, что Киру удалось отмазаться от призыва, и он готовился поступать в институт. Это с его-то оценками! Бабушка болела: перенесла инсульт. Иван не знал, что это, но по глазам матери понял, что дела плохи.
Явившийся через час сержант сказал, что пора закругляться, потому что комната нужна для других родителей.
— А еду можно с собой взять? — спросил Иван, с сожалением глядя на булочки, печенье, колбасу и конфеты, которые ему было не одолеть. Живот и так отяжелел от невероятного количества проглоченных блинчиков, кусков колбасы и жареной курицы. Иван удивлялся: как он столько смолотил?
— Можно, — сказал Берзаускас. — Только никаких банок и бутылок. И чтобы к от-бою ничего не осталось. Я проверю. Все понятно?
— Понятно, — ответил Иван. Сержант вышел.
— Строгий сержант? — спросила мама.
— Нормальный, — сказал Иван. В общем, Берзаускас ему нравился. Из всех сер-жантов батареи он, наверно, был самым строгим, но и справедливым. Не таким, как капитан Киселев, наказывавший солдат за малейшую провинность и никогда не пытавшийся разобраться в проблеме. Андрюха шутил, что Киселев, наверно, и с женой спит по уставу.
Простившись с матерью, Иван пошел в казарму, таща увесистый полиэтиленовый мешок с припасами. Не заметить его было невозможно, и вокруг скопилась толпа желающих отведать вкусненького.
— Угостишь, Ваня?
— Можно конфет взять? — спросил кто-то из второго взвода, озвучивая общее желание, и Иван махнул рукой:
— Конечно.
В мешок, брошенный на кровать, воткнулись десятки рук, и через минуту он опустел. Иван еле успел ухватить горсть конфет для Андрюхи. Воронков увидел жующих у окна Джона и компанию, и досада сменилась пониманием того, что если дарить — то всем, даже врагам. Потому что здесь иначе нельзя.

Конечно, его сразу спросили про знак. В армии трудно что-либо скрыть, тем более, если это — отпечаток черной когтистой лапы у тебя на груди. Иван сказал, что это родимое пятно, но в ответ увидел недоверчивые кривые усмешки. Но, скажи Иван правду, улыбочки перерастут в откровенный смех, а его назовут чокнутым. Выручил один из питерских, Паша со второго взвода. Разглядев черную "лапу", он заявил:
— Это же рокерская тема! У нас пацаны похожие наколки делали.
Так Ивана окрестили рокером, хотя он никогда не ездил на мотоцикле, ну разве что на заднем сиденье или в коляске. Усмехаясь в душе, Иван поддерживал прилипшую легенду, ему даже было интересно, разоблачат ли его когда-нибудь; и чувствовал себя кем-то вроде Штирлица. Андрюха, как настоящий друг, лишнего не спрашивал.
Иногда, когда было особенно одиноко и трудно, с далеких, как дембель, небес накатывала давящая тоска, и вспоминалась Воронова Гать. И одинокий мальчик, отчаянно барахтавшийся в разверзшейся под ногами топи, и древняя, вросшая в землю избушка на краю болота, и таинственный ее хозяин, выжегший под сердцем Ивана странный знак.

[Трэш-кин]

— Батарея, подъем!! —

!! - нет такого знака. Для меня необычно звучит - Батарея подъем. У нас в армии было - Рота подъем!

— сказал кто-то, и Иван узнал тот голос из-за спины.

Не очень хорошо звучит.

Андрюха обожал фантастику, Ивану тоже любил, но читал гораздо меньше друга.

Ошибка.

Иван бухнулся на вытянутые руки, угодив ладонями в лужу. Ночью был дождь, и плац был весь в воде.

Думаю, уточнение про дождь и плац в воде - лишнее. И два раза "был" - плохо выглядит.

Не бойся, Ваня, если что — мы им мозги вправим.

Вот опять какие-то непацанские обращения. Ванька, Ванюха, Иван.

Иван, как и многие товарищи, не пошел на обед.

Как это не пошел на обед? Это же армия, на обед в армии ведут, хочешь ты этого или нет.

Бабушка болела: перенесла инсульт. Иван не знал, что это, но по глазам матери понял, что дела плохи.

Неужели человек в его возрасте не знает что такое инсульт? Он человек начитанный, должен знать об этом.

Разглядев черную "лапу", он заявил:
— Это же рокерская тема! У нас пацаны похожие наколки делали.

Вообще, эта птичья лапа должна быть похожа на "голубиную лапку" хиповский знак мира. И да, в рок атрибутике она часто использовалась. Наверное после Вудстока этот символ стал популярным.

Прочитал с интересом. Свою армию вспомнил.

[Гость_Monk_*]

Для меня необычно звучит - Батарея подъем. У нас в армии было - Рота подъем!

Артиллерия. У нас так и кричали.

Как это не пошел на обед? Это же армия, на обед в армии ведут, хочешь ты этого или нет.

В день родительского посещения разрешалось.

Неужели человек в его возрасте не знает что такое инсульт?

Думаю, я в 18 лет не знал этого.

Прочитал с интересом. Свою армию вспомнил.

То ли еще будет!

[Гость_Monk_*]

Ты должен быть сильным
Ты должен уметь сказать:
Руки прочь, прочь от меня!
Ты должен быть сильным.
Иначе - зачем тебе быть?
В. Цой

Субботним утром Киселев построил взвод и объявил, что сегодня все отправятся на различные работы. Иван и еще двое пошли с каким-то майором к армейскому грузовику. Они сели в закрытый брезентом кузов, майор — в кабину, и грузовик выехал за ворота. Машина помчалась по шоссе, и через щель в брезенте Иван жадно разглядывал все, что попадало в поле зрения. Ведь это была «гражданка», кусочек нормальной жизни, где ты не зависишь от командиров и устава, не выполняешь дурацких приказаний, не драишь по ночам пол и делаешь, что хочешь. Он смотрел на прохожих, подмечая каждую деталь одежды, смотрел на дома, успевая разглядеть горшки на подоконниках и качающихся на качелях детей во дворе, смотрел на проносящиеся мимо машины, за рулем которых сидели совершенно свободные, а значит, счастливые люди.
Жалко, что Андрюха не послали с ним, а отправили на какой-то мясокомбинат. Вместе было бы веселее. Спутниками Ивана оказались Леша — худой субтильный паренек, кажется, из-под Рязани, и Джон. Иван ехал, не замечая Джона, и не раз-говаривал с ним. Он чувствовал, что узбек присматривается к нему, словно ищет слабину.
Грузовик заехал в дачный поселок и остановился.
— Вылезайте, — сказал майор, появляясь у борта. Иван первым спрыгнул на пыльную дорогу.
Дача у майора оказалась немаленькой. Двухэтажный дом был еще не достроен, и солдат заставили грузить в машину мешки со строительным мусором, после чего майор вручил каждому по ведерку с краской и велел красить обитый вагонкой первый этаж.
Иван красил старательно. Когда закончилась краска, пошел за угол, где стояла пятилитровая банка. Странно, но Джона на месте не было, грязная кисточка лежала на траве. Иван обошел дом и увидел узбека и Лешу. Леша выглядел странно, что-то было не так.
— Чего не красите? — сказал Иван, подходя. Джон обернулся, и в раскосых глазах Иван увидел презрение и вызов:
— Иди, крась, — небрежно сказал Джон, отворачиваясь. — Мы тут поговорим.
Иван на мгновенье поймал затравленный взгляд Леши.
— Чего командуешь? Вы не красите, и я не буду, — заявил Иван, облокачиваясь на забор рядом с Лешей.
— Слушай, дай нам поговорить, рокер, — вызывающе произнес Джон, снизу вверх глядя ненавидящими черными глазками.
— Не дам, — неожиданно для самого себя ответил Иван. Он, как Цезарь, решил перейти Рубикон и ввязаться в войну, которой и так не избежать.
— Ты чё, рокер? — насел узбек. — Чё ты лезешь, а? Чё тебе надо, а?
— А тебе чего надо? Отвали от него! — срывающимся от волнения голосом проговорил Иван. — Понял?
— Крутой, да? Пошли, рокер, отойдем! — Джон кивнул на тыльную сторону дома. Иван напрягся:
— Пошли!
Они отошли за дом. Узбек схватил Ивана за пуговицу на кителе и потянул к себе:
— Ты что, чмо еб...е, крутой, да?
Сердце ожгло. Иван ударил узбека по рукам:
— Руки убери свои!
Джон бросился на Ивана, но секундой раньше распахнулось окно, и раздался голос майора:
— Эй, вы здесь? Идите обедать.
— Ладно, потом поговорим! — процедил Джон. Черные косые глазки смотрели с первобытной ненавистью, и Ивану стало не по себе. Но он не испугался. Вот еще, бояться всякую мразь!
— Поговорим, — согласился Иван. Разжимая закостеневшие кулаки, он побрел за узбеком в дом, понимая, что главный разбор впереди. Накормили на славу, так, как они давно уже не ели. Жена майора постаралась, и на столе было то, чего солдаты не видели с первых дней службы: хорошее мясо, фрукты, салат с толстым слоем сметаны. Иван так объелся, что еле встал, впрочем, расслабиться им не да-ли. Майор приказал Джону докрасить дом, а Ивана и Лешу отправил вскапывать огород.
Ивану нравилось работать с землей. Он удивлялся этому, ведь родился в Питере, где вместо земли - многослойный асфальт, река затянута в гранит, а вместо леса - парки и проходные дворы. В детстве он помогал бабушке в огороде, и ему это нравилось. Иван вгрызался лопатой в жирный чернозем, выворачивая крупные пласты с копошащимися длинными червяками, жадно вдыхая аромат сы-рой земли. Леша вяло работал рядом.
Иван видел: Леша боится. И таких ребят во взводе было немало. «Стая» пользовалась этим и активно прессовала слабых, заставляя шестерить. Иван поговорил об этом с Сашей Погорельцевым — атлетом и просто хорошим пацаном. По сравнению даже с достаточно развитым Телепановым Погорельцев выглядел Гераклом. Иван надеялся, что Сашка сможет прижать зарвавшегося Джона, но Сашка не захотел.
— Зачем менять ход вещей? — спросил он. — Если люди позволяют так с собой обращаться, значит, они этого заслуживают. Пусть шестерят дальше.
— Саша, но это же подло! Этих козлов много, вот они и обрабатывают всех поодиночке! Власть свою насаждают.
— Ваня, ты преувеличиваешь. К тебе вот они не лезут, ко мне не лезут, значит, чувствуют, что получат отпор. Здесь, Ваня, армия, здесь сразу видно, кто есть кто. Если сунутся ко мне — урою, а впрягаться за всяких чумошников, извини, не буду.
Иван не понимал Сашку, ведь тот мог одним словом положить конец шакальству. А Иван даже вместе с Андрюхой — вряд ли...
За работой и невеселыми мыслями Иван не заметил, как приблизился вечер. К дому майора подъехал тот же грузовик, они залезли в него и поехали в часть. Иван посматривал на Джона, ожидая, что тот, пока они одни, полезет в драку, но узбек сидел тихо, смотря в одну точку, и за всю дорогу не проронил ни слова.
Вечером, перед отбоем, Иван рассказал обо всем другу. Андрей выслушал и с вызовом поглядел на противоположный ряд кроватей, где располагалась ставка «стаи».
— Дерьмо, шакалы вонючие! — достаточно громко, чтобы его услышали, произнес он. — Не дрейфь, Ваня, если что, мы им мозги вправим!
Это случилось на следующий день. Ивана отправили в караул, и он целую ночь дежурил на контрольно-пропускном пункте. А когда пришел в казарму, то долго не мог найти Андрея. Все, кого он спрашивал, пожимали плечами, и лишь кто-то проронил: вроде ночью что-то случилось...
Потом взвод построили, и сержант Берзаускас, оглядывая подчиненных, прошелся вдоль строя и неожиданно сказал:
— Что, кому здесь плохо служится? Кто решил дедовщину развести?
Из казармы вышли еще несколько старослужащих-сержантов. Они встали рядом с Берзаускасом и впились глазами во взвод. Все они были старше, и выглядели гораздо взрослее Иванова призыва. Наверно, специально таких в сержанты отбирают, думал Иван.
— Вас все это ждет в войсках, — сказал один из сержантов, махнув рукой куда-то в сторону. — На хрена вам здесь это нужно, я не пойму?
— Короче, так, — сказал Волына, высокий худой украинец, командир первого взвода, которого за глаза называли «Жердина». — Узнаем, кто из себя деда строит — отхерачим так, что мало не покажется!
— Да-да, — саркастично проронили сзади. Иван обернулся и увидел Солнышкина, приятеля Джона.
— Итак, — сказал Берзаускас, — сегодня ночью избили рядового Телепанова. Он находится в медчасти с сотрясением мозга. Возможно, с переломом черепа. Предлагаю тем или тому, кто это сделал, добровольно выйти и признаться. Обещаю, что в этом случае мы накажем виновного в рамках устава, а не уголовного кодекса, то есть начальству ничего докладывать не будем.
Вот как... Значит, Андрей никого не заложил. Почему? Почуяв спиной взгляд, Иван оглянулся. Меж рядов колышущихся пилоток он разглядел довольно ухмылявшуюся физиономию Джона.
— Ах ты, сука! — расталкивая строй, Иван бросился к узбеку. С силой отпихнув вставшего на пути Солнышкина, он вцепился Джону в горло и повалил.
— Это ты его?! Ты его?! — повторял Иван, припечатывая голову Джона к асфальту. Ему было на все плевать: на строй, на сержантов и устав. Он хотел расквасить гаду голову, но занесенную для удара руку перехватил успевший вовремя Берзаускас.
— Воронков! Отставить!
— Всем стоять!! — заорали сержанты, бросившись разнимать дерущихся.
Ивана оттащили в сторону. Вырываться из рук дюжих сержантов было бес-полезно, и Иван медленно остывал, понимая, что теперь его ждет наказание. Ну и пусть! Пошли все к черту!
— В чем дело, Воронков? — спросил Берзаускас. — Ты понимаешь, что делаешь? В дисбат захотелось? За что ты его ударил?
Иван хотел возразить, что как раз ударить ему и не дали, но сказал другое:
— Это он Телепанова избил!
Сержанты переглянулись.
— Откуда знаешь? — спросил Волына. — Ты видел?
— Не видел, — сказал Иван. — Но знаю!
— Так ты можешь и про нас сказать, что мы Телепанова избили, — возразил Берзаускас. — А ты что скажешь? — спросил он Джона.
Узбек недоуменно покрутил головой:
— Не знаю, что он кидается! Никого я не трогал, — глаза Джона сжались в черные непроглядные черточки.
— Воронков, два наряда вне очереди, — вынес вердикт Берзаускас. — Это для начала. Все, разойдись.
Этим же вечером, построившись на поверку, Иван услышал за спиной сдавленный шепот Солнышкина:
— Воронков! Слышь? После отбоя зайди в сушилку, разговор есть
Иван молчал, обдумывая создавшееся положение. Идти стремно и глупо, не идти — позорно. В спину несильно толкнули:
— Слышь, нет? Понял?
— Понял, — ответил Иван, не оборачиваясь. Андрюхи нет, придется разбираться самому.
После отбоя он лежал под одеялом, ожидая, пока все заснут. Где-то далеко в коридоре горела лампочка, освещая скрюченную фигуру дневального, прикорнувшего на тумбочке. Вторым дневальным был Джон, его не было видно. «Глупо играть по их правилам. Точно так они расправились с Андрюхой, а ведь он каратэ занимался, в отличие от меня, — думал Иван. — Все равно, рано или поздно, они меня достанут. А не приду, раззвонят, что я трус». Решив, что пора, Иван скинул одеяло и поднялся. Сердце колотилось, волнами гоня адреналин. Одевшись до пояса, Иван вышел в коридор. «Если попадется сержант, скажу, что иду в туалет», — подумал он.
Он поравнялся с дремлющим дневальным, тот мигом вскинул на него выпученные сонные глаза:
— Тебя там ждут, — сказал боец, кивнув на двери сушилки.
— Знаю, — Иван открыл дверь и вошел. Сушилкой называлась комнатушка с се-рыми облезлыми стенами, единственным окном и висящими вдоль него многочисленными веревками, на которых развешивалось влажное, после стирки, белье.
В комнате было пусто, лишь в углу у батареи стояли чьи-то сапоги, да у стены валялась куча старых, используемых в качестве ветоши, «хэбэшек». На по-толке унылой грушей висела одинокая тусклая лампа.
Джон стоял у стены вместе с Солнышкиным и Щепой — костяк «конторы» в сборе. Похоже, Щепа был типичной шестеркой, но амбиции из него перли, словно работал он на самого Дона Корлеоне.
— Пришел, да? — проговорил Джон, не спеша отрываясь от стены. Иван не ответил, остановившись перед троицей. Было страшно, но несмотря ни на что, надо гнуть свою линию и не сдаваться. Так в раннем детстве Ивана учил дед, давно умерший - но советы его всегда подтверждала жизнь.
Они стояли, как боксеры на ринге. Узбек зыркал в глаза, и Иван чувствовал, что не может вынести этот ненавидящий животный взгляд. Так звери смотрят на добычу, и именно таким взглядом Джон ломал волю ребят. Иван вспомнил совет приятеля на гражданке. Друган занимался боевым у-шу, или чем-то в этом роде, и научил Ивана смотреть на противника «рассеянным» взглядом, словно бы в глаза, но не концентрируя взгляд на зрачках противника, а внимательно следя за его конечностями. Таким взглядом можно смотреть сколь угодно долго, и «переглядеть любого». Джон не выдержал первым.
— Крутой, рокер, да? — сказал он, отступив на шаг. — Если такой крутой, зачем стучишь?
— Кто стучит? — не понял Иван.
— Ты стучишь! — из-за спины раздался голос Щепы. — Кто перед всеми Джона застучал?
— Я не понял, — растерялся Иван. Он не понимал, о чем речь.
— Чё ты не понял? — вновь подступил Джон. — Ты сержантам сказал, что я Телепанова ударил! Все это слышали! Значит, ты — стукач!
— Я не стукач! — нервно проговорил Иван, понимая, что в чем-то они правы, но ведь...
— А что, это не ты сделал?
— Тебе скажи! — осклабился веснушчатый Солнышкин. — Сразу стучать побежишь!
— Не побегу! — Ивана раздражал этот бессмысленный детский разговор, типа «верю, не верю». — А ты боишься признаться? Тогда, если я — стукач, то ты — трус!
Джон едва не подпрыгнул от злости. Он подступил, сжимая кулаки:
— Тогда давай уговор! Если ты мужик, дай слово, что не застучишь! Ты мужик?
Ивану стало смешно. Эти приблатненные игры напоминали детский сад.
— Я мужик, — подтвердил он. — А если ты мужик, сознайся, что это ты... Телепанова.
Возникла пауза. Джон молчал, раздумывая.
— Да, я! — наконец, признался он. — И что теперь? — он вызывающе выкатил нижнюю губу. Ивану жутко как захотелось приложиться по ней, но воспитание не позволяло бить первым.
— Теперь я знаю, какое ты дерьмо! — проговорил Иван. Впервые в жизни он почувствовал настоящую ненависть. Он ненавидел это скуластое узкоглазое лицо, ненавидел эту притворявшуюся человеком тварь.
— Тогда давай разберемся, как мужики, — недобро скалясь, предложил узбек. — Сейчас. Согласен, рокер?
Иван кивнул. Делать нечего. Разговор подошел к логическому финалу. То есть выяснению, кто есть ху.
— Щепа, держи дверь! — скомандовал Джон. Дверь в сушилку не закрывалась, Щепкин плотно притворил ее, и держал, ухватившись за ручку двумя руками.
Иван не знал, будет ли Джон драться с ним один, или ему поможет Солнышкин, занявший позицию в одном из углов, но временная рассеянность едва не стоила пропущенного удара. Нога Джона мелькнула перед самым носом, и Иван чудом успел уклониться. Узбек махал ногами, как мельница крыльями, но Иван то блокировал, то уходил от ударов, пятясь к стене. А когда отступать стало некуда, сделал короткий выпад и ударом кулака в живот осадил зарвавшегося узбека. Пропустив удар, тот на мгновение согнулся, но тут же отпрыгнул в сторону, не позволяя добить себя. Иван понял, что драться тот умеет. И пожалел, что не занимался ни борьбой, ни боксом. Опыт в таких делах в армии просто необходим. И маменькиных сынков ждет незавидная участь...
Отдышавшись, Джон ринулся в атаку. Кулаки узбека замелькали в воздухе, град ударов обрушился на Ивана, который сначала парировал, но потом, озверев от боли, отчаянно замахал руками, и разведывательный дистанционный бой мгновенно перерос в жестокую уличную драку, где пощады нет, и дерутся, пока есть силы. Стены сушилки мелькали перед глазами, Иван не разбирал, где верх, где низ, в голове взрывались бомбы, сознание плыло, но он механически двигал потерявшими силу руками, отвечая ударом на удар...
Он упал и не видел, как двери сушилки распахнулись, и державший их Щепа вылетел в коридор. Иван успел разглядеть, как ввалившийся внутрь двухметровый Волына с ходу зарядил Джону в торец, и тот рухнул рядом с ним - но мозг констатировал это без всякого удовольствия. Сержанты вытолкали всех из комнаты, а Берзаускас помог ему подняться.
— Ты второй раз устраиваешь бардак, — серые глаза старшего сержанта смотрели строго и проникновенно. — Я же вижу: ты нормальный парень, Воронков. Зачем ты усложняешь себе жизнь?
Минуту назад Иван смог бы сказать, зачем, но сейчас ему было безразлично. Гнев и ярость ушли, остались пустота и боль.
— Ну, с этими мы разберемся, — сержант мотнул головой на дверь, куда вытащи-ли брыкавшегося Джона и остальных. — Уже все про него знаем. А с тобой что делать? В дисбат хочешь?
Ивану было все равно. Берзаускас покачал головой:
— Безбашенный ты, Воронков. Дурила. Здесь тебе не гражданка, пойми. А ты живешь по своим правилам. Здесь это не проходит. Иди, умойся, рядовой, и спать!

Через несколько дней Джона отправили в войска. Так делали с нарушителями дисциплины, и Иван опасался, что с ним поступят так же. Но обошлось. Иван не знал, но догадывался, кому он этим обязан.
Дружки Джона поутихли, видимо, испугались, а Иван ждал возвращения Андрюхи из госпиталя. Время летело, но события эти оставили в памяти Ивана неизгладимый след.
Однажды, стоя дневальным по казарме, Иван увидел Солнышкина. Солдат подошел к Ивану, стоявшему на тумбочке у входа в казарму, презрительно прищурился и ехидно спросил:
— Что, застучал твой дружок Джона? Правильно Джон говорил, что вы стукачи!
— Он не стукач, понял? — сказал Иван. Скользкий тип Солнышкин раздражал, но Иван понимал: срываться нельзя, иначе он отправится вслед за Джоном.
— Стукач, стукач! — настаивал Солнышкин. Ему доставляло удовольствие драз-нить Ивана, ведь тот был на посту. — А кто тогда Джона заложил?
— Он сам себя заложил. Нечего в драку лезть было.
— Первым полез ты, там, на плацу! — это была правда, и она больно стегнула Ивана. Кто начал первым, когда Андрей попал в больницу, он не знал. — А в войска отправили Джона! Как так? Я всем скажу, что вы стукачи!
— Ах ты, сука! — Иван шагнул с тумбочки, надвигаясь на солдата, и не заметил, как в казарму вошел командир.
— Где дневальный? — прогремел раздраженный голос. Солнышкин ухмыльнулся и скрылся между кроватей, а Иван подошел к капитану:
— Дневальный по казарме рядовой Воронков!
— Почему не на тумбочке, рядовой? — спросил Киселев. Командир батареи жутко не нравился Ивану и, похоже, чувство было взаимным.
— Виноват, — пробурчал Иван, но ответ не удовлетворил капитана.
— Вы устава не знаете, рядовой? Почему покинули пост? Где вы должны находиться?
Иван сжал зубы. Больше всего его раздражало бессловесное повиновение, когда старший по званию мог говорить что угодно, а ты обязан выслушивать и молчать, отвечая лишь одно: «виноват»...
— Я спрашиваю: где вы должны находиться, рядовой?
В глубине казармы утихли разговоры, солдаты попрятались, стараясь не показываться раздраженному командиру на глаза. Позади Киселева открылась дверь сушилки, но заметив капитана, солдат неслышно юркнул обратно, притворив дверь. Ситуация получилась настолько комичной, что Иван еле сдержался, чтобы не улыбнуться.
— На тумбочке.
— Тогда почему вы шляетесь по казарме?
— Виноват, — безразлично выговорил Иван. Это капитану не понравилось.
— Два наряда вне очереди!
— Пожалуйста! — разозлившись, не по уставу ответил Иван. Киселев побагровел:
— Ты как отвечаешь, солдат?! Совсем распустился! Устава не знаешь! Пять нарядов вне очереди!
— Без проблем, — усмехнувшись, ответил Иван. Он знал, что дать больше не может даже командир части. Ему стало весело. «Ну, пять нарядов, ну и что? Что ты еще можешь сделать, говно в фуражке? Плевать я на тебя хотел!»
Его настроение не укрылось от командира.
— Смешно? Я тебе покажу! — разъярился комбат. — Фамилия?
— Воронков.
— Доложишь сержанту, что я дал тебе пять нарядов, понял? Я проверю! — капитан развернулся и вышел из казармы.
— Проверяй, — пробормотал Иван. Как хреново, когда тобой командуют идиоты, подумал он.

[Трэш-кин]

Иван и еще двое пошли с каким-то майором к армейскому грузовику.

Не нравится мне эта недосказанность "с каким-то". Может конкретно написать, что за майор?

Жалко, что Андрюха не послали с ним

Андрюху.

а отправили на какой-то мясокомбинат.

Опять неопределенность. Я бы убрал "какой-то".

Иван ехал, не замечая Джона, и не раз-говаривал с ним. Он чувствовал, что узбек присматривается к нему, словно ищет слабину.

Выходит, что все же замечал.

Черные косые глазки смотрели с первобытной ненавистью, и Ивану стало не по себе. Но он не испугался. Вот еще, бояться всякую мразь!

Что-то здесь не так. Страх все же должен быть. До этого он говорил срывающимся голосом, ему стало не по себе. Это признаки страха, другое дело, что он старался его не показывать. Вот эти слова "но он не испугался" - это звучит как слова автора, а это "Вот еще, бояться всякую мразь!" - как слова героя.

«Стая» пользовалась этим и активно прессовала слабых, заставляя шестерить.

У нас деды такое вмиг пресекли бы. Непозволительно, чтобы духи главенствовали над другими духами.

— Саша, но это же подло!

— Саша, но это же подло!

Эх, хотел снова придраться насчет непацанского обращения, но не стану.

То есть выяснению, кто есть ху.

Лучше уж по-русски написать, кто есть кто. К чему это - ху?

Прочитал. Хочу продолжение.

[Гость_Monk_*]

Опять неопределенность. Я бы убрал "какой-то".

Грешу этим, бывает. Согласен.

У нас деды такое вмиг пресекли бы. Непозволительно, чтобы духи главенствовали над другими духами.

В учебке дедовщины не было, там была уставщина. Деды были сержантами.

Эх, хотел снова придраться насчет непацанского обращения, но не стану.

Боюсь, по-пацански это звучало бы нецензурно.

[Гость_Monk_*]

Здесь непонятно, где лицо, а где рыло.
И непонятно, где пряник, где плеть.
Здесь в сено не втыкаются вилы,
А рыба проходит сквозь сеть.
В. Цой

Отслужив полгода, Иван получил распределение в войска. Как было обещано, взвод «раскидали» по стране, от Владивостока до Бреста. Ивану достался Ташкент, а Андрею — Чита.
Иван не понял, по какому принципу их распределяли, ведь командир части говорил, что на окраины страны, в самые тяжелые для службы места отправят лодырей и нарушителей дисциплины, остальные будут служить «в цивилизованных местах по левую сторону Уральских гор». Берзаускас, к которому Иван подошел после распределения, посмотрел на солдата:
— А чем ты недоволен?
— Почему в такую даль закинули? Я же учился нормально.
— Учился-то ты нормально, — подтвердил Берзаускас, — только с дисциплиной у тебя не все в порядке. Мой тебе совет: держи себя в руках и не выеживайся! Ты же неглупый парень, из Питера, должен понимать.
Иван кивнул, сжал зубы и, повернувшись, пошел прочь. Хотелось побыть одному. Но в армии это непозволительная роскошь.
— Что поделать, Ванюха, — сказал Андрей. — Значит, судьба такая.
— Я не верю в судьбу, — ответил Иван.
— Верь, не верь, а ехать все равно придется. Ну, ничего, говорят, Ташкент — город хлебный, не пропадешь там. Дынями объедаться будешь! Вот у меня в Чите — какие дыни? Что там вообще есть?
— Леса сплошные, да медведи, — невесело усмехнулся Иван. — Тебе тоже не по-везло.
— Да ладно, посмотрим! — Андрей не выглядел расстроенным, но Иван-то знал, что нет такого солдата, который не хотел бы служить поближе к дому. По крайней мере, в его взводе таких не было.
— Ты, Ванюха, после армии ко мне в Елец приезжай. Знаешь, как у нас красиво! Отдохнешь, на мотоцикле тебя покатаю.
Иван усмехнулся, Андрюха заметил:
— Тем более, ты рокер! Ну, тогда заценишь технику! У меня Ява тристапятидеся-тая, руль гнутый. А глушаки, знаешь, какие?
— Не знаю, — не сдержал улыбки Иван. — Ява хороший мотоцикл.
Это были все его познания в мототехнике.
— А у тебя какой был?
— Никакого не было, — признался Иван. — У друзей были. Я катался-то на заднем сидении. И заводить мотоцикл не умею.
— Чего ж говорил, что ты рокер? — удивился Андрей.
— А я не говорил. Ребята сами придумали, а мне смешно было, я и не возражал.
Андрюха улыбнулся:
— А татуировка?
— Это родимое пятно, — сказал Иван.
— Да ну?
— Точно, — Иван улыбнулся. Хороший у него все-таки друг. Иван согласен был ехать хоть во Владивосток, лишь бы вместе с Андрюхой. — Ты тоже ко мне приезжай! Адрес я тебе дал.
— Все равно я тебя рокером буду звать, — сказал Телепанов.
— Почему? — удивился Иван.
— Потому, что похож. А на мотоцикле ездить я тебя научу.
Телепанов уехал на следующий день, Иван даже не успел проститься с другом, настолько все произошло неожиданно. Хорошо, что они обменялись домаш-ними адресами, договорившись написать друг другу, как только смогут.
Ивана отправили через два дня. Вместе с ним поехал Дима Беликов из вто-рого взвода, тоже ленинградец, и еще несколько ребят. Было тридцатое декабря. В Москве стоял невиданный мороз — больше тридцати градусов, и в поезде Моск-ва-Самарканд было холоднее, чем в пригородной электричке. Вагон почему-то не топился, проводник-узбек с хитрыми глазками шнырял по вагону, на вопросы воз-мущенных пассажиров лопотал по-узбекски и исчезал.
Поезд тронулся. Офицер, сопровождавший их, тут же пропал, кажется, по-шел в ресторан греться. Отопление так и не включили, зато у проводника нашлось много водки. Ребята скинулись и взяли две бутылки. Пока офицер отсутствовал, водку распили, закусывая сухим пайком: тушенкой и галетами. В голове зашумело, но согреться Иван не смог.
Весь следующий день лежали, не снимая шинелей, и терли красные от холода носы. За покрытым инеем окном тянулись заснеженные равнины и леса, и скончания им не было.
Велика страна моя родная, думал Иван, без конца разминая замерзающие пальцы ног. Когда же мы приедем? Снова сбросившись по рублю, взяли у хитрого узбека водки и отметили Новый Год. Димка Беликов взял неразлучную гитару и тихо запел:
— И пусть нам наших дней осталось мало, и выпал снег, и кровь не горяча... Но верю я, не все еще пропало, пока не меркнет свет, пока горит свеча...
И все показалось не таким страшным. Пугающая неизвестность отошла в тень, уступив место пьяной бесшабашности. Стало все равно, куда они едут, что там ждет, и будущие полтора года службы не казались такими долгими.
— Ничего, полгода «отлетаем» и все! — сказал Паша, коренастый неповоротливый увалень. Он был из Перми и совершенно не нравился Ивану тупой бычьей уверенностью во всем. — В армии как? Первый год «летаешь», второй отдыхаешь! Так что нам, пацаны, немного осталось.
А Иван жалел, что не было у него хотя бы простенького магнитофона, чтобы поставить «Кино» и слушать, слушать... Но солдату не полагалось иметь магнитофон, лишь Диме Беликову разрешили взять гитару.
— Дима, сыграй «Кино»! — попросил Иван. — Пожалуйста.
Беликов посмотрел на Ивана, улыбнулся, и, разминая пальцы, пару раз провел по струнам. На мизинце и безымянном не хватало последних фаланг, тем не менее, в армию Димку взяли.
— Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем, — задорным голосом запел он, и ребята хором подхватили:
— О-о-о, восьмиклассница-а-а-а! — слова этой песни знала вся страна, и парни с Перми и Архангельска, Питера и Ростова пели их самозабвенно и весело. Наступал новый год, и хотелось, чтобы был он счастливым, как эти несколько часов свободы в несущемся вдаль поезде...
Иван проснулся. Яркий солнечный свет вынудил прищурить еще не ото-шедшие ото сна глаза. Ощущение чего-то необычного заставило приподняться на постели. Тепло! В вагоне было тепло! Иван прильнул носом к стеклу, и рот раздвинулся в радостной детской улыбке: по проносящимся за стеклом барханам горделиво шла цепочка верблюдов. Остальные солдаты спали. Иван не стал их будить, созерцая диковинный пейзаж в одиночестве. Мимо прошел сопровождавший их старлей, и, по-дружески подмигнув Ивану, сказал:
— Приехали!
Становилось все жарче. Иван скинул шинель и даже расстегнул пуговицы на теплом полушерстяном кителе. Не верилось, что сейчас первое января, глядя на ослепительное солнце в ясном голубом небе и барханы, покрытые чахлой растительностью. Здесь просто не может быть первого января!
Через два часа поезд остановился на станции, невесть зачем построенной в этих желтых просторах. Несколько глиняных домиков окружали приземистое здание станции с непривычным для русского глаза названием, которое Иван тут же забыл, изумленный большой толпой женщин, детей и стариков в пестрых халатах, осадивших поезд. Толпа узбеков, напоминавшая басмачей в старых фильмах про гражданскую войну, внезапно высыпав из-за глиняных домов, ринулась на штурм вагонов. Только в руках узбеки держали не винтовки и наганы, а копченую рыбу, дыни и пирожки.
— Рыб, рыб! Дыня покупай!
— Самса! Горячий самса!
За пятнадцать копеек Иван купил несколько маленьких пирожков с чудным названием и тут же проглотил их. Экзотика! На истекающую жиром крупную рыбу денег не хватало, зато вскладчину купили дыню, от которой через минуту остались прозрачные корки. Поезд тронулся, и Иван долго провожал глазами шумную толпу аборигенов. Последние, задержавшиеся в вагонах узбеки на ходу выпрыгивали из поезда на песок.

Самарканд встретил Ивана огромными кучами желтых и оранжевых листьев, гонимых ветром по широким пустынным улицам. Знаменитые храмы с голубыми, покрытыми изразцами, куполами, словно призраки иных эпох, вырастали, раздвигая остовы поникших деревьев. Снега не было и в помине, и обстоятельство это заставляло Ивана изумленно крутить головой. Конечно, в школе он что-то изучал про континентальный климат и знал, что юг — это юг, здесь все по-другому, но глаза отказывались верить тому, что в начале января они не видят снега.
В Самарканде их завезли в какую-то часть и оставили на улице дожидаться дальнейшего распределения, а чтобы не стояли без дела, дали в руки метлы и велели подметать плац от листьев, в великом множестве слетавших с окрестных деревьев. Часа два промаявшись под пасмурным, почти питерским небом, Иван дождался своей участи. Вышел подтянутый офицер и приказал следовать за ним. И сразу пошел дождь. На частной машине они приехали на вокзал и сели в поезд до Ташкента. Близилась ночь. Иван спросил офицера, когда приедут, и получил сухой ответ:
— Завтра утром.
Не раздеваясь, лишь сняв шинель и шапку, Иван расположился на верхней полке плацкарта и под стук колес думал о том, что ждет его в конце пути.

Новая часть встретила затаенной тишиной. Такой же длинный кирпичный забор, как в Подольске, покрашенный белой известкой контрольно-пропускной пункт. За стеной просторно и чисто. В казарме, куда привел Ивана дежурный офицер, было тихо и пустынно. Дневальный, коротко стриженный и курносый, с любопытством оглядывая новенького, провел его в каптерку, где находился старшина. Здоровенный, плечи не поместились бы в платяной шкаф, прапорщик внимательно посмотрел на Воронкова и спросил:
— Спортсмен?
— Нет, — стушевался Иван.
— Будешь! — пообещал прапор.
На следующее утро Иван понял, что имелось в виду. Построив взвод, старшина Басмачный гаркнул:
— Бегом марш! — и взвод побежал. Хорошо, что Иван еще в учебке привык к трехкилометровым кроссам по несколько раз на дню и не отставал от остальных.
Они выбежали за КПП и побежали вдоль желтого каменного забора, и через сотню метров оказались на огромном стадионе. Посередине находилось залитое вчерашним дождем, все в лужах, футбольное поле, вокруг шла широкая беговая дорожка с четырьмя или пятью полосами.
— Пять кругов! — объявил старшина и остановился, наблюдая за солдатами. Иван бежал ровно, не отставая и не обгоняя никого. Через два круга выявились лидеры и отстающие, а взвод растянулся длинной, прерывисто дышащей змеей.
— Байрамов, шире шаг, на копыта наступят! — покрикивал Басмачный на отстающих. — Куликов, я все вижу! Сейчас побежишь еще круг!
К финишу Иван обогнал полвзвода и прибежал пятым. Судя по взгляду Басмачного, новичком он остался доволен.
Некоторое время к Ивану присматривались. Он чувствовал это по молчаливым оценивающим взглядам, по вопросам, будто бы простым и не имеющим отношения к службе, но на самом деле многое определяющим в судьбе новичка. «Деды» и «черпаки» мило улыбались, кое-кто угостил конфетами, дружески похлопывая по плечу, и Иван подумал, что ему повезло, что здесь не так, как в других частях...
А потом к Ивану подошел невысокий паренек со странным, бегающим по сторонам взглядом и не менее странным прозвищем «Художник».
— Ты, это... подойди в ленинскую комнату. Поговорить надо.
Пожав плечами, Иван проследовал за солдатом.
В ленинской комнате, являвшейся центром воспитания и развлечения советского солдата, было непривычно тихо. С первых дней пребывания в казарме Иван привык, что отсюда постоянно доносится музыка. Комната была просторной и светлой, с тремя рядами почти новеньких парт. Кроме портретов основоположников ленинизма и выцветших обучающих плакатов здесь находился старенький проигрыватель и куча затертых пластинок, в основном советская эстрада.
Музыка не играла, и вошедший Иван сразу почувствовал напряжение. Кроме Художника, в комнате на партах сидели двое солдат.
— Здесь все — твой призыв, — сказал Художник. — Познакомься.
— Саня, — протянул руку энергичный чернявый парень. В голосе угадывался украинский акцент. — А ты Иван, да?
— Да, — кивнул Иван, протягивая руку для следующего рукопожатия.
— Тунгус, — проговорил высокий угловатый солдат с покрытым рябыми оспинами плоским курносым лицом. Иван не понял, имя это или кличка. Тунгус неприятно сверлил Ивана неподвижными черными глазами, и криво улыбался, открывая щербатый рот.
— Я — Художник, — представился провожатый. — А вообще меня Алексей зовут.
Из всей компании Санек и Леха показались Ивану вполне нормальными пацанами, с которыми можно общаться, Тунгус доверия не вызывал.
— Мы все один призыв, — серьезно сказал Саня, — мы должны вместе держаться! Нас всего трое было, сейчас ты появился — уже легче будет!
— Расклад такой, — разъяснил Алексей. — Нас, «духов», здесь четверо. «Черпаков» — больше двадцати, остальные «деды». Есть еще наш призыв: двое азеров, Байрамов и Ахмедов, но их земляки поддерживают. Про них забудь.
Он выжидающе посмотрел на Ивана. Тот молча переваривал информацию.
— Нам продержаться надо полгода, даже меньше! — сказал Саня. — Потом придут «духи», и тогда мы отдохнем. Тогда они летать будут.
Иван кивнул, понимая, что здесь все так же, как и везде.
— Если подойдет «дед», — сказал Саня, блестя карими глазами под пушистыми девичьими ресницами, — скажет: погладь подворотничок. Что делать будешь?
«Что за дурацкие вопросы? — удивленно подумал Иван. — Это что, проверка такая?»
— На хер пошлю! — сказал он, ожидая чего угодно, только не ужаса, мелькнувшего в глазах сослуживца.
— Нельзя так делать! — выкрикнул Саня. — Потому что нам всем пи...ц будет!
— Потому что здесь так, — заметно волнуясь, пояснил Леша, — один упорол косяк — люлей все получают! Тебя деды заставлять не будут. Не хочешь — не делай, только бить будут весь призыв, то есть нас... А нам этого очень не хочется, понимаешь?
— Почему вас? — не понял Иван. — Почему не меня?
— Ты новенький, еще не знают: может, ты стукач...
Иван молчал. Мозг отказывался принимать услышанное. «Какая же сволочь это придумала! — кипел внутри Иван. — Как же так?!» Он понял, что система продумана превосходно: слабых она прогибала, сильных ломала, извращая привычные по жизни понятия о чести и справедливости.
Тунгус молчал, не переставая разглядывать Ивана. Его глаза были такими же черными и раскосыми, как у Джона.
— А потом мы будем бить тебя, — неожиданно сказал он, и осклабился, показывая гнилые неровные зубы.
— Нам вместе надо держаться! — повторил Саня. — Тунгус, помолчи, а? Ваня и так все поймет.
Конечно, Иван понял. Понял, что придется играть по чужим правилам, и жить в этом черном мире, где доброта — слабость, а справедливость никому не нужна. И доверять можно только времени, потому что лишь оно честно считает дни от приказа до приказа, и когда-нибудь закончит отсчет. Надо только ждать и держаться. Держаться и ждать.

[Трэш-кин]

Телепанов уехал на следующий день, Иван даже не успел проститься с другом, настолько все произошло неожиданно.

Они ж до этого простились. Диалог выше - это ж прощание.

В Москве стоял невиданный мороз — больше тридцати градусов,

Почему невиданный? Обычный мороз для обычной русской зимы.

Интересно. Жду продолжение.

[Гость_Monk_*]

Диалог выше - это ж прощание.

Это была попытка прощания. Потому что никто из них не знал, когда кто-то из них уедет. Это могло произойти в любую минуту. Не прощаться же ежеминутно.

Интересно. Жду продолжение.

Вчера выложить не смог. Сегодня вечерком.

[Гость_Monk_*]

Здесь камни похожи на мыло,
А сталь похожа на жесть.
И слабость - как сила.
И правда - как лесть.
В. Цой

Иван исправно натирал пол коридора щеткой с мылом, как вдруг у входа раздались четкие властные шаги. Так шагать мог только офицер, но откуда ему взяться ночью? Иван обернулся: в казарму входил прапорщик Басмачный. Как его занесло в такое позднее время, Иван не понял, но почувствовал приближавшуюся грозу.
Прапорщик остановился перед ним. Иван выпрямился, сжимая в руке щетку. Жесткое лицо Басмачного с глубоко посаженными въедливыми глазками оглядело солдата. Прапор был невысок, ниже Воронкова, но имел широченные плечи и развитую атлетическую фигуру.
— Ты что, дневальный? — рокочущим басом спросил он.
Иван замер. Врать бесполезно, Басмачный накануне назначал дневальных, и наверняка помнил, что Воронкова среди них нет.
— Нет, — выдавил Иван.
— Тогда что ты тут делаешь? — когда прапор говорил, он выпячивал нижнюю челюсть, как блатные в фильмах про бандитов.
— Пол мою.
— Я тебя еще раз спрашиваю: ты дневальный?
— Нет.
— Тогда что ты тут делаешь?
Иван промолчал, отводя глаза от цепкого взгляда Басмачного. Признаться, что его заставили, означало заложить «товарища» и сделаться всеми презираемым стукачом.
— Почему на тумбочке никого нет? — зловеще спросил старшина.
Иван удивленно пожал плечами. Это было странно даже ему. У входа обязательно должен дежурить кто-то из младшего призыва — смотреть, чтобы не застал врасплох дежурный по части или еще кто-нибудь, и вовремя дать сигнал об опасности. Там должен стоять Байрамов, но раз прапор прошел незамеченным, значит, Байрамов проспал. Вот попали!
— Дневальный! — рявкнул старшина.
— Здесь! — из глубины коридора, по-видимому, из туалета, выскочил Байрамов — второй дневальный. Он понял, что случилось, и выглядел напуганным. В проходах между ярусами кроватей послышалось шевеление: народ просыпался и прислушивался к происходящему.
Байрамов вытянулся в струну и отрапортовал:
— Дневальный по казарме рядовой Байрамов!
— Почему на тумбочке никого нет?
— Я в туалете был.
— Кто второй дневальный? — спросил прапор.
— Мелецкий, — ответил Байрамов.
— И где он?
— Где-то здесь был... — Байрамов стал оглядываться, словно Мелецкий мог притаиться в совершенно пустом коридоре.
— Быстро найти!
Не успел дневальный сдвинуться с места, как из прохода между кроватями показался взъерошенный, наскоро застегивавший на себе китель Мелецкий.
— А-а! Вот ты где! — обрадовался прапорщик. — Что ты там делал? Спал?
— Пыль вытирал, — не растерялся «дед».
— Пыль вытирал! — с сарказмом повторил Басмачный. — А он в это время полы за тебя мыл?!
— Да вы что, товарищ прапорщик, — сказал Мелецкий, — ничего он не мыл.
— Я сам видел! — процедил старшина.
— Не знаю, чего он мыл. Никто ему не говорил, — отпирался Мелецкий. Иван презрительно улыбнулся: вот они, "деды"! А как отвечать - так я тут ни при чем... Трусы.
— Ах, никто не говорил! Наверно, он сам захотел встать ночью и помыть полы за своего старшего товарища. Всю ночь не спал и думал: как бы помочь Мелецкому? Дай-ка полы за него помою! Так? — вопрос предназначался «деду» и молодому одновременно.
Оба молчали. Басмачный нехорошо улыбнулся:
— Значит, не успел молодой прийти, уже начинаете! — он интенсивней задвигал лошадиной челюстью. — Иди за мной! — приказал он Мелецкому. Голос старшины не предвещал ничего хорошего.
Они прошли мимо Ивана и остановились у каптерки.
— Открывай! — велел старшина, протягивая деду ключи.
— Зачем? — упавшим голосом произнес Мелецкий. Иван увидел, что «дед» испугался. Зрелище было удивительным и приятным.
— Пыль у меня протрешь! — жестко ответил прапорщик.
«Дед» открыл замок, и они зашли внутрь. Дверь закрылась. Байрамов стоял рядом с Иваном и прислушивался. Сначала послышалась приглушенная дверью речь, потом раздались глухие удары. Кто-то загремел на пол.
— Что стоишь? — напустился Байрамов на Ивана. — Иди спать!
Дверь каптерки распахнулась, оттуда вылетел красный и всклокоченный Мелецкий. «Дед» быстро скрылся в умывальной, а вышедший прапорщик посмотрел на Ивана:
— Спать, быстро! — приказал он.
Иван задергался, не зная, что делать со щеткой и ведром воды, но Басмачный не дал раздумывать:
— Бросай все здесь!
Иван бросил щетку, подбежал к кровати и быстро разделся. Лежа под одеялом, он слышал, как старшина заставляет Мелецкого драить пол. Засыпая, Иван подумал, что щас прапор уйдет, и тогда его снова поднимут. Но этого не случилось, и он проснулся со всеми по команде «подъем».
Он сходил в туалет, умылся, а потом взвод построился на утреннюю поверку. Старшина уже пришел и, не торопясь, прохаживался вдоль строя. Когда закончилась перекличка, и старший сержант Гунько объявил заступающих в наряды, прапорщик взял слово.
— Я говорил, что не потерплю во взводе дедовщины? Кое-кто, видно, этого не понимает. Кое-кому, наверное, надо объяснить!
Он враскачку подошел к одному из «дедов» и резко ударил в грудь здоровенным бугристым кулаком. Солдат покачнулся, едва не упав на стоявшего за ним молодого.
— Тебе все понятно? А? — челюсть Басмачного выпятилась, голос зазвучал надменно и властно.
— Кому еще не понятно? — он продолжал идти вдоль ряда, неуловимым движением руки давая под дых очередному деду. Солдат согнулся, пытаясь вздохнуть. — Тебе понятно?
Иван смотрел и не понимал, какие законы правят в этом замкнутом, душном мирке. То, что вытворял Басмачный, нельзя было назвать воспитанием — это был настоящий беспредел, но, с другой стороны, Иван не жалел наглых и жестоких «дедов», с которые сейчас поступали так же, как они с молодыми. И еще мягко...
Потом Иван узнал, что иногда Басмачный "воспитывает" "стариков", заводя по одному к себе в каптерку. Он бил их там, как говорится, без свидетелей. Никто не осмеливался дать отпор. Ведь прапор был старшим по званию, ударить его означало дисбат, к тому же Басмачный был мастером спорта по боксу...
— Я знаю, кто из вас дедовщину рассаживает! — продолжил старшина. — И всегда буду знать! Понятно? И буду учить так, что мало не покажется никому! Р-разойдись.
— Чем на гражданке занимался? — спросил Саня, устало опуская руку с ножом на колени. Весь призыв в полном составе чистил картошку. В крохотной подсобке огромного здания столовой было тихо, лишь изредка раздавался плеск брошенной в огромный чан очищенной картофелины.
— Учился, — пожал плечами Иван. Была глубокая ночь, спать хотелось жутко, но «духи» спят мало. Раньше Иван бы ни за что не поверил, что можно спать по четыре часа в сутки и при этом работать, маршировать и учить устав. Сидевший рядом Тунгус мерно раскачивался из стороны в сторону, его плоские губы шептали то ли молитву, то ли тягучую восточную песню, но работал он быстрее остальных.
— Да это понятно, — проронил сидевший напротив Ивана Художник. — Все мы учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь...
— Еще работал, — вяло произнес Иван. Разговаривать не хотелось. Хотелось спать. Да и чего говорить? Все, как у всех: учеба, гулянки, девчонки. Он отличался от прочих лишь черным клеймом на груди. Но о нем он говорить не хотел.
— Эй, ты! Иды суда! — в дверях возник повар-азербайджанец. Его скрюченный грязный палец указал на Саню.
— Чего надо? — спросил тот, поднимаясь с места.
— Иды, там убрат нада! — махнул рукой азер. Иван посмотрел на Саньку. Они были в наряде по столовой и обязаны делать все, что говорят. Хотя, вообще-то в наряде были не они, а несколько дедов, но им картошку чистить западло, они лучше поспят...
Саня положил нож и пошел за поваром.
— А чего тебя Художником называют, рисуешь здорово? — спросил Иван. Алексей улыбнулся:
— Да так, умею немного. А называют... Потому что мы для них не люди вовсе, — сжав губы, он посмотрел на Ивана, — мы «духи». А «духу» зачем имя? Я — Художник, он — Тунгус, Санек — Водила. Тебя они тоже как-нибудь назовут.
Из соседней комнаты донеслась матерная ругань и глухой звук удара.
— Чего ты? — раздался нервный голос Санька.
Снова приглушенное ругательство. Иван поднялся.
— Сиди, что ты сделаешь! — одернул его Художник, но Иван, не выпуская нож, вышел в коридор. Тунгус перестал раскачиваться и замер, но пальцы продолжали вращать картофелину, и ржавый кухонный нож вгрызался в желтую с черными «глазками» мякоть.
Ориентируясь по звуку, Иван вошел в соседний бокс. Это была разделочная. Стены в белом кафеле, деревянные доски на нержавеющих столах, и огромная иссеченная колода посредине. Саня сидел на полу, держась за руку, с которой стекали струйки крови. Кавказец нависал над ним, сжимая нож. Он обернулся на звук шагов и уставился на Ивана:
— Чего здесь? Иды на х...й работай!
— Сам иди на х...й! — сказал Иван.
— Что сказал? — Повар шагнул к духу, но заметил, как шевельнулся нож в руке Ивана, и остановился. — Что, душара, ох...ел, да? Нож палажи!
Их взгляды встретились. И повар увидел, как в карих глазах духа на мгновенье мелькнула странная тень, и зрачки стремительно почернели, уставившись двумя бездонными, жуткими жерлами. Он открыл рот, но не мог выдавить ни слова. Иван смотрел на него, мысленно втыкая нож в белый, замызганный халат.
Протиснувшись бочком мимо, повар помчался прочь. Иван подошел к Сане. Солдат поднялся, держа на весу рассеченную, залитую кровью ладонь.
— За что он тебя? — спросил Иван.
— Надо в медпункт идти, — ответил Саня. Он не сказал «спасибо», но Иван знал, что поступил правильно.
— Повезло, — завистливо сказал Леша. — Может, в лазарет положат...
— И ты себе полосни, — посоветовал Иван.
— Я б полоснул, да уже не поверят...
Иван проводил Санька до дверей, но двери открылись прежде, чем он успел протянуть руку. На пороге стоял дежурный капитан.
— Что случилось? — спросил он, сразу разглядев рассеченную руку. Иван посмотрел на приятеля.
— Порезался, — ответил Саня, воровато оглянувшись на Ивана.
— Иди в медпункт, — сказал офицер. — У вас тут все в порядке? — он шагнул в коридор.
Иван промолчал. «Все в порядке, — подумал он, смеясь про себя, — так, немного поножовщины. А так все в порядке! И всегда будет в порядке, пока вы сами не захотите увидеть.»
— Азиф! Азиф!! — позвал капитан. В конце коридора явился повар. Подойдя, он улыбнулся, показывая ряд золотых зубов.
— Здорово, Азиф, — капитан пожал повару руку, как равному. — Слушай, картошка есть жареная?
— Сделаем, товарищ капитан! — у азербайджанца пропал акцент.
— Салатик еще сделай, с маслицем, хорошо? Я подойду через полчаса. Да, у тебя там боец руку порезал, ты в курсе?
— Да-а, — улыбочка повара чуть поблекла.
— Я его в медпункт отправил. А так все в порядке?
— Канэшно!
— Ну, все, — капитан развернулся и вышел. Азиф уставился на Ивана с нескрываемой ненавистью:
— Иды картошка чисти! Душара!

Капитан ушел, и Азиф отправился в поварскую, кипя от злости. Душара посмел так смотреть! Он раздраженно открыл дверь поварской и зашел. Внутри накурено, на ковре перед телевизором сидел Вагиз — здоровенный татарин одного с Азифом призыва.
— Эй, говорил тебе, не кури здесь! — Азиф не курил и не любил табачного дыма. — Капитан тут ходит. Придет скоро.
— Ладно, сейчас ухожу, — Вагиз посмотрел на повара. — Что-то ты нервный какой-то.
— Да, душары совсем ох...ели! — пожаловался Азиф.
— Что, вые...вается кто-то? Так дай ему п...ды! — усмехаясь, бросил дед. — Не можешь, меня позови!
— Кто не может? Я не могу? — оскорбился Азиф. — Капитан помешал, слушай!
— А-а. Хочешь, пойду, разберусь? — Вагиз почесал мощный кулак.
— Не надо сейчас. Скоро капитан придет, увидеть может. Пусть его свои накажут.
Когда Вагиз ушел, Азиф отдал команду помощникам нажарить картошки и сделать салат, сам же отправился в туалет. В столовой туалет ремонтировался, а для нужд поваров во дворе построили деревянную будку.
Азиф вошел в будку и прикрыл дверь. Затем снял штаны и присел над дурно пахнущим отверстием. Когда дело было почти сделано, в дверь сортира раздался странный стук.
— Кто? — спросил Азиф. Никто не отвечал. Послышалось, решил Азиф, но стук повторился.
— Кто тут? — Азиф, не вставая, толкнул дверь: за ней на деревянном крыльце сидела большая черная птица. Азиф выругался и резко махнул рукой, но птица не сдвинулась с места. Даже не пошевелилась. Она совершенно не боялась человека, даже в позе орла. Азиф привстал, придерживая штаны, а ворон расправил крылья и, резко скакнув, взвился перед лицом азера. Острый клюв метил в глаза. Повар попятился, запутался в штанах и рухнул в выгребную яму.

После наряда Иван и остальные вернулись в казарму. Спать оставалось пару часов. После подъема взвод отправился на строевую подготовку. Разбрызгивая лужи, маршировали на мокром плацу. Крупные желтые листья падали под ноги, закрывая расчерченные белой краской линии построения. Иван шагал старательно, тянул носок и размахивал руками, завидуя, как небрежно и вразвалку ходят деды.
— Воронков, выше ногу! Еще выше! — сержант Немченко был украинцем, и этим все сказано. Художник говорил, что Немченко, как все «хохлы», если прикажут, родную мать расстреляет, но Иван так не думал. Не все люди одинаковые.
Еще круг по плацу. Подметавшие асфальт от листьев духи из соседнего взвода бросали сочувствующие взгляды. Когда все это кончится?
— Воронков, песню запе-вай!
Иван задумался и, услышав свое имя, остановился в замешательстве. Идущий за ним «черпак» Молдован больно наступил на пятку.
— Отставить! Взвод, стой! Раз-два!
Остановились. Немченко подошел к Ивану.
— Рядовой Воронков!
— Я!
— Головка от патефона, — проронил сержант. В строю засмеялись. Это позволялось лишь дедам. — Почему не поешь? Команды не слышал?
— Задумался, — ответил Иван.
— О бабах, что ли? В строю нельзя думать о бабах, — весомо произнес Немченко. — О чем надо думать в строю, Воронков?
«Идиотизм какой-то, — подумал Иван. — Вот что ему ответить?»
— В строю надо ни о чем не думать! — сказал сержант. — Солдат должен быстро и четко исполнять приказы командира, так что если я тебе говорю «запевай», ты должен тут же запеть! Все понятно?
— Нет.
— Что не понятно? — Немченко приблизился. Его испещренное шрамами рябое лицо выглядело не слишком дружелюбно. Говорили, что так его избивали деды, но несмотря на жуткие шрамы, Немченко никого не застучал, и в части его уважали. А Иван не понимал, за что. В чем здесь доблесть, за что уважать? Промолчать невелика заслуга. Он и сам молчит...
— Какую песню петь, не знаю.
— Любую! Когда я говорю «петь», ты должен петь! Хоть «В лесу родилась елочка»!
В строю снова заржали.
— Отставить смех! Взвод, шагом марш!
Сапоги дружно вдарили по плацу, разбрызгивая капельки воды из луж.
— Воронков, песню запе-вай!
— Теплое место, но улицы ждут отпечатков наших ног. Звездная пыль на сапогах. Мягкое кресло, клетчатый плед, не нажатый вовремя курок. Солнечный день в ослепительных снах!
— Группа крови на рукаве, — подтянул Художник. Он знал песню, в отличие от Тунгуса, неуверенно мычавшего отдельные слова. Черпаки подпевали вяло, дедам петь вовсе не полагалось. — Мой порядковый номер на рукаве!
— Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне не остаться в этой траве, — пел Иван. Его голос прорезал затхлую тишину военной части, рассекая душное небо, и подметавшие плац солдаты уставились на него, замерев с метелками наперевес. — Пожелай мне-е-е удачи!
Закончив песню, Иван все еще слышал живой ритм музыки внутри себя. В голове мелькнула кощунственная мысль, что он спел лучше Цоя.
— Взвод! — сапоги застучали сильнее. — Стой! Воронков, будешь запевалой! Вольно, разойдись.

[Трэш-кин]

Иван обернулся: в казарму входил прапорщик Басмачный. Как его занесло в такое позднее время, Иван не понял, но почувствовал приближавшуюся грозу.

А может он был главным по казарме. Кто-то ведь всегда дежурит, не считая дневальных. У нас обязательно дежурили.

Жесткое лицо Басмачного с глубоко посаженными въедливыми глазками оглядело солдата.

Лицо оглядело? Все-таки глаза оглядели.

как из прохода между кроватями показался взъерошенный,

А как это взъерощеный? Мне представляется - с всклокоченными волосами, но у солдат волосы короткие.

— Я говорил, что не потерплю во взводе дедовщины?

Наверное у меня в армии было все по другому. Почему именно во взводе? На поверку становится целая рота, у нас это было четыре взвода.

Весь призыв в полном составе чистил картошку.

Ага, кажется я нашел ответ. У нас в части было не так много людей. Хватало пяти человек, чтобы в течении часа начистить картошку на всю роту.

Потому что мы для них не люди вовсе, — сжав губы, он посмотрел на Ивана, — мы «духи». А «духу» зачем имя? Я — Художник, он — Тунгус, Санек — Водила. Тебя они тоже как-нибудь назовут.

Да, это странно. У нас в армии кличек почти не было, деды к духам по фамилии обращались.

и ржавый кухонный нож вгрызался в желтую с черными «глазками» мякоть.

Почему ржавый? Им наверняка каждый день чистят картошку, с чего ему ржаветь?

И повар увидел, как в карих глазах духа на мгновенье мелькнула странная тень, и зрачки стремительно почернели, уставившись двумя бездонными, жуткими жерлами.

Во, это я понимаю!.. Пошла мистика.

Отличная получилась глава. Жду продолжение.

[Гость_Monk_*]

А может он был главным по казарме. Кто-то ведь всегда дежурит, не считая дневальных. У нас обязательно дежурили.

А у нас нет, хотя должны... Я вообще считаю этот момент очень важным. Общеизвестный факт, что дедовщина происходит именно тогда, когда в казарме нет офицеров. То есть ночью. Хотя, по уставу, они (дежурные) обязаны там быть. Но они предпочитают быть с женой, а не с солдатами...

А как это взъерощеный?

Имеется в виду - всклокоченный, помятый... То есть со сна.

Почему именно во взводе?

В принципе, надо было написать - именно в роте... хотя рота была - человек тридцать.

У нас в части было не так много людей.

Это была бригада. Много рот. Картошку чистили человек шесть или больше - и всю ночь, без перерыва... На глаз - кубометр или около того

Да, это странно. У нас в армии кличек почти не было, деды к духам по фамилии обращались.

В каждой части свои порядки.

Почему ржавый? Им наверняка каждый день чистят картошку, с чего ему ржаветь?

Ножей было много, одни часто использовались, другие реже.

Во, это я понимаю!.. Пошла мистика.

Будет, будет тебе мистика! И чем дальше - тем больше...

[Гость_Monk_*]

Солнце мое, взгляни на меня:
Моя ладонь превратилась в кулак.
И если есть порох, дай огня.
Вот так.
В. Цой

Служба текла медленно и вязко, ползла неторопливо и лениво, как объевшийся удав, заглотивший и не спеша переваривавший Ивана и сотни тысяч таких же, как он. Поглощенные змеем думали, что через два года все кончится, что система переварит и изрыгнет их, но змеиный яд уже был в них, и отрава пропитала души.
Нет, мир не рухнул и даже не пошатнулся. Лишь душу Ивана расколола черная змеистая трещина, разделившая жизнь на «до» и «после». Он понял, что не останется прежним, и мир, когда-то цветной и радостный, приоткрыл изнанку, будто ножом вспороли арбуз, кажущийся спелым и сочным, но внутри оказалась зеленая зловонная гниль...

— Воронков!
Иван оглянулся. Позади стоял "дед" — маленький, круглолицый, мальчишечьего вида паренек с круглыми навыкате глазами. Звали его Веня. Это он когда-то угощал Ивана конфетами.
— Чего?
— Через плечо! — передразнил дед. — После отбоя зайдешь в ленинскую, понял?
— Понял, — сердце тревожно колыхнулось. В последнее время он чувствовал нараставшее напряжение, словно на гитарной деке кто-то сильнее и сильнее натяги-вал струны. Еще немного — и от легкого удара они лопнут, а гитара превратится в ненужный хлам. Деды смотрели косо, разговаривали зло и грубо. Санька все еще был в лазарете, тянул дни, как только мог, только чтобы не возвращаться во взвод.
После отбоя Басмачный ушел, и в полутемном коридоре повисла тяжелая тишина. Потом задвигались люди, послышались приглушенные голоса. Идти сей-час? Пока Иван раздумывал, к кровати подошел Немченко:
— Вставай!
Иван поднялся, протянул руку к одежде, но сержант перехватил ее:
— Так иди!
В майке и трусах Иван вышел в коридор. Дневального не видно, наверно, уже стоит на стреме в дверях, охраняя негласную ночную жизнь.
В ленинской было темно, но почему-то играл проигрыватель.
— Кони в яблоках, кони серые, как мечта моя, кони смелые, — хрипел старенький динамик. Когда Иван вошел, музыка сделалась тише. Иван встал у стены и заметил сутулую фигуру Тунгуса, маячившую у светлого проема окна.
— Ваня, иди сюда, — раздался голос Леши-Художника.
Глаза постепенно привыкли, Иван увидел, что в комнате только его призыв.
— Зачем нас сюда позвали? — спросил он. Ему не ответили. Тунгус отошел от окна и, сгорбившись, присел на стол. Дверь открылась, в «ленинскую» зашли деды. Их было немного, всего пятеро. Последний плотно прикрыл дверь.
— Что, духи, совсем ох...ли? — в темноте не было видно, кто говорит, но по голосу Иван догадался. Стоявший ближе всех Тунгус загнулся от удара в живот, а Художник отлетел на пол. Две тени подступили к Ивану, он поднял руки, защищая лицо.
— Руки! — рявкнул кто-то. — Руки по швам! Смирно!
— Руки опустил, солдат! — гаркнул еще один. Почти все они собрались возле Ива-на. Он медленно опустил руки, понимая, что сопротивляться бесполезно. И получил точный удар в солнечное сплетение. Воздух кончился и, задыхаясь, Иван по-валился на колени. Кто-то от души врезал по ребрам ногой.
— Эй, ногами не бить! — прикрикнул кто-то, вроде бы Немченко. — Следы останутся.
Добродушно улыбаясь, вожди ленинизма покровительски взирали со стен, наблюдая, как дюжие молодцы избивали три скрючившихся на полу тела.
Ивана вздернули на ноги, и удары посыпались один за одним: в живот, грудь, по почкам... Он снова упал, краем глаза разглядев, как дед раз за разом припечатывал Художника к стене. Тунгус мотался как огромный гуттаперчевый столб, но не падал. «Повезло Саньку, — подумал Иван. — Пропустил самое интересное...»
Потом духов свалили на пол. Лежа, Иван видел перед собой лишь несколько пар черных сапог, и узкую полоску света, пробивавшуюся под дверью из коридора. Туда бы, на свет...
— Слушать сюда! — произнес кто-то. — Если еще кто-то будет тормозить, или глазами зыркать... Будем каждую ночь учить! Всех! Все ясно? А тебе, Ворона? — дед наступил лежащему Ивану на руку. Иван застонал, пытаясь вытащить руку. Сапог больно давил на кисть.
— Понял, сука? Попал в ПВО — гордись, не попал — радуйся!
— Ладно, пошли, — сказал кто-то из дедов. — Он все понял. А не понял, будем п...ть, пока не поймет.
Дед убрал ногу, и Иван схватился за раздавленную кисть. Деды ушли.
— Пошли, умоемся, — сказал, поднимаясь с пола, Художник. - Урок окончен.
Словно в тумане, Иван поднялся на ноги и пошел за приятелем в туалет.
— За что нас били? — смывая кровь, спросил Иван. Леша повернул мокрое при-пухшее лицо:
— Для профилактики.
— Как так? — не понял Иван.
— Вот так. Даже если ты не тормозишь, все шаришь, как положено — все равно они будут нас бить.
— Зачем?
— Я же говорю: для профилактики. Чтобы не расслаблялся.
— Дерьмо! Все они — суки и дерьмо! — Иван посмотрел в зеркало. Да, он изменился. То же лицо, но что-то изменилось. Дело не в том, что похудел, и скулы приобрели более жесткий и мужественный вид. Глаза стали другими. Странно, раньше были карие глаза, а теперь темно-коричневые. И взгляд стал пронзительный и дерзкий. Не нравится он им... Пусть катятся к черту — другого лица у меня нет!

— Сколько до приказа осталось, Ворона? — перед Иваном стоял Немченко. В руке он держал тарелку с овсяной кашей.
— Тридцать шесть, — Ивану не нравилось прозвище, но он ничего не мог поде-лать. По крайней мере, ближайшие месяцы.
— Молодец, шаришь, — похвалил дед и, выудив из тарелки желтый цилиндрик масла, плюхнул его в тарелку Ивана. Это был обычай: когда приходили духи, деды имели право отбирать у них масло, но когда начинались сто дней до приказа, дембеля сами должны отдавать масло духам. Этот дешевый, извращенный символизм Иван никак понять не мог.
Он посмотрел на сидевшего напротив Художника. В лешиной тарелке лежало четыре куска масла. Интересно, сможет он это съесть? Леха, хоть и худой, аппетит имеет отличный и всегда съедает все полностью. Сегодня друг был не в на-строении и вяло размазывал кашу по алюминиевой тарелке.
— Что случилось, Леша?
Художник поднял голову от тарелки. У него были вечно задумчивые и водянистые, как у рыбы, глаза.
— Не везет мне, Ваня.
— Что произошло-то? Мелецкий достает? — Иван знал, что дембель недолюбливает Леху, стараясь унизить при первом удобном случае. Мелецкий был порядочной сукой, ненавидевшей всех, кто умнее - и армия была раем для таких подонков. Здесь чествовали силу и умение держать язык за зубами, прочие качества никого не интересовали.
— Да черт с ним, с Мелецким, — отмахнулся Художник. — Меня девушка бросила.
— То есть, как? — глупо спросил Иван.
— Вот так. Написала, что... В общем, все. Кранты.
— Да ладно, — попытался успокоить приятеля Иван. Он впервые услышал, что у Леши была девушка, и весьма удивился. Почему-то он не мог представить себе Лешу с девушкой. Он сам, как девушка. Тихий, мягкий, с тонкими девичьими руками и пушистыми ресницами. Интересно, какая его девчонка? Но теперь уж лучше не спрашивать. — Не ты первый, не ты последний. Знаешь, сколько...
— Знаю, — сказал Леша. — Только мне от этого не легче. Как все задолбало!
— Держись, Леха! Нам недолго осталось. До приказа дотянуть. А там уже легче будет.
— Ты как они заговорил. А потом, как они, молодых п...ть будешь?
Иван промолчал. Он давно уже думал над этим. В этом монастыре свои правила, жить по-другому не дозволялось никому. Но ему не хотелось уподобляться стаду, не хотелось становиться таким же, как все, быдлом. Здесь он понял, что добро побеждает лишь в фильмах. В книгах писали, что сильные великодушны. Какое заблуждение! Нет. Есть закон джунглей: сильный должен доказывать свою силу. Как? Унижая слабых. Это самый простой и понятный каждому муравью путь. А скоро и он станет на этот путь.
Иван понимал друга, но обижался, что Художник не верил ему. Леша — хороший друг, все понимает, с ним интересно говорить о чем угодно, но иногда кажется, что тот держится на расстоянии, чего-то недоговаривает, в то время как Иван ничего не скрывал. Это было неприятно, но Иван не выражал недовольства, оставляя все, как есть.
Леша встал с недоеденной кашей, но рядом оказался Мелецкий:
— Художник! Сколько до приказа?
— Тридцать шесть, — устало произнес Леха. Мелецкий плюхнул ему масло, рядом прошел еще один дед и бросил желтый цилиндрик на тарелку Художника. Леша перешагнул через скамейку и направился сдавать посуду. Аппетита сегодня не было. Но Мелецкий был начеку:
— Ты куда?
— Тарелку положить, — сказал Художник, пытаясь пройти, но дед не пустил.
— Вот съешь масло — и иди, — ухмыляясь, проговорил он. Съесть шесть масляных цилиндров по пятьдесят грамм каждый Иван бы не смог. У него в тарелке лежало четыре, и он не собирался их есть. Надо дождаться, пока дембеля уйдут, и отнести тарелку на мойку. Но Леша не дождался, и это было ошибкой.
— Не хочу я есть! — сказал Леша.
— Чего? — приподнял брови дед. — Садись и ешь! Чтоб все схавал, понял! А я по-смотрю.
— Не буду!
Это был бунт. Иван хорошо представлял последствия, но что он мог сделать? Умолять Мелецкого не трогать Лешу или просить Художника съесть все масло? Ни того ни другого он делать не станет.
— Жри, я сказал! — Мелецкий гневно смотрел на духа, осмелившегося перечить деду.
— Не буду я есть! — твердо повторил Леша. Он поднял тарелку и, перевернув, припечатал масло и недоеденную кашу к столу. Здорово он разошелся, подумал Иван.
— Ну, п...ц тебе! — пообещал дед и вышел из столовой. Иван быстро отнес тарел-ку и побежал за Лешей, который уже становился в строй.
— Взвод! Шагом марш, — отдал приказ Немченко, и они пошли к казарме.
Ночью их разбудили и построили. Всех четверых. На этот раз «учили» не в ленинской комнате, а прямо в коридоре.
— Стоять смирно! — сказал Немченко. Почти все деды собрались вокруг четырех духов, замерших вдоль стены. «Полное дерьмо,» — подумал Иван. На ум пришла реплика Арамиса из любимых «Трех мушкетеров»: «Интересно, нас здесь пристрелят, или отведут за бруствер?» Раньше эта фраза вызывала улыбку. Теперь было не до смеха. «Быстрей бы все закончилось», — подумал он, стараясь не дрожать. Стоять босиком на бетонном полу было холодно.
— Ты что, солдат, нюх потерял? — Мелецкий подошел к Леше, смеривая того уни-чижительным взглядом. Леша был бледен и молчал. Возможно, теперь он жалел, что сорвался, но было поздно.
— Да он ох...л, в натуре! — сказал кто-то. — Учить надо!
— Что, кому-то тут плохо служится, солдаты? — сержант Немченко прошелся вдоль ряда духов. — Что тебе не нравится, сынок? — он остановился напротив Леши, оттерев в сторону Мелецкого. — Говори, что не нравится?
Леша молчал. Иван повернул голову, чтобы посмотреть на товарища, и по-лучил кулаком по «фанере»:
— Смирно стоять, сказали!
Ивану вспомнились вороны. Эх, если бы они могли... как тогда, на Лиговке! Он бы с удовольствием поглядел, как ворон вырвет глаз у этой ухмыляющейся сволочи! Но они не прилетят. Здесь жизнь на гражданке казалась далеким краси-вым сном, а до дома тысячи километров. Здесь надо самому решать свои пробле-мы.
— Все нравится? — продолжал Немченко. — А хули тогда выеб...ся?
Послышался гулкий удар. Иван не видел, но услышал, как Художник пова-лился на пол. Ударом Ивана опрокинуло навзничь и, повернув голову, он увидел безумный, затравленный взгляд Лехи. Его остервенело пинали несколько дембелей. Леха глухо стонал, сжимаясь в комок.
— Ты у меня не только масло, ты говно жрать будешь! - отоваривая духа, приговаривал Мелецкий.
— Мелецкий, иди сюда! — выкрикнул Иван. Действо приостановилось. Дембель подошел к Ивану, тот поднялся на ноги и произнес:
— Ты сука, Мелецкий! — и без замаха, изо всех сил ударил лбом в лицо. Мелецкий, застонав, скрючился и отошел, прижав руки к хлещущей из носа крови. Немченко, подскочив к Ивану, точным ударом под дых свалил непокорного духа наземь.
— Ну, сучара, сдохнешь теперь! — замесившие Алексея деды переключились на Ивана. Что делали с Тунгусом и Саней, он уже не видел. Удары сыпались со всех сторон, он сжимался, закрывая голову и пах, и бессильная злоба жгла сердце. Будь у него пистолет или нож, он пустил бы их в ход, не задумываясь. И пусть потом его судят.
Экзекуция закончилась внезапно.
— Атас, дежурный идет! — крикнул дневальный. Ивана и остальных подняли с пола и швырнули в кровати.
— Лежать тихо! — предупредил Немченко. — Всем спать!
Деды разбежались по местам и накрылись одеялами. В казарму вошел дежурный.
— Товарищ капитан, во время дежурства происшествий не было, младший сержант Петраков, — отрапортовал дежурный по казарме.
— Вольно, — произнес офицер. — Значит, все в порядке?
— Так точно.
— Ну, хорошо, — каблуки застучали по ступеням, и звук их затих вдалеке.
Иван лежал в постели, чувствуя, как болит все тело, и думал. Зачем он здесь? Защищать Родину? Как ее защищать, если себя защитить не могу? Он долго не спал, а утром узнал, что Художник повесился.

[Трэш-кин]

Дед убрал ногу, и Иван схватился за раздавленную кисть.

Вряд ли раздавленную. Дед ее сапогом прижал, но не раздавил же.

когда приходили духи, деды имели право отбирать у них масло, но когда начинались сто дней до приказа, дембеля сами должны отдавать масло духам.

Деды у нас тоже масло духам отдавали, но никогда не отбирали. Еда - это было табу, отбирать ее у духа - позорно.

сержант Немченко прошелся вдоль ряда духов. — Что тебе не нравится, сынок?

Сынок - так обычно американцы обращаются, учитывая, что сержант не намного старше.

Что делали с Тунгусом и Саней, он уже не видел.

А Саня не в лазарете ли? До этого говорилось, что он в лазарете. Или я что-то упустил?

а утром узнал, что Художник повесился.

Крутой поворот.

Нравится. Жду продолжение.

[Гость_Monk_*]

Оглянись! Это драка без права на отдых.
Лишний день — днем больше, днем меньше.
Ночь. Окурок с оплавленным фильтром,
Брошенный тем, кто хочет умереть молодым.
В. Цой

— Как ты, Леха? — Иван присел напротив лежащего в кровати Художника. Шея его была замотана бинтами. Леша слабо улыбнулся:
— Нормалек, Ваня, как у тебя? — говорил он медленно, и Иван представлял, как у него, должно быть, болит шея и горло.
— Да ничего, — Иван смотрел на друга и не верил, что два дня назад тот пытался умереть. Лешу спасло то, что один из дедов случайно зашел в туалет и заметил висящего на трубе духа. Иван подумал, что никогда не смог сделать что-либо подобное, у него не хватило бы смелости. Он смотрел на друга, как на героя, осмелившегося бросить вызов смерти, и выигравшему бой.
— Мелецкого видел?
— Видел, — еще шире улыбнулся Леша. — Хорошо ты его приложил! Поедет домой с распухшим рубильником.
Иван повеселел. Он был рад, что Леша шутит. Значит, все будет хорошо.
— Деды не достают?
— Да нет. После того, как ты... В общем, все в порядке. Да скоро уже и приказ.
— Ты молодец, Ванька, — проговорил Леша. Он смотрел на товарища снизу вверх. — Жаль, что я так не смог. Я просто трус.
— Ты не трус. Я бы тоже не смог сделать то, что сделал ты, — сказал Иван. Художник покачал головой, и тут же замер, сморщившись от боли:
— Фигня все. Я не вешался. Только никому не говори!
— Как не вешался? — не понял Иван.
— Я увидел, что в туалет идут. И тогда повесился, — сказал Леша. — Понимаешь? Чтобы меня спасти успели. И чтобы отстали...
Иван молчал. Да и что тут скажешь? Под сердцем давно уже что-то оборвалось и болталось внутри, задевая оголенными нервами душу.
— А если бы не зашли? — помолчав, спросил он.
— Не знаю, — Художник отвел взгляд к стене.
— Ладно, выздоравливай, Леха, — Иван поднялся с кровати и пошел к выходу. На душе стало муторно, он подумал, что быть довольными жизнью в этом гнусном мирке могут только последние подонки, а значит, правильней всего умереть. Только почему должен умереть он, а не они?

Наступал Новый год. В части царило приподнятое настроение: деды уходили на дембель, «черпаки» готовились занять место, «духи» же ждали молодой призыв, который станет «летать» вместо них.
Иван не чувствовал праздника. Праздник — это когда ты дома, в кругу лучших друзей, когда у тебя все в порядке, когда на душе спокойно и радостно. Здесь не так. И тут нет друзей. Есть твой призыв, с которым ты должен дружить, чтобы выжить...
Санек получил, наконец, машину, на которой будет возить начальство, и целыми днями пропадал в гараже. Понятно: не хочет появляться в казарме, чтобы не попасть под руку разболтавшимся дембелям. Им скоро домой, и потому позволительно все.
Выйдя из санчасти, Художник днями и ночами просиживал за дембельскими альбомами, что-то рисуя и клея. Поэтому дембеля не трогали Лешу и не позволяли трогать его дедам, так что «летать» приходилось Ивану да Тунгусу, и даже черпакам. Дембеля считались священными особами. В казарме они обладали неограниченной властью, и даже Басмачный относился к ним снисходительно, не гонял, заставляя, как всех, бежать пять кругов по стадиону или изо всех сил задирать ноги на плацу. Иван завидовал дембелям. Не гонору и положению, а тому, что скоро они увидят дом и родных, станут свободными!
На тридцать первое декабря в часть привезли какие-то фильмы, и Иван отправился в клуб. Это были старые французские комедии, смотреть которые на гражданке после «Коммандо» и «Чужих» Иван не стал бы, даже если бы ему заплатили, но сейчас смотрел их с удовольствием. Смотрел потому, что эти несколько часов выпадали из реальности, и он оказывался где-то во Франции семидесятых. Иван не следил за сюжетом, он смотрел на этих свободных людей и мечтал оказаться на их месте... Когда сеанс закончился, Иван остался на следующий и смотрел, пока клуб не закрылся. Вокруг шутили и смеялись, жевали дешевые конфеты, выданные по случаю праздника в столовой, но Иван не ощущал праздника и не хотел обманываться.
— С Новым Годом, братан! — кто-то хлопнул по плечу, но Иван даже не обернулся. «Дерьмо должно называться дерьмом, — думал он, шагая по заснеженным аллеям к казарме, — какого черта я должен веселиться, когда мне не смешно? Большинство только изображает веселье, на самом деле в их душах так же дерьмово, как и в моей. Просто я не хочу лицемерить. Я устал».
Где-то грохнули петарды. Иван посмотрел вверх: в черном небе догорали последние огоньки, один держался особенно долго, зеленой искрой прочертив дугу, но исчез, не долетев до земли.
Вскоре пришло пополнение, и в роте появилось сразу пятеро молодых. Одним из вечеров деды собрали Ивана и его призыв в ленинской, но лишь затем, чтобы сообщить:
— Теперь вы — черпаки, и будете учить молодых. Если возникнут проблемы, мы поможем, но если будете плохо учить, получите п...лей вместе с ними, понятно?
Теперь уже они должны учить молодых извращенной системе, где разница в полгода делает из человека бессловесного раба. Иван посмотрел на товарищей и нашел лишь один понимающий взгляд. Леша, как и он, не хотел участвовать в беспределе, Санек смотрел равнодушно, лишь раскосые глаза Тунгуса светились радостью.
Противопоставить себя системе было невероятно тяжело. Иван слышал о таких случаях, но все они заканчивались либо дисбатом, либо увечьями. И вот Иван, как и остальной призыв, заламывал «петуха», не застегивал крючки на воротнике, ослабленный ремень болтался пониже пупа. Эти мелочи, едва заметные постороннему взгляду, могли многое сказать посвященному в скрытую армейскую иерархию. Отныне их не поднимали ночами, заставляя что-то делать, не избивали, но на душе было гадко. Потому что Иван знал, какой ценой дается отдых и свобода. Просто теперь их место заняли другие, и дьявольский конвейер работал, как и прежде.
Единственной отдушиной были письма из дома, от матери и сестры, да от друзей, сумевших закосить и поступить в институты. Они восторженно писали, что наступают новые времена, что многое теперь можно, что страна меняется... Иван читал и удивлялся: что меняется? Вести с гражданки казались сказкой, ведь он находился на другой планете. Планете зла и лжи, где хаос и беспредел назывался порядком, унижения и издевательства — воспитанием, а бесправные существа, обитавшие на ней, гордо именовались защитниками родины.
В середине февраля пришло письмо от мамы, где она писала о смерти бабушки и прислала фотографии с похорон. Иван глядел на них мокрыми глазами, понимая, что больше никогда не поедет к ней в деревню, не увидит ее, не поест удивительно вкусных вареников с ягодами. Все осталось в прошлом: и старинная колыбельная, слова которой он запомнил на всю жизнь, и шкодливый свин, укусивший бабушку за руку, и детские проделки, наказывавшиеся длинной хворостиной, и... даже Воронова Гать. Бабушка была единственной ниточкой, ведущей в детство, но время оборвало ее тихо и безжалостно.

Художника отправили в командировку рисовать какие-то плакаты в соседней части, Санек почти не появлялся, разъезжая с офицерами из штаба бригады, и Иван еще более чувствовал себя одиноким. Выручали книги. Познакомившись с секретчиком из штаба, часто ходящим в увольнительные, Иван через него купил несколько хороших книг и вечерами взахлеб читал, отвлекаясь от казарменного быта. Особенно Ивану понравился Кен Кизи. «Полет над гнездом кукушки» вызвал массу эмоций и просто потряс. «Какая книга! — думал Иван, глядя в окно на запорошенный снегом плац. — Как она правдива! Ведь все так! Все так и есть!»
В проход между рядами кроватей влетел ошалелый «дух». За ним возникла сутулая фигура Тунгуса. Прижав молодого к стене, Тунгус методично молотил кулаками по бокам солдата. Тот пробовал закрываться, но потом рухнул на пол от боли.
— Тунгус! Ты чего делаешь? — Иван привстал с кровати, откладывая книгу.
— Учу! — буркнул Тунгус, поворачиваясь к Ивану. Лежащий на полу «дух» затравленным взглядом смотрел на них.
— Ты чего, обалдел, что ли? Забыл, что тебя так же пинали?
— Это ты забыл! — скуластое лицо Тунгуса перекосилось. — Сидишь, книжки читаешь! Я что, один должен молодых воспитывать?! А?
— Тунгус, ты понимаешь или нет? — крикнул Иван. — Ты же в животное превратился, будь ты человеком!
— Иди на х..., чмо! — внятно произнес Тунгус. Иван оторопел:
— Что ты сказал?
— Иди на х...! — повторил Тунгус. — Ты, чмо!
Иван понял, что он имел в виду.
— Сам ты чмо! — сказал он, глядя в черные первобытные глаза. — Из-за таких, как ты, мы все в дерьме! Чурка е...аная!
Тунгус ударил. Иван не успел увернуться и повалился на пол рядом с «духом».
— Сука! Будешь летать, как они! — пообещал Тунгус. Иван вскочил, сжимая кулаки:
— Я тебя убью!
Они сцепились, повалившись на кровать, и покатились на пол, сминая и разбрасывая одеяла. Иван молотил Тунгуса изо всех сил, вымещая все, что наболело, тот не оставался в долгу. Наконец, их растащили. Немченко и еще один старослужащий удивленно глядели сверху:
— Вы чего, парни? Чего не поделили?
Иван поднялся на ноги, ходившие ходуном от избытка адреналина. Правый глаз медленно заплывал, зато у Тунгуса шла носом кровь.
— Рядовой! — встряхнул его Немченко. — В чем дело?
Иван молчал.
— Он духов воспитать не хочет! — проговорил Тунгус. Его рябое, грубое, неподвижное лицо действительно напоминало чурку, выструганную не слишком хорошим мастером. Оно хорошо отражало суть Тунгуса.
— Что? — спросил Немченко. — Как не хочет? Ты что, Ворона, — он повернулся к Ивану, — он правду говорит?
Иван облизал пересохшие губы. Вот он, момент истины. «Сесть на электрический стул или трон», как пел Цой. Нельзя вечно быть в стороне, рано или поздно приходится делать выбор.
— Да, — ответил он.
Немченко приблизился. Сержант остановил взгляд на Иване, его губы сжались в одну твердую бескровную складку:
— Не будешь учить молодых, будешь сам как они, понял! Летать будешь до дембеля!
Тунгус погано улыбался.
— Не ты эти правила придумал, и не тебе их ломать, Ворона! Ты что, зря летал целый год? Зря п...лей получал? Хочешь, чтобы молодые тебя гоняли? Я это устрою, понял?
— Пошли вы все, уроды! — зло сказал Иван. Немченко ударил под ложечку, и Иван согнулся, глотая воздух.
— Сдохнешь здесь, чмо, понял? — сказал Немченко, приподняв голову Ивана за волосы.
— Понял? — Иван сжал зубы и не отвечал. Сержант отпустил его и ушел с остальными. Иван разогнулся и подошел к окну. Пальцы впились в запотевшее стекло и сползли, оставляя кривые полосы. Что теперь будет?

Как и чувствовал Иван, новый год не принес радости. Наступила весна. На одном из построений объявили, что несколько человек из роты поедут служить в отдаленные дивизионы, и назвали фамилии. Фамилия Ивана значилась первой.
Он ехал на новое место службы в новеньком «уазике» в сопровождении майора Ордина — своего нового командира. Машина промчалась по ташкентским улицам и выехала за город. Серые сейсмоустойчивые девятиэтажки, построенные после знаменитого землетрясения, расступились, и Иван увидел плавающую в дымке цепочку островерхих гор. Казалось, до них рукой подать, но машина ехала — а горы не приближались. Дорога петляла меж колхозных полей, расчерченных на аккуратные квадраты водяными границами арыков, забиралась на холмы, откуда Иван видел глинобитные дома узбеков, окруженные такими же желто-белыми заборами из старой потрескавшейся глины. И даже в закрытой брезентовым тентом машине чувствовалось жаркое апрельское солнце. Даже в Ленинграде весной оно светит так, что невозможно смотреть на небо, а здесь был просто праздник солнца. Его лучи проникали и играли в стеклах домов и воде придорожных канав. Оно блестело на мотыгах крестьян, ковырявших сухую пыльную землю, и беззаботным зайчиком прыгало по холмам, отражаясь от стекол автомобиля.
Снег давно сошел, и трава перла в полный рост. Иван, привыкший к ленинградской холодной и слякотной весне, с радостным удивлением смотрел на разросшуюся зелень и усыпанные белым цветом абрикосовые деревья.
— Приехали, — сказал майор. Иван прильнул к окну, но увидел лишь огромный голый холм, неровный и изрытый, и до вершины окруженный тысячью столбов с натянутой между ними проволокой. А где же казарма? Машина запетляла по еле заметной дороге и остановилась у ворот. Ворота были странными: зеленая сварная рама по периметру, а центр перемотан колючей проволокой вперемешку с выцветшей маскировочной сеткой. Водитель просигналил, и Иван увидел вынырнувшую из-за бугра фигурку солдата с автоматом за спиной.
— Говорят, ты из Ленинграда? — спросил майор.
— Да, — ответил Иван и спохватился, забыв, что надо отвечать «так точно». Но Ордин не поправил его.
— Я ведь тоже из Ленинграда, — сказал майор, улыбаясь в усы. Лицо его было щекастым и круглым, кончики усов смешно висели вниз, как у популярных когда-то «Песняров». «Вот здорово, командир из Ленинграда, — подумал Иван. — Как повезло!»
— Ну, не подведи, ленинградец! — сказал Ордин. Подбежавший к воротам солдат распахнул створки и отскочил, придерживая одну. Уазик пропылил мимо, направляясь к высокому бугру, а Иван заметил высокий бруствер, накрытый маскировочной сеткой, и торчавшие из-за него остроносые сигары ракет. Через минуту машина остановилась. Иван открыл дверь и вышел, с изумлением разглядев, что в бугре имеется окно и дверь.
— Это казарма, — сказал Ордин. — Позови дневального! — приказал он водителю.
Солдат с залихватски заломленной набекрень панамой открыл дверь и исчез внутри. Ожидая, Иван вертел головой, оглядывая место, где предстояло отслужить оставшийся год. Асфальтового плаца не было, перед казармой располагалась утоптанная земляная площадка, на которой, видимо, и происходили построения. Справа, у самой колючки, обнаружилась курилка с железными скамейками и навесом от солнца, рядом — наклонный стенд для зарядки и разрядки оружия. Слева вдоль дороги стоял ряд мощных «Уралов», накрытых маскировочной сеткой. Взгляд Ивана отметил несколько врытых в землю вагончиков, совершенно незаметных издали. «Зачем такая маскировка, — подумал Иван, — если вокруг дивизиона сто рядов колючей проволоки? Тут любой дурак догадается...» Тогда он не знал, что это не заграждения, а колхозные виноградники.
Из дверей вынырнул солдат.
— Дневальный по казарме младший сержант Магомедов! — отрапортовал невысокий смуглый азербайджанец. За год службы Иван безошибочно научился различать лица всех народностей, населявших страну Советов. Фамилия лишь подтвердила догадку.
— Товарищ майор, за время дежурства происшествий не произошло!
«Как знакомо, — подумал Иван. — И вряд ли это так».
— Наш новый водитель-оператор, — сказал командир, посмотрев на Ивана. — Рядовой Воронков. Проводи в казарму, найди ему место и... где старшина?
— Был где-то здесь! — ответил Магомедов.
— Он всегда где-то здесь. Найди мне его. Я у себя. Слава, помой машину.
— Будет сделано, — ответил появившийся из казармы водитель. Вроде русский. С усами, что говорило об особом благоволении командира: по уставу солдату носить усы не полагалось. А может, дембель?
— Магомедов! — окликнул Ордин.
— Я!
— Кто сегодня дежурный?
— Прапорщик Шевцов.
— Его тоже ко мне!
— Есть!
Иван вошел в казарму. Это был большой железобетонный бункер, наполовину врытый в землю, и, войдя внутрь, Иван почувствовал приятную прохладу. Справа в выкрашенной коричневым цветом стене было несколько дверей, между которыми висели обязательные стенгазеты и графики дежурств, слева, в конце короткого коридора — только одна. Туда и вошел Иван вслед за Магомедовым. Единственное окно все же давало немало света, и в казарме царил мягкий, приятный глазу полусумрак. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати с рядом табуреток вдоль прохода, у самого окна находился стол, а в углу на тумбе — большой телевизор.
— Сколько служил? — спросил младший сержант.
«Главный вопрос в Советской Армии», — подумал Иван.
— Год.
— Мой призыв, — осклабился азербайджанец. — Здесь будешь спать, — он указал Ивану на одну из верхних кроватей. — Старшина даст белье. Откуда сам?
— Из Ленинграда, — ответил Иван. Дневальный удивленно посмотрел на него круглыми навыкате глазами:
— Да-а? Я думал, с юга. Отдыхай пока.

[Ра солнценосный]

Оч. хорошо!

[Гость_Monk_*]

Оч. хорошо!

Спасибо, солнценосный. Рад, что зашли, а то, кроме Трэшкина, и поговорить не с кем...

[Касторка]

и поговорить не с кем...

Да я все еще читаю, но уже начинает надоедать армия. Хочется, наконец, фантастики

[Ра солнценосный]

Мне понравилась достоверность и ненавязчивая психологичность, когда показываются не только действия героя, экшен, но и мотивация поступков. Они - мотивы, может быть несколько наивны, но и рассказ идет о людях молодых, склонных к чувствам простым и ярким. Вероятно у автора есть некий план произведения и он ему следует. Сопереживание, которое автор настойчиво хочет вызвать у читателя, говорит о том, что гг предстоят сложные ситуации и непростые испытания; т.е. степень доверия к персонажу, его позитивный образ, автору необходимы.

[Трэш-кин]

Иван подумал, что никогда не смог сделать что-либо подобное, у него не хватило бы смелости. Он смотрел на друга, как на героя, осмелившегося бросить вызов смерти, и выигравшему бой.

Логика странная. Обычно самоубицство расценивается как акт трусости (есть, конечно, исключения), слабости. У человека больше не хватает смелости, противостоять трудностям.

Под сердцем давно уже что-то оборвалось и болталось внутри, задевая оголенными нервами душу.

Странная фраза - под сердцем что-то образовалось и болталось... Некрасиво.

деды уходили на дембель, «черпаки» готовились занять место,

Лучше уточнить, что ИХ место, то есть, дедов.

Прочитал. Жду продолжение. Не очень мне нравится, что Иван такой правильный, всем заступник.

[Гость_Monk_*]

Да я все еще читаю, но уже начинает надоедать армия. Хочется, наконец, фантастики

Ага, вот и здоровая критика. Я согласен с вами, потому что подобное мне уже говорили. Правда, обычно - женщины, мужикам, напротив, нравится.

Логика странная.

Я бы сказал иначе: спорная. Мне, например, это кажется вполне логичным. Но у Монка свои тараканы в голове.

Странная фраза - под сердцем что-то образовалось и болталось... Некрасиво.

А мне нравится. И не образовалось - а оборвалось! А вы знаете, что сердце крепится к перикарду мышцами? Вот представьте, что они оборвались... Как-то так...

Не очень мне нравится, что Иван такой правильный, всем заступник.

Это мы обсудим... потом. На этом строится слишком многое...

[Касторка]

Правда, обычно - женщины

Это понятно- у нас ностальгии по данному вопросу (славбог) нет

[Гость_Monk_*]

Что будут стоить тысячи слов,
Когда важна будет крепость руки?
И вот ты стоишь на берегу
И думаешь: плыть или не плыть?
В. Цой.

Дивизион оказался еще меньше, чем думал Иван. Здесь служили два десятка солдат, да несколько офицеров и прапорщиков. Служба текла неторопливо и размеренно, каждый занимался своим делом. Ивана определили в связисты, в подчинении начальника штаба капитана Колпакова. Впрочем, на самой службе это мало отражалось.
Солдат в дивизионе было мало, поэтому каждому через день приходилось заступать в наряд либо по кухне, либо дневальным. Деды и дембеля, как проверенные солдаты, заступали в патруль: там не надо ничего делать, только ходить с автоматом двенадцать часов в сутки, два через два часа. Потом следовал выходной день, а там снова «на ремень».
В дивизионе Ивана приняли настороженно, и он приуныл, узнав, что среди двух десятков солдат и сержантов — тринадцать национальностей. И ни одного русского. Призыв Ивана составляла четверка азербайджанцев. Смуглые крикливые парни с золотыми зубами восторженно хлопали Ивана по плечу, обещая вечную дружбу, спустя некоторое время утихли и отстранились. Между собой они говори-ли на азербайджанском, и даже имей Иван желание, он никогда бы не стал для них своим. И он не слишком огорчился одиночеству, напротив, радовался, что его оставили в покое, и каждый вечер, перед сном, со смесью тоски и наслаждения зачеркивал очередной день в потрепанном карманном календарике.
Помимо нарядов, обязанностью Ивана стало восстановление полевой связи между дивизионом и штабом. Телефонный провод крепился к столбам и выходил за пределы части, а там часто случались обрывы. То местные «бабаи» стащат ку-сок провода, то колхозный трактор порвет. Капитан Колпаков показал Ивану маршрут и места, откуда провод прозванивался на обрыв, выдал «кошки» для лазанья по столбам и старый полевой телефон с ручкой, которую следовало вращать пе-ред звонком. С тех пор Иван частенько отправлялся за колючку чинить оборванную связь. И если бы не форма, тяжелые армейские ботинки, да увесистая сумка с телефоном за плечом, Иван чувствовал бы себя свободным человеком, отправившимся погулять за город. Мимо проезжали машины, черноокие девчонки глазели из-за заборов, дачники приглашали попить чайку. В ларьке у дороги Иван покупал свежую, только из печи, с хрустящей корочкой румяную лепешку и шел вдоль линии, и ни сорокаградусная жара, ни дорожная пыль, оседавшая на лепешке, не могли отнять наслаждение двумя часами свободы. Впоследствии Иван понял, по-чему на связистом поставили именно его. Здесь, как и везде, считали что, раз ленинградец, то человек грамотный и ответственный, он не убежит, не загуляет у родственников и знакомых, которых у местных солдат-узбеков в округе было множество.
Иван послал домой письмо с новым адресом и удивился, неожиданно получив ответ от Кира. Кирилл и раньше пару раз писал ему в учебку, потом — как отрезало, и теперь Иван жадно вчитывался в корявые строчки. Как и в старые добрые времена, Кир не утруждал себя грамматикой и пунктуацией. Он писал, что со второго захода поступил в институт, но про учебу ни слова, все о каких-то новых возможностях, «крутых делах» и друзьях-авторитетах. Многое из того, о чем писал Кир, Иван не понял, а, дочитав до конца, и вовсе расстроился. Ведь мы вместе начинали, думал Иван, вместе учились, гуляли. Но вот я здесь, а он там. Но даже не это огорчало, а то, что Кир писал не для того, чтобы поддержать друга, а хотел похвастаться, как он устроился в жизни. Ладно, что же, ему не понять...

Как везде, в дивизионе была кастовая система. Верхушку составляли дембеля-татары, среди которых выделялся Нагаев — высокий, сухопарый, с жестким и хитроватым лицом. Пообщавшись с ним, Иван подумал: приклей ему длинные монгольские усы и бороду — получится Чингиз-хан, жестокий, хитрый и своевольный. За дембелями следовали деды: тоже татары и два бурята. Оба жителя Сибири бы-ли маленького росточка, точь-в-точь два смуглых гнома, которых заставили сбрить бороды. Фамилии у них тоже были удивительные, Иван постоянно их путал и не мог произнести правильно, так же как и имена. Далее шел призыв Ивана и десяток «молодых» солдат, в основном местных узбеков и туркмен.
Первое время Иван, как и все, ходил в наряды, но спустя два месяца командир предложил заступить в патруль. Не приказал, а именно предложил, что вы-звало недоумение Ивана. Патрулировали дивизион, как правило, одни деды. Компромисс между начальством и старослужащими. Деды не желали работать на кухне или мыть полы в казарме, а патрулирование с боевым оружием можно доверить лишь проверенным солдатам, и лучше всего не местным. После событий в Оше оружие узбекам старались не давать. Дембеля должны были вот-вот разъехаться по домам, надо было найти смену, а русским, как заметил Иван, офицеры доверяли больше. В патруле Ивану понравилось. График был жесткий, дежурили вдвоем, через каждые два часа в течение суток, но Иван все равно радовался. Ему нравилось ходить по периметру, думать о своем, и никто не мешал его мыслям.
В дивизионе не было никого, с кем Иван мог поговорить по душам, здесь не служил ни один русский, не считая офицеров и нескольких прапорщиков. Иван особенно сошелся с Шевцовым. Русоволосый, рослый и курносый, прапорщик по-ходил на былинного богатыря, был доброжелателен и справедлив, в части его уважали. К тому же Шевцов любил музыку, особенно ленинградский рок и, если заступал на дежурство в выходные, приносил маленький магнитофон и кассеты с Розенбаумом, Шевчуком или Цоем. Лучшего повода для общения не придумать. И любимые песни грели Ивану сердце, оставляя в серо-черных буднях светлые счастливые пятна.
Но сослуживцы не понимали:
— Чё с прапором все время говоришь? Стучишь помаленьку, да? — ухмылялись узбеки. Видимо, тогда кто-то и пустил слух, что Иван стукач, и отношение к нему сослуживцев стало не слишком приязненным, хотя никто из обвинителей не мог сказать, когда и кого конкретно Иван застучал. Тем не менее, его стали сторониться, некоторые откровенно презирали, но Иван и сам не горел желанием общаться с плохо говорящими по-русски туркменами и узбеками. О чем с ними говорить? О книгах? О кино? О рок-музыке? Он чурался их, они сторонились его, и это Ивана вполне устраивало. Он считал дни до приказа и, стоя в наряде, долгими южными ночами думал о том, как приедет домой и будет сутками бродить по Невскому, Литейному и Лиговке, вдыхая неповторимый запах своего города. А потом сидеть на скамейке у Казанского, чувствуя неспешную поступь времени, и обнимать деревья в Таврическом саду...

Близилось лето. Ночами уже не приходили заморозки, а ранним утром, когда солнце только-только выглядывало из-за горизонта, дышать прохладным неподвижным воздухом, напитанным ароматом близлежащих виноградников и цветущих садов было приятно и поразительно вкусно. В эти утренние часы цепочка гор казалась совсем близкой, и ее вершины, еще не размытые жарким полднем, ясно, как нарисованные тончайшей кистью, выделялись на фоне нежно-розового неба.
Деды и дембеля относились к Ивану равнодушно, чему он был только рад. Лишь Нагаев невзлюбил новенького и придирался, когда Иван дежурил по столовой или дневалил.
— Эй, ленинградец! Почему плохо стол помыл? Что, умный очень? Работать не хочешь? Я тебя научу, понял!
Но по большому счету эксцессов не было. А Шевцов подарил Ивану старую изгрызенную мышами книжечку Ларошфуко «Максимы». Иван зачитывался ей, не слушая насмешки и придирки дембелей: «Невелика беда — услужить неблагодарному, большее несчастье — принять услугу от подлеца.»

В ту ночь Иван заступил в патруль с Нагаевым. Заступали с восьми вечера, и первая смена была Ивана. Отходив до десяти, он вместе со всеми лег спать, а около двенадцати его разбудил разводящий Мирзоев:
— Вставай!
Мирзоев был здоровенным и наглым детиной. В части с уважением и зави-стью посматривали на его невероятные бицепсы и накачанную грудную клетку. Иван не знал, чему тут завидовать, ему лично Мирзоев напоминал большую лысую гориллу, которая все свободное время проводила в спортгородке, поднимая штангу, а вечерами глотала разведенное в кипятке детское питание для роста мышц. Молодые Мирзоева боялись, а повар Алиев всегда давал лучшие куски мяса.
Иван поднялся и быстро оделся, усилием воли прогоняя остатки сна. По-смотрел на часы: ровно двенадцать. Надо же, дембеля сегодня добрые, обычно поднимают на десять-пятнадцать минут раньше, если нет дежурного офицера. Он вышел из казармы и увидел сидящего в курилке Нагаева. Появившийся из темноты Мирзоев сунул Ивану автомат с примкнутым штык-ножом:
— Давай, иди! — и Иван двинулся вперед, уходя от освещенной казармы. Он знал назубок все три маршрута. Тропинка вела вдоль колючки до ворот, сворачивала направо, проходя между пусковых установок и бетонных ангаров с техникой, спускалась с пригорка, задевая черное, расщепленное молнией дерево, и петляла дальше, делая полный круг. За два часа полагалось сделать не менее десяти кругов. Ночью идти было лениво, голова, как пустой чугунный котел, клонилась набок, но ноги механически шагали, отсчитывая километр за километром. Сколько их еще будет? Но время медленно, но шло, и ровно в два Иван подошел к казарме.
Нагаев и Мирзоев ждали у стенда. Иван подошел, сдернул автомат с плеча, быстро положил на стенд, вытащил магазин и передернул затвор, после чего ору-жие забрал Мирзоев.
— Давай, Наиль, не засни там, — сказал он Нагаеву.
— Не засну.
Нагаев пошел по тропинке к воротам, а Мирзоев окликнул Ивана:
— Э, спать не ложись пока, разговор есть.
Иван остановился у дверей и посмотрел на старые наручные часы: пять минут третьего. Через два часа опять в патруль, спать надо, а тут Мирзоев со своими разговорами.
— Подожди здесь, — Мирзоев протиснулся в дверной проем, и Иван услышал, как звякнули ключи о решетку оружейной. Через минуту Мирзоев вышел и коротко мотнул головой:
— Пошли, поговорим.
Иван двинулся за ним. Они миновали освещенную курилку, обошли казарму и остановились у арыка. Здесь было тихое место. Глубокий, по пояс, арык и стол-бы с колючкой отделяли дивизион от колхозных виноградников, темной стеной подступавших почти вплотную к столбам. Ночью, когда вокруг никого, стоит лишь просунуть руку за колючку, нащупать гроздь потяжелее, смахнуть штык-ножом и есть, упиваясь сладостью сочных налитых ягод. Ночью заступающие в патруль так и делали. Но Мирзоев не собирался есть виноград.
— Воронков, — сказал он, — слушай! Как тебе служба, нравится?
Иван не понял. Что за странные вопросы, да еще ночью? Ну, что ему ответить?
— Вижу, не нравится, — заключил за него Мирзоев. — Почему не нравится? Потому что не уважают тебя. Почему не уважают? Потому что ты сам по себе. Твой призыв тебя не любит, ты ни с кем не говоришь. Так тебе плохо будет!
— Это почему? — дерзко спросил Иван.
— Потому что я, и остальные дембеля, — терпеливо разъяснил Мирзоев, — скоро домой уходим. Мы здесь порядок держим. И пока мы здесь, тебя никто не тронет. Нас боятся. Мы уйдем — п...ец тебе будет! Не веришь? Мы, татары, для чурбанов, как и ты — русские. А русских узкоглазые не любят. Тебе за нас держаться надо, понял? И учить их вместе с нами! Когда мы уйдем, тебя уважать будут.
Иван не отвечал. Похоже, история с Тунгусом повторялась.
— Я знаю, кем ты был в бригаде! — вдруг сказал Мирзоев. — У меня там друзья. Они говорят, ты чумошником был, молодых не мог воспитать! Ты слабак, да? Правда это?
— Твое какое дело? — ответил Иван. Он почувствовал, что и здесь его не оставят в покое. Мирзоев придвинулся вплотную. От него веяло перегаром, и слова он произносил медленно, словно перемалывая что-то во рту:
— Я тебе помогу! Никому не скажу, кем ты был в бригаде. Только ты сделаешь, как я хочу!
— Чего ты хочешь? — устало спросил Иван. Он хотел лишь одного: лечь спать, ведь через два часа снова в патруль.
Мирзоев прерывисто задышал и полез рукой в ширинку:
— Пососи! Клянусь, никто ничего не узнает! Я всем скажу, что ты свой парень, нормальный пацан! Никто тебя не тронет здесь, даже когда мы уйдем. Бояться будут! Давай!
Иван ошалело смотрел на дембеля, потеряв дар речи.
— Давай, пососи, — упрашивал Мирзоев, трясясь от возбуждения, — пойдем туда, — он махнул рукой на стоявший неподалеку туалет, — там никто не увидит!
— Сам у себя соси! — ошалело ответил Иван и, повернувшись, зашагал к казарме.
— Пожалеешь, сука! — сдавленно крикнул вслед Мирзоев. — Сгною тебя здесь, понял!
Иван вошел в помещение. Дремлющий узбек-дневальный из молодых встре-пенулся и вытянулся на тумбочке, но, узнав Ивана, вновь понурил голову, борясь с подступавшим сном.
А у Ивана весь сон прошел. Он тихо прокрался между двухъярусных кроватей, скинул сапоги, не разбирая постель и не снимая одежды, залез на свою койку. Иван ожидал от дембелей чего угодно, но не такого. И они еще называют его чумошником! А кто же они? В голову лезли мысли, одна неприятней другой. Здесь дембеля обладали властью, почти все имели сержантские звания, что позволяло вполне официально издеваться над молодыми. А теперь они возьмутся за него. «Жалко, что я не Брюс Ли, — с сожалением думал Иван, — я бы им показал...»
Он вдруг вспомнил стаю, разметавшую лиговскую шпану, и вздохнул. Вот бы и сейчас так! Иван повернулся и посмотрел в окно. Черным-черно. Иван представил, как далеко лететь им ему на помощь, как трудно... Нет, все это было давно и так далеко, что уже казалось сном. Вся гражданская жизнь казалась забытым счастливым сном. И вороны не придут. Даже если бы он мог позвать их, они не прилетят. От Питера до Ташкента больше трех тысяч километров. Надо самому решать свои проблемы. Знать бы только, как...

После той ночи Мирзоев не оставлял Ивана в покое. Сержант придирался даже сильнее, чем к молодым, но Иван терпел, зная, что скоро Мирзоев уйдет на дембель. Правда, глядя на нападки Мирзоева, и остальные резко охладели к новичку, при случае тоже стараясь насолить.
Постоянно ходивший разводящим Мирзоев подставил Ивана, незаметно вытащив два патрона из магазина, а потом устроил проверку в присутствии прапорщика.
— Где два патрона? — спросил Мирзоев, не скрывая злорадной усмешки. — Товарищ прапорщик, я же говорил, что Воронкову на кухне надо работать, а не в пат-руль ходить!
— Где два патрона, Воронков? — спросил прапорщик, старый узбек, которому оставалось полгода до пенсии, и он панически боялся любых неприятностей. — Ай-яй, куда ж ты их дел?
— Не знаю. Не было их, наверно.
— Как «не было»? — вскинулся Мирзоев. — Полный магазин тебе давал! Ты проверял?
Иван не проверял, и крыть было нечем. Сержант грамотно подставил его, и после рапорта дежурного прапорщика Ивана отстранили от патруля и дали три наряда на кухню.
Вынося бачок с отбросами к помойной яме, Иван столкнулся с Мирзоевым. Дед насмешливо разглядывал его, а когда Иван прошел мимо, внезапно толкнул его ногой пониже пояса. Иван едва не упал, расплескав помои.
— Давай, иди! Чего встал? — прикрикнул Мирзоев. Иван посмотрел на него с не-скрываемой ненавистью. Что стоило ему сейчас размахнуться и выплеснуть дурно пахнущую жижу в эту ухмылявшуюся морду! Но он не посмел. Довольный выходкой, Мирзоев удалился, насвистывая песенку.
Вечером после наряда, не торопясь идти в опостылевшую казарму, Иван присел на колоду, достал книжечку гениального французского мыслителя и прочитал: «Люди мелкого ума чувствительны к мелким обидам. Люди большого ума все замечают и ни на что не обижаются». Он понял, о чем это, и улыбнулся. Но тоска по Ленинграду, по родным и друзьям терзала день за днем. Зачеркнутых чисел в календарике становилось все больше, но шли они медленно, так медленно, что можно сойти с ума.

Отстояв последний наряд, Иван вышел за столовую к мусорке и увидел во-рона, сидящего на бочке с привозной водой. Ворон был иссиня-черный, с огромным острым клювом и выпуклыми умными глазами. Не шевелясь, он смотрел на Ивана.
Иван подошел к птице. В голове мелькнуло, что надо бы дать ворону поесть, но сам не зная почему, он отставил в сторону ведро, почувствовав, что эта птица не станет есть объедки... Иван приблизился к бочке, а ворон соскочил с люка на сварную треногу, словно в замедленном кино распахнув мощные крылья, почти такие же длинные, как человеческие руки.
Они замерли друг напротив друга. Иван смотрел на птицу, и мир качнулся, размылся и исчез. Желтая ободранная бочка съежилась и почернела, превращаясь в маленькую избушку; высокая трава раздалась вверх и вширь, заслоняя солнце; и Иван с вороном оказался на полянке у Вороновой Гати. Но это был не ворон, а ночной спаситель, вытащивший слабеющего перепуганного мальчика из трясины. Мужчина в черном, накинутом на глаза, капюшоне медленно простер руку, приглашая идти за ним...
Иван с готовностью шагнул. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда! И очнулся. Все та же высохшая трава, куча сломанных ящиков и бочка на колесах. И ворон, так же внимательно смотрящий на него. Где-то за решетками сознания бился страх, но Иван не слушал его тоскливый голос. Надоело! Открывшееся жгло душу, и было интереснее, живее, необходимее. Иван чувствовал необъяснимое, что-то происходило вокруг, невидимые глазу силы двигались и вливались в него. Он не один! Теперь и навсегда он — не один!
Словно во сне, Иван протянул руку, ворон вспорхнул и сел на нее. Какой тяжелый! Узловатые пальцы с острыми когтями стиснули предплечье, но Иван не чувствовал боли, ощущая себя и птицу единым целым. Он с трудом подбросил тяжелую птицу вверх, ворон взвился стремительной черной тенью, и с небес донесся долгий торжествующий грай.
Иван провожал его взглядом, зная, что отныне у него есть друг, и больше, чем друг — ворон стал частью его, его силой и свободой. Странное чувство владело Иваном: он был на земле и одновременно в небе, грудью взрезая тоскливые небеса. И каждый взмах крыльев ощущал возле сердца, там, где на коже находился неведомый непосвященным знак. Иван раскинул руки и стоял, пока птица не превратилась в черную точку и не исчезла в поднимавшемся от земли полуденном мареве.

[Трэш-кин]

заступали в патруль: там не надо ничего делать, только ходить с автоматом двенадцать часов в сутки, два через два часа.

Мы знамя охраняли по графику: два часа стоишь, два спишь, два готовишься к караулу. Вообще, я армию вспоминаю с теплом. Да, была дедовщина, но беспредела, как у тебя в романе, не было.

И если бы не форма, тяжелые армейские ботинки,

Это сейчас ботинки, а в то время были сапоги.

Впоследствии Иван понял, по-чему на связистом поставили именно его.

Здесь косяк. "На" - лишнее.

будет сутками бродить по Невскому, Литейному и Лиговке, вдыхая неповторимый запах своего города.

Я бы "своего" поменял на "родного".

ворон стал частью его, его силой и свободой.

Ну, теперь он всем покажет!..

[Гость_Monk_*]

Да, была дедовщина, но беспредела, как у тебя в романе, не было.

Ну, у каждого были свои впечатления и свой опыт.

Это сейчас ботинки, а в то время были сапоги.

Так как роман в какой-то мере автобиографичен, то могу утверждать, что это так и было: в учебке ходил в сапогах, а в теплых краях выдали ботинки. Не сразу, но выдали.

Ну, теперь он всем покажет!..

А то!

[Гость_Monk_*]

И вот кто-то плачет, а кто-то молчит,
А кто-то так рад, кто-то так рад...
Мама, мы все тяжело больны,
Мама, я знаю, мы все сошли с ума!
В. Цой

Нагаев закинул автомат на плечо и двинулся по маршруту. В мыслях он был уже дома, в Казани. Нагаев шел по тропинке, пиная попадавшиеся под ноги ка-мешки, и думал о будущем. До дембеля оставалось меньше двух месяцев, и Наиль уже слышал звон рюмок, чувствовал запах водки и мягкие податливые девичьи тела... Рот дембеля приоткрылся в радостной улыбке. Он залихватски заломил на затылок панаму и зашагал веселей.
Тропинка пролегала среди железобетонных ангаров, заросших травой и низким кустарником. Проходя между них, Наиль погрузился в совершеннейший мрак, но двигался уверенно, потому, что проходил здесь множество раз. Он подумал, что тут самое удобное место, чтобы "снять" патрульного. Офицеры рассказывали, что в приграничных дивизионах нападали на часовых с целью завладеть оружием, а где-то даже вырезали целый взвод... Отсюда до границы с Афганистаном было менее ста километров, и офицеры постоянно предупреждали патрульных: не спите, а то не проснетесь! Последние события в Оше взбудоражили страну. В воздухе висело ощущение больших перемен, пахло свободой и кровью... После Карабаха Узбекистан стал очередной воспаленной точкой на теле распадавшейся социалистической империи...
В чернильной тьме раздался шорох. Наиль мигом остановился, прислушиваясь, и снял с плеча автомат, тихо щелкнув рычажком предохранителя. Шорох не повторялся, но прошла минута, прежде чем он осмелился двинуться дальше. Нагаев старался идти тише, но сапоги предательски шуршали по каменистой дороге. Наконец, сержант вышел из тени ангаров, и стало светлее. Прохладный ночной ветерок бесшумно пробегал по краям кустов, шевеля ветви абрикосовых деревьев. Наиль поднял голову: в небе горели десятки звезд - и все же оно не такое звездное, как дома... На мгновенье звезды заслонила черная тень и скрылась за деревьями.
Он спустился с холма и двинулся вдоль колючки. Маршрут исхожен вдоль и поперек, к концу службы Наиль мог патрулировать с закрытыми глазами. Вот и ворота, за ними замаскированный бруствер с пулеметным гнездом, потом пусковые установки. Станции слежения слева, в неприметной, задернутой масксеткой, лощине. Сделав круг, Нагаев подошел к казарме. Лишь здесь ночью горел свет - рядом с курилкой висела голая стоваттовая лампочка. Дежурного офицера не видно, но Нагаев не хотел нарываться на неприятности и не спеша побрел дальше. Мирзоев будет ждать у станции слежения, как раз на втором круге и встретимся.
Подойдя к врытому в землю вагончику с накрытыми масксеткой антеннами, Наиль увидел товарища, сидевшего в тени под засохшим деревом.
— Ну, чего, достал?
— Конечно, достал, — Мирзоев вытащил из кармана бутылку. — Где сядем?
— Да хоть здесь. Отсюда казарму видно, если дежурный появится, увидим. Кружка есть?
— Все есть!
Они расположились на траве. Нагаев снял со спины автомат и положил рядом.
— Наливай.
Бутылка забулькала, отдавая содержимое двум подставленным кружкам.
— За дембель! — провозгласил Нагаев.
— Не шуми, — предупредил Мирзоев. — Знаешь, как ночью все слышно! Давай!
Жидкость в кружках не задержалась, и разводящий налил еще по одной.
— Хорошо! — Нагаев расслабленно откинулся на траву и захрустел яблоком.
— Наиль, — позвал Мирзоев.
— Чего?
— Ты на гражданке что делать будешь?
— Не знаю. Смотреть буду. Может, в милицию пойду. У меня дядя там работает. Нормально живет!
— А на прапора остаться не хочешь?
— Нет, не хочу.
— А я, наверное, останусь.
— На хрена?
— А что? Делать ничего не надо, служба идет. Льготы разные, выслуга, да и дела можно проворачивать, если мозги есть.
— Можно, — согласился Нагаев. — Значит, ты остаешься?
— Да.
— Тогда наливай.
Вино приятно согревало внутренности и туманило голову.
— Слушай, Наиль, с новеньким что делать будем?
— А что с ним делать? — не понял Нагаев. Он блаженно растянулся на траве и за-курил. — Пусть службу тянет. Мы свое отслужили.
— Знаешь, что я узнал? — сказал Мирзоев. — Он в бригаде чумошником был! Го-ворят, стучал. Потому его сюда и отправили. Там бы загасили!
— А я думаю: чего он все с прапором трется? Стучит помаленьку. Мне он сразу гнильем показался! Ладно, разберемся! — Наиль недобро оскалил редкие гнилые зубы.
— Погоди ты разбираться, — предупредил Мирзоев, — он же настучать может! Надо прижать его так, чтобы сам прибежал, на коленях...
— Это просто. Он у нас еще задницы лизать будет, увидишь! Я знаю, что делать.
Бутылка опустела, и Мирзоев зашвырнул ее в кусты.
— Пора нам уже, — сказал он, подергав приятеля за китель. — Вставай, Наиль.
Нагаев медленно и с неохотой поднялся. Ладно, осталось полкруга - и спать. Он поднял автомат, нахлобучил мятую и выцветшую дембельскую панаму и побрел по дороге. Подойдя к ущелью меж ангаров, Нагаев криво усмехнулся былым страхам и уверенно затопал вперед, размышляя, как будет чморить проклятого стукача. Только по уставу есть тысячи способов сделать любого шелковым и послушным, думал он, и вдруг услышал перестук камешков. За ним кто-то шел! Сержант обернулся, выставив автомат со штык-ножом. Приятный хмель стремительно проходил. А вдруг это проверка? Дежурный офицер? Или кто?
Шорох повторился.
— Стой! — сказал Нагаев. — Стой на месте! Стрелять буду!
Камешки зашуршали где-то в стороне, и Нагаев развернулся на звук, едва не потеряв равновесие. А может, Мирзоев решил пошутить?
Неожиданно что-то больно ударило в грудь. Нагаев отмахнулся штык-ножом, но ни в кого не попал. Над головой захлопали крылья - но разве птица станет нападать на человека? Его что-то стукнуло по колену, да так, что сержант едва не упал от боли. Нагаев испугался и, прихрамывая, попятился, дрожащими пальцами снимая оружие с предохранителя. Кто здесь? В кого стрелять — ни черта не видно!
Удары следовали один за другим, словно остро заточенной палкой били по всему телу. Чьи-то когти вцепились в волосы, и сильный удар в голову заставил сержанта закричать. По лицу потекла кровь. Спотыкаясь, Нагаев бросился бежать. Клюющая и царапавшаяся чернота преследовала его и, не помня себя от ужаса, патрульный выпустил во тьму полобоймы. Пули зацокали и засвистели, отражаясь от железобетонных стенок ангара, но крылатые бестии налетали отовсюду, кру-жились и клевали, клевали...
Нагаев упал и катался по дороге, отмахиваясь автоматом, потом стал стрелять, пока где-то рядом не услышал слабый вскрик. И твари испугались! Нагаев услышал хлопанье многочисленных крыльев и разглядел неясные птичьи тени, промелькнувшие в начинавшем светлеть небе. Сержант поднялся на ноги и, тяжело дыша, побрел вперед.
И увидел лежащего поперек дороги человека. Кто это? Нагаев услышал то-пот ног и понял, что стрельбой взбудоражил всю часть. Вот черт, что же это было? И кто здесь лежит? Он нагнулся над окровавленным телом и обомлел: на траве лежал его друг Мирзоев...
Подбежавший Шевцов выбил автомат из рук Нагаева, а сержант Магомедов схватил за руки, но это вряд ли требовалось, Наиль и не думал сопротивляться.
— Никому не подходить! — крикнул капитан Морозов. Расставив руки, он оттеснял сбежавшихся на шум полуголых солдат. — Паша, тащи его в казарму! — крикнул он Шевцову. — Автомат давай мне! Всем назад, кому говорю! В казарму!
Через полтора часа в дивизион прибыли все офицеры, в том числе командир и начальник штаба, еще через час подъехало начальство из штаба бригады, военный прокурор и следователь. Мирзоева увезли в городской военный госпи-таль, но то, что он не выживет, было понятно: пули буквально изрешетили дембеля.
Иван, как и все, не знал, что произошло. Лишь потом, в курилке, обрывка-ми, до него долетели странные и будоражащие подробности. Будто бы Нагаев утверждал, что не убивал Мирзоева, и даже его не видел, а стрелял по крылатым тварям, напавшим на него в ночи. С виду Нагаев был трезв как стеклышко, но за-пах дешевого домашнего вина выдал его с головой.
После обеда весь личный состав дивизиона построили, и незнакомый офицер прошелся вдоль строя, заглядывая солдатам в глаза.
— Я следователь военной прокуратуры капитан Оврагин. Хочу объявить всем, что сегодня ночью в части произошло ЧП. Сержант Нагаев, совершая патрулирование по периметру, застрелил разводящего младшего сержанта Мирзоева. Как это про-изошло? Во-первых, сержант Нагаев был пьян, что является грубейшим нарушением устава! Во-вторых, по его же словам, он не произвел предупредительного выстрела вверх, как положено. Таким образом, следствие пришло к выводу, что сержант Нагаев халатно отнесся к своим обязанностям патрульного, с учетом того, что патрулирование производится с боевым оружием, многократно нарушил устав и инструкции, что привело к гибели вашего товарища...
Следователь прокашлялся:
— У следствия есть еще одна версия происшествия. Погибший Мирзоев был на призыв младше, чем сержант Нагаев, поэтому речь может идти о неуставных взаимоотношениях. Кто из вас может что-нибудь сказать по этому поводу?
Строй молчал. Иван не верил своим ушам. Мирзоев мертв! И Нагаев убил его! Они же были друзьями, а следователь говорит о неуставщине. Чепуха какая-то!
— Молчите? — с сарказмом сказал Оврагин. — Нет у вас неуставных отношений? Поздравляю. Все же, если у кого-нибудь есть какие-то сведения относительно Нагаева и Мирзоева, или кто-нибудь что-то видел или слышал, настоятельно советую ничего не скрывать и немедленно доложить мне или непосредственному начальнику.
Следователь повернулся и пошел в сторону столовой.
— Вольно, разойдись, — сказал стоявший неподалеку Ордин.
Через час к Ивану подошел Шевцов:
— Иди, тебя следователь вызывает.
Иван вошел в столовую, где временно устроили кабинет следователя. Там находились Ордин, несколько офицеров из штаба бригады и следователь, высокий крепкий мужик с открытым русским лицом, которое портила огромная бородавка на лбу.
— Рядовой Воронков по вашему приказанию прибыл.
— Садись, — капитан указал на табуретку рядом с собой. Иван сел. Их разделял стол, накрытый невесть откуда взявшейся новенькой клетчатой клеенкой. Насколько Иван помнил, в дивизионе никогда не накрывали столы клеенками. Их во-обще ничем не накрывали.
— Итак, рядовой Воронков, что вы можете сказать о том, что случилось?
— А что я могу сказать? — удивился Иван. — Я ничего не знаю. Я спал в это время.
— Спал, значит?
— Спал.
— Ну, хорошо, — следователь переложил какие-то бумаги и продолжил. — В каких отношениях вы были с Мирзоевым и Нагаевым?
— Ни в каких, — пожал плечами Иван. Что ему рассказывать? Бесполезно. Никто не поможет. Здесь каждый сам за себя.
— Солдаты говорят, что вы странный и злой человек. Ни с кем не общаетесь, не дружите. Это правда?
— Мне все равно, что они говорят, — произнес Иван, — плевать я на них всех хо-тел!
— Это почему? — уцепился следователь. Иван молчал.
— Отвечайте, рядовой! — приказал Ордин.
— Потому что они мне безразличны, — сказал Иван, поражаясь своим словам. Не-ужели это я говорю?
— И вам безразлично, что погиб ваш товарищ? — спросил Оврагин. Иван заметил, что присутствующие офицеры внимательно смотрят на него, ожидая ответа.
— Нет, мне жаль его, — сказал Иван. «Хотя он был порядочной скотиной!» — добавил он мысленно. Ему приходилось видеть, как Нагаев воспитывал молодых: преимущественно сапогами по ребрам. Интересно, они что чувствуют сейчас? Их об этом спросили?
— Хорошо. Теперь восстановим хронологию происшествия, — следователь пристально посмотрел на Ивана. — Когда Нагаев сменил вас?
— В два часа.
— Ночи? — уточнил следователь.
— Да.
— Вы ничего особенного не заметили в его поведении? Может быть, он был из-лишне возбужден? Как он разговаривал с разводящим Мирзоевым?
— Нормально разговаривал.
— Нагаев был пьян?
— Нет, — покачал головой Иван. — Я не заметил.
— Он сменил вас, и вы сразу пошли спать?
— Да.
— А вот дежурный по кухне видел вас с Мирзоевым у туалета уже после того, как вы сдали пост Нагаеву.
— Что, мне нельзя было в туалет сходить?
— О чем вы говорили с Мирзоевым?
— Ни о чем.
— Отвечайте на вопросы, рядовой, и учтите: за дачу ложных показаний вы будете нести ответственность, как за сокрытие информации от следствия! О чем вы раз-говаривали с Мирзоевым?
— Ни о чем! — упрямо повторил Иван. Когда же его оставят в покое?
— Значит, вы отказываетесь сотрудничать со следствием, рядовой! — Оврагин выпрямился. Его красивое лицо вмиг стало злым и напряженным:
— Думаешь, я с тобой церемониться буду? — Следователь резко перешел на «ты». — Я могу задержать тебя по подозрению в соучастии убийства Мирзоева, посидишь пару недель на губе, подумаешь, и тогда поймешь, что мне надо говорить только правду!
О ташкентской губе ходили страшные слухи, и Иван невольно содрогнулся. Говорили, с попавшими туда штрафниками делали жуткие вещи, а издевательства и пытки столь изощренны и унизительны, что отсидевшие там никогда и никому о них не рассказывают. Говорили, что особо зарвавшиеся дембеля после недели отсидки становились тише воды и не то, чтоб молодых гонять, глаз от пола оторвать не смели! Там воспитывали быстро, эффективно и жестоко, невзирая на звания и срок службы.
— Позовите Нагаева! — сказал следователь. Один из офицеров вышел.
— Ты умный парень, Воронков. В Ленинграде живешь. Должен понимать, что оказать помощь следствию — твоя прямая обязанность как военнослужащего и, кстати, как комсомольца.
— Я и не отказываюсь, — сказал Иван.
— Это мы сейчас увидим, — сказал Оврагин.
Через минуту привели Нагаева. Дембель был бледен и всклокочен. Наверное, только сейчас до него дошло, что домой он не поедет, а отправится в совсем иные места. Увидав Ивана, дембель глянул на него с нескрываемой ненавистью.
— Итак, — продолжил следователь, когда Нагаева усадили неподалеку от Ивана, — сержант Нагаев, что вы можете сказать о рядовом Воронкове?
— Это он сделал так, что я попал в Ильфата! — выкрикнул Нагаев. Кроме ненависти, Иван увидел страх в его глазах. Нагаев его боится?
— Как он это сделал? — спросил следователь.
Нагаев исподлобья глянул на Ивана:
— Это он сделал! Я не виноват! Это он сделал! — повторял дембель.
— Что он сделал? Сержант, говорите четко и ясно!
— Он наслал этих птиц!
Офицеры переглянулись, а Иван почувствовал, как в кишки вбили ледяной кол. Холод пронизал до самых пят, и Иван невольно вздрогнул. От следователя это не укрылось. Он увидел нить, и следовало немедленно потянуть за нее.
— Ты понимаешь, о чем он говорит? — спросил Оврагин. Повинуясь внутреннему инстинкту, Иван покачал головой:
— Нет, — внутри все застыло. Холодный лед растворялся в гудящем круговороте мыслей. Птицы! На него напали птицы!!
— Под дурачка косишь, Нагаев? — следователь поднялся из-за стола. — Какие птицы? Ты был пьян! Вот и причудилось черт знает что! Но теперь-то ты понима-ешь, что надо отвечать за свои действия! Ты убил своего товарища, Нагаев! А пытаешься заморочить мне голову какими-то птицами!
— Они клевали меня! — крикнул Нагаев, рванув на груди грязный китель. Иван увидел синяки и кровоподтеки. Капитан Оврагин улыбнулся:
— Ты был пьян. Вы с Мирзоевым подрались. Вот и синяки. А потом ты застрелил его.
— Я не хотел! Я не видел его! Там было темно, и те птицы налетели на меня! Я в них стрелял, а не в него!
— Это мы уже слышали. Плохи твои дела, Нагаев. Мало того, что пил на посту, подрался со своим товарищем и убил его, ты еще пытаешься уйти от ответствен-ности! Ты сам прекрасно знаешь, что никаких птиц не было!
— Я их видел! То есть не видел, а... я их слышал! Они клевали меня! Вот!
Оврагин покачал головой:
— Мне все ясно. Ты трус, Нагаев, если не хочешь отвечать за свои поступки! Будь мужчиной! Скажи, как все было.
— Это он их послал! Он с воронами разговаривает! Это все знают! У него и знак на груди есть! — крикнул Нагаев. — Посмотрите!
— Какой еще знак? — удивился следователь. Он посмотрел на Ивана.
— Что за знак?
— Не знаю, о чем он говорит, — проронил Иван. Он словно впал в дрему, одной частью находясь на допросе, другой же — далеко, где синь неба и свист крыльев, а свобода не иллюзия, а награда тому, кто посмеет...
— Воронков, снимите китель, — приказал следователь.
Иван нехотя оторвался от грез, поднялся, совершенно спокойно снял ремень и расстегнул пуговицы на кителе. Стащил майку. Следователь удивленно воззрился на отпечаток птичьей лапы:
— Это что такое?
— Родимое пятно.
Следователь пристально поглядел на Ивана. Иван встретил взгляд уверенно и расслабленно. Даже медицинская комиссия признала Печать за родимое пятно. Иван был спокоен. Он знал, что никто не поверит словам Нагаева. Поверить мог только тонувший на Вороновой Гати!
— Одевайся. Уведите его, — сказал следователь, кивнув на Нагаева. Он понял, что дальнейший допрос превратится в никому не нужный фарс. И так все понятно. В сказки про птиц-убийц и колдунов он, как работник военной прокуратуры и коммунист не верил и верить не имеет права.
Иван смотрел, как два офицера взяли Нагаева за руки и подняли с табурета. Дембель в последний раз огляделся, и его полубезумный взгляд остановился на Воронкове:
— Я знаю, что ты убил моего друга! Клянусь аллахом, когда я выйду, я найду и убью тебя!
В столовой стало тихо. Даже конвоиры замерли, ожидая от Ивана ответа. Он прозвучал незамедлительно и спокойно:
— Хочешь умереть — приезжай.

После того, как Нагаева увели, следователь повернулся к Ордину:
— От вас, майор, требуется предоставить подробные характеристики на Нагаева, Мирзоева и Воронкова. Я останусь здесь до вечера, думаю, вы успеете.
— Воронков здесь совершенно ни при чем, — удивленно сказал Ордин. — Во время происшествия он был в казарме. Вы же опрашивали дневальных.
— Это мне решать, — отрезал капитан, — кто при чем, а кто ни при чем. Кстати, предупреждаю: вы, как командир дивизиона, будете нести полную ответственность за происшествие. Хотя на самом деле все просто: пьяный солдат застрелил своего товарища. Такое случается сплошь и рядом. Остается выяснить, случайно он это сделал или нет, то есть, был ли в его действиях умысел. Это важно для прокурора. Но странно то, что Нагаев упорно утверждает, что на него напали какие-то птицы. И обвиняет рядового Воронкова, будто он их на него наслал.
— Это бред какой-то, — сказал Ордин.
— Согласен, бред сумасшедшего. Ну, а вот... любопытное пятно у Воронкова, что скажете?
— Необычное, конечно, — майор не знал, что еще говорить. Ну, похоже на птичью лапу, ну и что? Мало ли какие пятна бывают? Вон, во всех газетах про летающие тарелки пишут, а он, майор ПВО, охраняет небо двадцать лет, служил по всей стране, и никаких тарелок никогда не видел. Только на кухне.
— Думаю, Нагаев пытается закосить под сумасшедшего. И валит все на Воронкова, который, по показаниям дневального, из казармы не выходил. Странный способ отвести от себя вину, вам не кажется? — следователь задумчиво потрогал бородавку на лбу. — В любом случае, его ждет психиатрическая экспертиза.
— А если его признают сумасшедшим?
— Тогда у прокурора будет вопрос к вам, майор. Как вы допустили, что психически неуравновешенного человека поставили в патруль и дали боевое оружие?
— А кто его в армию призывал? — спросил Ордин.

[Трэш-кин]

На мгновенье звезды заслонила черная тень

Лучше просто - тень. Черная тень - звучит странно. Чуть лучше, чем темная тень, но все же нехорошо.

И твари испугались! Нагаев услышал хлопанье многочисленных крыльев и разглядел неясные птичьи тени, промелькнувшие в начинавшем светлеть небе. Сержант поднялся на ноги и, тяжело дыша, побрел вперед.
И увидел лежащего поперек дороги человека.

Цепануло, что два относительно близких предложения начинаются на "И".

Погибший Мирзоев был на призыв младше, чем сержант Нагаев, поэтому речь может идти о неуставных взаимоотношениях.

Ну, эта версия очень и очень странная. Вот если бы наоборот, дух застрелил дембеля, тогда было бы логично.

— Ты умный парень, Воронков. В Ленинграде живешь.

Все как сговорились, считая, что если ленинградец, то сразу умный. Не, я в чем-то согласен. Культурная столица и все такое...

Холодный лед растворялся в гудящем круговороте мыслей.

Это тоже, что черная тень. Лед, он апреори холодный.

Этот отрывок хороший получился. Я, правда, предполагал, что все так и будет с наказанием злыдней, но читать все равно было интересно. Жду продолжение.

[Гость_Monk_*]

Цепануло, что два относительно близких предложения начинаются на "И".

Да, маленько пафосно получилось.

Лучше просто - тень. Черная тень - звучит странно.

Так как в тексте речь идет о небе - то согласен, нелепо. А в солнечный день на земле тень может быть черной, почему нет?

Этот отрывок хороший получился.

Я по главам выкладываю. Армия скоро закончится, начнется гражданская жизнь.

[Трэш-кин]

Армия скоро закончится, начнется гражданская жизнь.

Мне и про армию нравится, в отличие от некоторых.

[Гость_Monk_*]

Земля. Небо.
Между землей и небом — война.
И, где бы ты ни был,
Чтоб ты не делал, —
Между землей и небом — война.
В. Цой.

После несчастного случая с Мирзоевым оружейную комнату закрыли и опечатали, а в патруль заступали без автоматов, только со штык-ножом. На дивизион свалились комиссии и проверки, потом начались учения, и Иван целую неделю осваивал новую армейскую специальность, отслеживая и захватывая воздушные цели. Время шло, дембеля увольнялись, в часть приехали новые солдаты, сплошь местные жители. Русских по-прежнему не присылали. Шевцов объяснил, что начинается сокращение и вывод войск из Узбекистана, и Иван обрадовался, надеясь, что его переведут в Россию, ближе к дому.
Но ничего не менялось. В один из майских дней капитан Колпаков взял Ивана с собой в бригаду. Нужно было привезти какое-то оборудование из ремонта. Дела завершили быстро, а машина запаздывала, и капитан разрешил Ивану часок погулять.
Иван направился в свою бывшую казарму, надеясь увидеть Лешу-Художника или Санька и, наконец-то, поболтать по душам. Поднявшись по бетонным ступеням, вошел внутрь. На тумбочке стоял дневальный из молодых, Иван его не знал. Он повернул к вошедшему круглое простоватое лицо. Надо же, сюда еще призы-вали русских...
— Здорово, — сказал Иван. — Ломакина знаешь?
Молодой окинул солдата быстрым оценивающим взглядом, понял, что перед ним старший по сроку службы, и, вытянувшись, ответил:
— Нет.
— Как не знаешь? — удивился Иван. — Ломакина Лешу? Художника?
— А-а, Художника! — осенило молодого. — Знаю.
— Где он? Позови!
Дневальный замялся. Почесал веснушчатую щеку:
— В госпитале он.
— Почему в госпитале?
— Дембеля его отпи... — перехватив горящий взгляд Ивана, солдат запнулся.
— Когда?!
— Да неделя прошла...
— Кто его бил? — спросил Иван. Дневальный закрутил головой.
— Я не знаю.
Иван схватил его за ремень и стащил с тумбочки, встряхнул, как куклу:
— Кто его бил?!
— А-а, это ты? — в конце коридора показался Тунгус. — Давно не видел.
Иван отпустил дежурного и неприязненно посмотрел на одногодка.
— Кто его бил, скажи, — уже почти шепотом спросил он дневального, но парень лишь крутил головой и пожимал плечами. Он не хотел говорить при Тунгусе.
— Как стоишь, солдат? — спросил Тунгус, остановившись напротив дневального. Тот вытянулся, словно палку проглотил. А ведь он здоровее, подумал Иван, мог бы Тунгуса по стенке размазать! По крайней мере, попробовать...
— Почему посторонние в казарме? — наехал на него Тунгус. — Службу забыл, сынок? — кулак воткнулся в грудь молодого. Тунгус наслаждался своим положением, ожидая реакции Ивана. Но Иван молчал. Он сам не понял, почему не возмущается, не лезет в драку. Чувство гадливости охватило его, как будто эти двое занимались чем-то непотребным. Он презирал их обоих.
— Еще увижу, что службу не шаришь, будешь сортир зубной щетка чистить! — сказал Тунгус. Солдат замер, подняв испуганные глаза к потолку.
— Чего пришел? — спросил Тунгус Ивана.
— Где Леша?
— Твой друган-чумошник в больнице, — осклабив скуластое лицо, радостно сказал Тунгус.
— Что с ним случилось?
— П...ды получил! — довольным голосом сказал уроженец Якутии.
— За что? От кого? — стараясь выглядеть равнодушным, спросил Иван. Если Тунгус почувствует его интерес, ничего не узнаешь.
— Не шарил, как следует, — пояснил Тунгус, — и получил! Немченко его так раз-украсил перед дембелем, а вчера уехал. Жалел, что тебя нет!
Иван посмотрел Тунгусу в глаза, но в этих диких раскосых зенках давно умерло то, что можно назвать душой. И если до сих пор Иван слабо представлял, каким должен быть мужчина, то сейчас понял, каким он не должен быть. Таким, как это быдло. Таких не исправишь.
— Прощай, Тунгус, — сказал Иван и повернулся к дневальному:
— А ты соберись и дай этой скотине по зубам! И не бойся, потому что все они трусы и подонки!
Взглянув на оторопевшего от таких слов Тунгуса, Иван вышел. Кулаки сжимались от бессильной ненависти, но что он мог поделать! Леша в больнице, а Немченко едет домой! И будет же ходить по земле такая сволочь! Где справедливость, где?
Обратно Иван ехал мрачнее тучи, так что даже капитан Колпаков поинтересовался, не случилось ли чего. Не случилось, ответил Иван. Но случится, подумал он. Что-то обязательно случится. Возникнув неизвестно откуда, это чувство не покидало его, но Иван не понимал, что это значит.
На следующий день Воронкова отправили за колючку чинить оборванный провод. Он пошел знакомым маршрутом, мимо почты и старой бани, перешел перекресток с шоссейной дорогой и остановился у пекарни. Небольшой домик с плоской крышей и яркими побеленными стенами стоял возле автобусной остановки, и Иван, проходя мимо, всегда покупал там румяные оранжевые лепешки. Но вместо женщины, обычно стоявшей у сделанного прямо в стене окошка-прилавка, внутри пекарни орудовал старый узбек в тюбетейке, из-под которой торчали остатки белых как снег волос. Увидев Ивана, пекарь обрадовался:
— О, солдат! Как дела? — по-русски он говорил весьма неплохо, лучше, чем молодые парни из пополнения.
— Ничего, спасибо, — сдержанно ответил Иван. — Мне лепешку одну, — он протянул в окно пятнадцать копеек.
— Подожди! — пекарь задвигался по комнате, выдвигая из печек огромные гремящие листы с еще не успевшим подрумяниться хлебом. — Еще не готово! Подожди пять минут. Откуда будешь, солдат?
— Из Ленинграда.
— Из Ленинграда? — радостно воскликнул узбек. — Я воевал под Ленинградом, город твой защищал! Заходи, дорогой, чаю попей.
Иван отказывался — времени мало, но старик был неумолим, и пришлось зайти.
— Я знаю: тяжело солдату! — сказал он, разливая в пиалы дымящийся чай. — Так далеко от дома служишь! Письма пишешь?
— Пишу, — односложно ответил Иван. Ему было неудобно, он не мог привыкнуть к восточному гостеприимству, когда совершенно незнакомые люди могли запросто пригласить проходящего мимо человека к столу, накормить и напоить. Почему у нас такого нет, думал Иван, представляя, как он идет по Ленинграду, а прохожие наперебой зовут в гости... Представлялось с трудом.
— Пиши, дорогой. В письмах вся правда пишется. Бери варенье, — старик пододвинул Ивану большую пиалу с густым темно-красным вареньем.
— Спасибо.
— Кушай, дорогой, мне работать надо, — старик повернулся, белый незастегнутый халат распахнуло ветерком, и Иван увидел старую медную медаль...
Обрыв он обнаружил там, где и ожидал. На одном из участков провод слезал со столбов и тянулся по канаве и кустам вдоль поля, и каждой весной колхозные трактора задевали и рвали его, нарушая связь. Зачистив и соединив израненый провод, Иван прозвонил его, удостоверился, что все в порядке, и спешно по-шел обратно.
Дни плелись, как усталый караван под палящим солнцем. Яркая, всегда хорошая погода, обилие зелени и фруктов немного скрашивали армейские будни. Колхозная баня, в которую ходили каждую субботу, закрылась на ремонт, и приходилось мыться в арыке с не слишком чистой проточной водой. По приказу командира в одном месте арык расширили и углубили, сделав что-то вроде крохотного бассейна, там и купались, спасаясь от сильной жары. Шел второй год службы. Оставалось меньше года до свободы, но как же еще далеко!
После смерти Мирзоева отношения Ивана со старослужащими еще более накалились. Кто-то из солдат, скорее всего повар, подслушал допрос Нагаева, и теперь с Иваном никто не разговаривал. Но это его не беспокоило, Иван общался с Шевцовым, играл с ним в шахматы или говорил о музыке.
Иван чувствовал: противостояние коллективу не доведет до добра - но заигрывать с дембелями и местными он не собирался. Один из дедов как-то разоткровенничался:
— Ты дурак, Воронков. Ссышь против ветра. Хочешь, чтобы по-твоему было? Никогда по-твоему не будет! Знаешь, почему? Потому что правила понятны всем: год летаешь, год отдыхаешь. Скоро сам дедом станешь, что, отдохнуть не хочешь?
— Знаю, слышал. У меня свои правила.
— Знаешь, куда тебе засунут эти правила?
— Посмотрим, — ответил Иван.
— Посмотришь, — согласился дед.
Тот парень знал, о чем говорил. С подачи старослужащих, местные узбеки стали задевать Ивана, каждый день проверяя его на стойкость. Над ним зло смеялись, пакостили, пытаясь вывести из себя. Стоило переброситься парой слов с Шевцовым, в глаза звали стукачом, а когда Иван посылал их подальше, угрожали, что домой он не вернется.
Иван держался, не позволяя себе сорваться, зная, что тогда будет только хуже. Сжав зубы, он ходил по периметру, и смотрел в ослепительно-синее небо, надеясь увидеть черных птиц, которые уже не раз помогали. Он думал, что готов отдать душу, только бы унестись на их крыльях домой, вонзиться в питерское небо, парить над куполами и шпилями, а потом... Потом лететь дальше, к черным белорусским болотам, где они властвуют из века в век.
Здесь вороны были редкостью, местные считали их дурными птицами и про-гоняли. Но для Ивана не было никого роднее. Он смотрел воронам в глаза и чув-ствовал умный, понимающий взгляд. Птицы не могли говорить, но они не подличали, не хитрили, не предавали. Они много лучше людей. Однажды Иван за-метил летящую стороной птицу и долго провожал взглядом, остро желая, чтобы она прилетела к нему. И ворон развернулся, спланировал над выцветшими на солнце крышами махалли и подлетел к Ивану, опустившись у ног. «Я позвал его! — изумился Иван. — И он прилетел! Значит, и остальные прилетят!» Ему захотелось прыгать и кричать. То, что он чувствовал, нельзя описать словами. Отныне он имеет власть, власть большую, чем приказы офицеров, а еще силу, по сравнению с которой висящий за спиной «Калашников» казался смешным и жалким...
Ворон сидел неподвижно, ожидая приказа. Иван мысленно приказал птице вспорхнуть на ветку дикого персика. Ворон исполнил желание быстро и смотрел на солдата сверху вниз, помаргивая черными бусинами глаз. Иван отпустил его и радостно засмеялся, когда птица, мощно ударив крыльями, поднялась вверх и скрылась за деревьями.
Когда он вернулся к казарме, разводящий и сменяющий Ивана патрульный удивленно воззрились на сияющего солдата. Они давно не видели его таким.
— Что радуешься, а? — спросил Магомедов.
— Вам не понять, — ответил Иван, не сдерживая торжествующей улыбки.
— Почему не понять? — спросил Наманганов, второй патрульный. — Скажи, да?
— Я же сказал: вам не понять! — оборвал Иван. Наманганов сжал зубы. Иван заметил злобу, но ему было наплевать.
— Зачем так говоришь? — обиделся Магомедов. — Мы, что, глупые?
— Смотри, какой глаз у него, — сказал Наманганов. — Черный! А, смотри!? Что ты так смотришь, а?
— Нормально смотрю, — ответил Иван. Сияющая радость прошла, и Иван разозлился на двух придурков, приставших на ровном месте.
— Что «нормально»? — не унимался узбек. — Что так смотришь, говорю?
— Да пошел ты! — крикнул Иван так, что даже сидевшие неподалеку в курилке солдаты привстали, пытаясь разглядеть, что происходит.
Наманганов двинулся на него, но Иван расхохотался ему в лицо. Я раздавлю тебя, как муравья! Он смеялся и смеялся, и узбек попятился, в страхе глядя в черные, расширенные глаза русского.
— Шайтан, — прошептал Наманганов. Самоуверенная наглость слетела с него, как пыль с сапог. С презрением глядя на узбека, Иван сдал оружие и пошел в казарму.
По совету старого пекаря Иван стал чаще писать домой и чаще получал ответы. Удивительно, но скупые немногословные письма матери давали такой заряд жизни и сил, что в тяжелые дни, когда казалось: весь мир против тебя, и что живешь, что не живешь — все едино, он читал эти строки и улыбался, вспоминая Ленинград, и тогда приходила надежда.
Однажды темным августовским вечером Иван сидел у казармы, дожидаясь отбоя. Из курилки слышались голоса и смех. Там собрались одногодки-азера. Наверно, лишь они до сих пор общались с ним нормально, в отличие от «дедов» и молодых местных, но Иван чувствовал: эти парни всегда будут сами за себя и ни-когда — на его стороне. Случись что-то серьезное, они не вступятся. Зачем ему такие друзья?
— Иван, иди сюда! — позвал Алик, один из них. Иван посмотрел на него и отрицательно качнул головой. Алик что-то произнес, азера засмеялись. Пусть смеются. Сидеть с ними Ивану не хотелось. Он смотрел на траву, упрямо пробивающуюся сквозь утоптанный земляной плац, и думал обо всем и ни о чем, медленно и лени-во перекатывая валуны мыслей.
— Слышал новость? Цой разбился! — перед Иваном остановился Шевцов, на рукаве прапора была повязка дежурного, а в руке он держал неизменный магнитофон с радиоприемником.
— Ага, а Пугачева повесилась! — усмехнулся Иван. Шевцов любил пошутить.
— Серьезно! Все говорят.
— Да ну!
Но приемник в руках прапорщика, прервав колоритное восточное треньканье, голосом охочего до сенсаций диктора произнес:
— Вчера, пятнадцатого августа, в автомобильной аварии погиб лидер группы «Кино» Виктор Цой...
Иван окаменел. Этого не могло быть!! Он не принадлежал к тем, кто отдаст все за билет на его концерт, не писал имя «Виктор» на стенах и заборах, не собирал статьи и фотографии, он просто любил его. Его песни просто помогали ему выжить... Иван не помнил ни единого дня, когда бы не вспоминал какую-то из них, чувствуя и понимая каждое слово. Цой не мог умереть! Не мог!
Иван затряс головой, чувствуя, как из глаз, помимо воли, текут слезы. Он поднялся, отворачиваясь от Шевцова, и ушел в темноту. Скоро поверка, но ему было плевать. «Цой умер, а всякая сволочь живет! — думал Иван, бредя прочь от казармы. — Зачем она живет? И я зачем живу? А он умер...»
Он давно не плакал. Измученная солнцем чужбина иссушала глаза и души, он не мог, не смел плакать. Сейчас никто его не видел, и Иван ушел в рощу, рыдая и проклиная себя за то, что плачет он не о Цое, а о себе...

Подперев щеку рукой, сержант Немченко глядел в темное окно, за которым виднелись редкие огни проносившихся мимо селений, а затем и они сгинули в непроглядной мгле. Поезд, покачиваясь, несся вперед, и на пьяном лице Немченко играла довольная улыбка. Домой! Два года службы позади, и там, за чернотой южной ночи, ждала совсем другая жизнь. «Улетают в родные края дембеля, дембеля, дембеля. И куда ни взгляни, в эти майские дни всюду пьяные ходят они», — напевал про себя он. Скучно. Соседи по купе перепились и спят, а ему что делать? Он посмотрел на японские «Сейко», купленные за полтинник на Ташкентском рынке: почти три часа ночи. И вспомнил. Вот! Покурю!
Он полез в матерчатый чемодан и достал газетный кулек с анашой, подаренный соседом по купе Ибрагимом, который дрых сейчас на верхней полке. Это то, что нужно! Немченко сунул кулек в карман, открыл дверь купе и вышел. Качающийся коридор пытался свалить с ног, но дембель упрямо продвигался вперед, держась за металлические поручни. Никого! И на весь поезд, наверно, одна-единственная баба, которую Немченко видел в вагоне-ресторане и пытался подвалить с бутылкой шампанского. Баба оказалась занята. Немченко было пофиг — дембеля не отступают, но ее узкоглазые дружки полезли в драку. Он, Немченко, не боится никого и отделал бы чурбанов, как следует, но Ибрагим растащил их. Жаль! У сержанта сладко заныли кулаки. Хорошо бы кому-нибудь заехать в рожу! Но вокруг никого. Поезд спит. А "духи" далеко...
Немченко остановился у окна и со второго раза рывком опустил стекло, подставляя голову свежему ночному воздуху. Хорошо! Где-то вдалеке медленно проплывали огни. Немченко сплюнул в чернильную мглу и хотел закрыть окно, но сквозь стук колес услышал хлопки. Сержант постоял, подумывая, что бы это могло быть - но ничего не придумал и поднял раму.
Добравшись до прокуренного тамбура, Немченко вытащил кулек и понял, что здесь у него ничего не выйдет. Держать кулек с травкой, одновременно сворачивая косяк, в дергавшемся и качающемся тамбуре было невероятно трудно. Он подумал и пошел в туалет. Закрывшись, дембель водрузил кулек на мыльницу, оторвал кусок газеты, разгладил на полке и насыпал порцию травы. Соорудив косяк, Немченко убрал куль в карман, опустил сиденье толчка, присел и сделал затяжку. Отлично!
Через минуту Немченко развезло. Он смотрел на окружавшие его предметы и хихикал. Зеркало в туалете оказалось кривым, и в нем то и дело появлялась чья-то наглая харя, полотенце напоминало портянку, зачем-то висевшую на крючке, наверно, для свежести воздуха; в мыльнице лежала пайка масла, а когда дембель посмотрел вниз, то едва не задохнулся от смеха! Нет, духи совсем оборзели, как сортир моют?! Придется кое-кому поползать здесь с зубной щеточкой! Отсмеявшись до колик в животе, дембель с трудом встал и попытался открыть окно, чтобы освежиться. Тяжелая рама не поддавалась, Немченко боролся с ней и, наконец, одолел. Струя холодного воздуха едва не сбила с ног, но дембель открыл рот и наслаждался, глотая живительный поток. Повернулся, собравшись выходить.
За спиной что-то захлопало. Немченко обернулся: на опущенной раме сидел огромный ворон и смотрел на него. «Вот это мультики!» — весело подумал он и, улыбнувшись, протянул руку, чтобы потрогать птицу. «Я схвачу тебя за хвост и спущу в унитаз!» Посмеиваясь, Немченко пытался поймать ворона, но тот ловко отпрыгнул в сторону, усевшись на спускной бачок.
— Кар-р-р! — сержант поднял голову. На раме сидели еще два ворона. «Раз, ворона, два, ворона», — посчитал дембель и захихикал. Но смех застрял в горле. Два ворона скакнули внутрь и разместились на полке и мыльнице, а на раме сидели уже три.
Немченко дернул рукоять дверного замка. Дверь не открывалась. Дембель оглянулся и увидел, что воронов стало вдвое больше. Сержант развернулся и, чувствуя, как внутри нарастает ужас, изо всех сил затряс ручку двери, но тщетно. В туалете стало тихо и как будто темнее. Немченко медленно обернулся, надеясь, что морок прошел, и никаких воронов нет... но застыл, как изваяние. Мозг отказывался верить тому, что видели глаза: все стены и потолок были покрыты движущимся ковром из перьев и клювов. Он вжался в дверь и расширенными от ужаса глазами наблюдал, как стая приближается к нему, а на оконную раму, бесшумно выныривая из тьмы, вспрыгивают все новые и новые птицы... Раздался короткий грай, и стая разом бросилась на Немченко. Только тогда он смог закричать. Но крик был недолгим.

[Трэш-кин]

осклабив скуластое лицо, радостно сказал Тунгус.

Здесь сомнение. Может ли лицо осклабится? Это тоже, что лицо улыбнулось.

старик повернулся, белый незастегнутый халат распахнуло ветерком, и Иван увидел старую медную медаль...

Странно, что он с медалью на работу ходит.

Дни плелись, как усталый караван под палящим солнцем.

Отличное сравнение!

— Что радуешься, а? — спросил Магомедов.
— Вам не понять, — ответил Иван, не сдерживая торжествующей улыбки.

Вот он же сам нарывается. Почему бы не сказать, что улыбается, потому что настроение хорошее. А он высокомерно заявляет: вам не понять. Тем самым ставит другого ниже себя. Это обидно. Ему отношения налаживать нужно, а не выпендриваться.

Ага, это было что-то вроде внутреннего бунта...

— Вчера, пятнадцатого августа, в автомобильной аварии погиб лидер группы «Кино» Виктор Цой...

Жаль. Мы с друзьями ездили в Питер через год после гибели Цоя на его могилу.

Прочитал. Круто! А почему дверь не открывалась? С воронами - понятно, а кто дверь держал? Здесь мистическая составляющая не очень обоснована.

[Гость_Monk_*]

Здесь сомнение. Может ли лицо осклабится? Это тоже, что лицо улыбнулось.

Может быть. Надо подумать...

Странно, что он с медалью на работу ходит.

Есть такие люди. Заслужил медаль - почему не носить? Ее для этого и дают.

Ага, это было что-то вроде внутреннего бунта...

Ну да. Бывают случаи, когда внутри понимаешь, что нарываешься, но тебя несёт...

Прочитал. Круто! А почему дверь не открывалась? С воронами - понятно, а кто дверь держал? Здесь мистическая составляющая не очень обоснована.

Вспомните Шурика с дверью в психушке. Почему она не открывалась? И никакой мистики... Вообще, в наших раздолбанных вагонах замки заедают, это не секрет. Когда в американских фильмах машина не заводится в самый ответственный момент - это никого не удивляет.
Продолжение следует...

[Гость_Monk_*]

Крепкий утренний чай.
Крепкий утренний лед.
Два из правил игры.
А нарушишь — пропал.
В. Цой

— Эй, Иван, иди сюда! — У колючки стоял Наманганов. — Разговор есть.
Иван остановился, но подходить не стал. По зову подходят только к старшему по званию или по сроку службы. К остальным нельзя, если не хочешь, чтобы тебя считали слабаком. Этого удовольствия он доставлять им не хотел.
— Чего тебе?
— Там к тебе пришли! — объявил узбек.
— Чего? — кто мог прийти за три тысячи километров от дома, Иван не представлял. — Кто пришел?
— Сюрприз! — засмеялся Наманганов. — Девушка! Просила не говорить. Там стоит, в винограднике.
Виноградник был за колючкой. Выйти туда означало самовольно покинуть часть. Хитрожопым азиатам Иван не верил. Но не позовут же его туда, а после заложат офицерам? Что-что, а понятие о стукачестве дембеля вбили в них очень хорошо. И все же он чувствовал неладное.
— Что стоишь? Боишься, что ли? — спросил Наманганов. Иван смотрел на узкое скуластое лицо, раздумывая, что ответить. Показывать себя трусом не хотелось.
— Его девушка ждет, а он думает, — развел руками Наманганов.
— Какая девушка?
— Она сказала, не говори! Сюрприз.
Иван повернул голову. Солнце садилось за горы, оставляя подсвеченные красным облака. Он вспомнил последнее письмо от матери. Та писала, что Ленка, его двоюродная сестра, собиралась к нему приехать. Неужели она?
— Иди, не бойся, — Иван уже не боялся, но на всякий случай оглянулся: нет ли рядом офицеров, и быстро подлез под проволоку, оказавшись за территорией части.
— Туда, — указал рукой Наманганов, и Иван свернул в одну из аллей. Виноградник был разбит на склоне, белые бетонные столбы с натянутой на них проволокой спускались вниз на целый километр и заканчивались у пыльной проселочной дороги. Зимой виноградные стебли спускали вниз, и снег укрывал их, оберегая от мороза, летом лоза тянулась к солнцу, цепляясь зелеными усиками за проволоку. Сейчас виноградник напоминал живой лабиринт из зеленых листьев, но затеряться в таком лабиринте невозможно, если идти прямо и никуда не сворачивать.
Иван повернул, куда показал сослуживец. Что же она так поздно приехала? Наверно, долго часть не могла найти. Здесь, в махалле, легко заблудиться в переплетении дорог и тропинок, среди садов и похожих одноэтажных домов. Он дошел до конца ряда и вышел на развилку. Отсюда тянулась полоса прямо до части, но проехать тут можно разве что на тракторе. Где же она? Иван разволновался. Так хотелось увидеть любимое лицо, посмотреть в родные глаза, обнять и поговорить... Он опешил и встал столбом, когда из виноградника разом вынырнули несколько долговязых фигур. Быстро темнело, Иван не различал их лиц, но понял, что попал. Вот сука Наманганов!
Первый удар застал врасплох, а дальше... Иван отмахнулся, попав кому-то по роже, но его быстро сбили с ног, и подняться он не сумел. Нападавшие били молча и сосредоточенно. У одного или двух были палки, Иван понял это, когда одна из них с треском сломалась о его плечо.
Иван скрючился от боли, и губы сами зашевелились, выдавливая со слюной и кровью:
— Вороны! Помогите мне! Придите...
Пыхтя от злобы, кто-то лупил ногами по ребрам. Иван, теряя сознание, ин-стинктивно сжимался в комок. Но потом раздались крики, громко залопотали по-узбекски. Удары прекратились, и кто-то заорал не своим голосом. Иван услышал знакомое хлопанье крыльев и карканье, более походившее на собачий рык, потом выстрел, и потерял сознание.

Иван летел над землей. Черные крылья несли его, с легкостью рассекая упругий, пьянящий свободой воздух. Солнце заходило, но глаза видели каждый камешек и каждую веточку на проплывавших внизу деревьях. Он летел, не оглядываясь, но чувствовал, что рядом летят другие, его друзья, его братья. Их сила была велика, она была и его силой, и он упивался ею, проносясь над засыпающей землей.
Всходила луна, и он купался в бледно-желтом сиянии, играющем серебром на широких распластанных крыльях. Это мое время!
Он спланировал над черными кронами и, легко найдя просвет меж узловатых ветвей, опустился на землю. Иван был дома. Черная, сложенная из могучих стволов хижина ждала хозяина. Дверь отворилась бесшумно и легко. Иван вошел и сел на мягкий, покрытый шкурами топчан. Все здесь казалось родным и знакомым, но ощущалась неясная тревога. Иван перебирал руками нехитрую утварь, диковинные фигурки, вырезанные из дерева, пучки каких-то трав и замысловатого вида корешки, напоминающие человеческие фигурки. Беспокойство нарастало, и вот он услышал шум крыльев. Кто-то опускался на поляну вслед за ним. Иван выглянул в окно, надеясь увидеть гостя, но призрачная чернота леса сменилась настоящей непроглядной мглой, затянувшей поляну. Лучи тьмы хлынули в окно, обжигая холодом. Иван вскочил и попятился, а дверь избушки открылась. Внутрь вошел гость.
Знакомая фигура в накинутом на плечи плаще еле проявлялась в чернильном мраке, но Иван знал, кто это. Бывший хозяин избушки остановился на пороге и смотрел на него. Иван не видел глаз старика, но ощущал его радость. Гость был доволен, что Иван здесь. Он не говорил, но Иван знал его мысли. Почему ты не входишь? — Потому что теперь здесь новый хозяин. — Кто? — Ты.
Ивану стало страшно. Он не хотел оставаться тут и тем более быть хозяином этого места. Собравшись с силами, он бросился на гостя, стремясь оттолкнуть его и выйти из дома, бил его вязнувшими в сгустившемся воздухе руками, но тот стоял и смеялся. Окно! Иван кинулся к брызжущей мраком дыре, остановился, не решаясь прыгнуть, но издевательский смех заставил сжаться в комок и нырнуть...

Иван открыл глаза и увидел белый потолок с лампой дневного света, висевшей прямо над ним. Он пытался вспомнить, что произошло, но в голове был лишь странный и страшный сон. Почему мне это приснилось? Иван взглянул на руки, ожидая увидеть черные, как мрак, крылья. Но руки были как руки, и он облегченно откинул голову на подушку. Слава Богу, это лишь сон!
Он попытался подняться, но ребра будто сдавило клещами, и Иван едва не закричал. Руки более-менее двигались, он провел ими по телу и обнаружил, что грудь и живот туго перевязаны бинтами. Из-за этого не вздохнуть — острая боль пронзала, как копье.
Дверь в палату открылась, и вошел чернявый парень в пижаме. Увидя, что Иван очнулся, склонился над ним и спросил:
— Оклемался?
— Да, — ответил Иван.
— Тогда привет!
Соседа звали Эдик. Он был одного с Иваном призыва и в госпиталь попал из бригады, где раньше служил Иван. Мир тесен, думал Иван, слушая бесконечную болтовню соседа, видимо, обрадовавшемуся терпеливому и неподвижному слушателю.
Они находились в областном военном госпитале — огромном комплексе из старых и новых корпусов, с обширным парком, разделенным идеально прямыми аллеями. Больница как больница, единственным отличием от гражданской были шлагбаум и пост охраны на въезде, врачи с военной формой под белы-ми халатами, да больные, одинаково стриженые, одного пола и возраста.
Через несколько дней Иван смог самостоятельно передвигаться и первым делом вышел на улицу, подальше от больничного запаха и гнетущих стен. Снаружи было чудесно: большой парк с раскидистыми деревьями и аккуратно подстриженными кустами напомнил Ивану Таврический сад, где он бегал мальцом. Иван мог бродить по аллеям весь день, но надо делать процедуры, да и переклички здесь проводились вдвое чаще, чем в дивизионе, а нарушители режима подметали дороги и убирали мусор.
В госпитале было хорошо. Эдик не приставал с расспросами, постоянно болтая о чем-то своем. Иван делал вид, что слушает, а сам улетал, и перед раскрытыми глазами проплывала угловатая Петропавловка и нескончаемые галереи Эрмитажа, старинные дома с прохладными каменными парадными, намытый дождем асфальт Невского с отражавшимися в лужах огнями витрин. Иван представлял, как вернется домой и все будет хорошо. Главное теперь — выдержать и вернуться. А за ценой не постоим.
В один из дней дверь в палату распахнулась, и вошел мужчина в халате. Новый врач, подумал Иван, поворачиваясь к вошедшему.
— Здравствуй, Воронков, — сказал посетитель, и Иван признал следователя, приезжавшего в часть после убийства Мирзоева.
— Зд...равствуйте, — Иван запнулся, не зная, как обращаться. Звания следователя Иван не помнил, к тому же он был в гражданском костюме.
— Сиди, не вставай, — сказал следователь. — Помнишь меня?
Взгляд Ивана остановился на знакомой бородавке.
— Помню, — ответил он.
— Вот и хорошо. Тогда поговорим, — следователь присел на стул.
— А что случилось? — задал вопрос Иван. Он почувствовал беспокойство, и, не успел следователь открыть рот, уже знал, что случилось страшное. Нечто, связанное с ним. Снова вороны?! Беспокойство зашевелилось в кишках, и холод медленно потек по венам. Странное чувство овладело Иваном. Казалось, напрягись он чуть-чуть — лопнет какая-то пленка, и он узнает и увидит все, как было. Надо только захотеть. Но Иван не хотел видеть и не хотел знать.
Следователь посмотрел на него. Лицо его было правильным, с идеальными чертами, тонкие, как будто женские, брови подрагивали над внимательными карими глазами. Он был идеально выбрит и приятно пах одеколоном. Его фамилия Оврагин, припомнил Иван.
— Разве с тобой ничего не случилось?
Иван промолчал. Так вот он по какому делу!
— Как ты оказался за пределами части? — задал вопрос следователь. Все эти дни в госпитале Иван думал, что ему придется отвечать на этот вопрос.
— Меня позвали.
— Кто?
Иван задумался. А не застучать ли мне суку Наманганова, подумал он. Пусть получит по заслугам, сядет в тюрьму или в штрафбат... И так ведь стукачом называют, что я теряю, мысленно усмехнулся он. А сам пожал плечами:
— Кто-то из местных.
— Узнать сможешь?
— Да они все на одно лицо, узкоглазые.
— Значит, узнать не сможешь. Ладно. Так почему ты самовольно покинул часть? Ты знаешь, что за это бывает, рядовой?
— Они сказали, что ко мне приехала сестра, — сказал Иван. — Я ждал, что она приедет, и поверил. Я не собирался убегать. Поговорил бы и все. Я подумал: вдруг она не знает, где переночевать, а я знаю, где гостиница.
— Откуда знаешь?
— Ходил за письмами на почту и видел. Я действительно не хотел сбегать, зачем? К тому же тогда скоро отбой был и перекличка. Сразу бы заметили. Только дурак побежал бы в это время, еще и в военной форме!
— Допустим. Что было дальше?
— Дальше я пошел в виноградник, а там целая толпа стояла. Ну, и набросились на меня...
— Почему набросились?
— Откуда я знаю? Я их никогда раньше не видел.
— Тебе командир разъяснял, что сейчас выходить за пределы части небезопасно? Вам же рассказывали об Оше, про другие... события? Рассказывали?
— Рассказывали, — подтвердил Иван.
— Тогда зачем ты сунулся туда? Купился, как дурачок! А если бы они тебе голову проломили? В гробу хочешь домой поехать? Как Мирзоев? А майор Ордин будет объяснять твоей матери, почему он не доглядел за подчиненным! Но свою-то голову надо иметь! Если бы не прапорщик Шевцов...
«Шевцов, — с благодарностью подумал Иван, — спасибо тебе! Есть все-таки люди на земле!»
— Виноват, — сказал Иван. Ему действительно было стыдно. Он подставил своего командира и земляка, которому за его выходку по голове не погладят.
— Виноват, — повторил офицер. Он о чем-то задумался. - Когда Шевцов прибежал в виноградник, те парни убегали со всех ног... а над тобой вилась стая воронов.
Иван молчал. "Значит, меня спас не Шевцов, — подумал он, — а они..."
— Что ты можешь сказать по этому поводу?
— Не знаю, — спокойно ответил Иван. — А что тут сказать? Я без сознания был...
— Да, это так, — согласился следователь. Повисла тишина.
— Ты знаешь сержанта Немченко? — вдруг спросил Оврагин.
Иван замер, понимая, что его реакция не ускользнет от следователя, но пауза была нужна, чтобы собраться с мыслями.
— Знаю.
— Ты служил с ним в одном взводе, так?
— Так.
— Что ты можешь сказать о нем?
Иван взглянул на собеседника:
— А если я не хочу говорить о нем?
— Тогда мне придется вызвать тебя на официальный допрос, с протоколом и совсем другими вопросами. Итак, что ты можешь сказать о сержанте Немченко?
— Сволочь он был! — Не выдержал Иван. — Сволочь и подонок!
Оврагин встрепенулся:
— Почему говоришь «был»?
— Не знаю, — пожал плечами Иван. — Потому что он уехал домой.
— Он не приехал домой, — сказал следователь. — Его нашли мертвым в поезде.
Он смотрел на Ивана, ожидая реакции, но Иван молчал. Смерть Мирзоева потрясла его, но смерть Немченко не вызывала никаких эмоций. Мозг спокойно констатировал факт того, что бывший сослуживец уже не будет бить молодых, пить водку, говорить, любить, смеяться... Что посеешь, то и пожнешь, подумал Иван, мне не жаль тебя, Немченко...
— Что ты молчишь? — спросил Оврагин.
— А что говорить? Экс нихило нихил фит.
— Это латинский?
— Да.
— Что это означает?
— Из ничего ничего не происходит. Что посеешь — то и пожнешь, если по-русски.
Следователь потрогал бородавку:
— Ты любопытный человек, Воронков. Знаешь, что нашли в руке у Немченко?
— Нет.
— Пучок вороньих перьев.
— Ну и что? — Иван уже не боялся. Он понял: следователь ничего не сможет сделать и ничего доказать. Потому что силу, стоящую за ним, человеку не переломить!
— И патологоанатом говорит странные вещи. Будто сержанта Немченко заклевали птицы... В вагонном туалете! Удивительно, да? Я думаю, это были вороны. А ты что думаешь?
— То, что я думаю, я уже сказал, — Иван, улыбаясь, дерзко смотрел на следователя. — И добавить мне нечего.
— Ты врешь, Воронков! — мягко сказал Оврагин. — Воронков... и вороны. Даже фамилия у тебя... соответствующая.
В палату вошел Эдик. Увидав посетителя, замер, потом пошел к своей кровати.
— Выйди, солдат, — повернулся к нему следователь. Эдик уставился на него, не понимая. Чего этот гражданский выделывается?
— Выйди отсюда, солдат, что не понятно?! — повысил голос до командного следователь, и Эдик, шлепая тапочками по пяткам, вылетел за дверь.
— Ты знаешь больше меня, Воронков, — сказал офицер. — Но не хочешь говорить. Ты детективы любишь?
— Ненавижу.
Следователь запнулся, кашлянул и продолжил:
— Так вот, в детективах сыщики всегда ищут того, кому смерть была наиболее вы-годна, понимаешь?
— Ну и что?
— Ты ненавидел Немченко и Мирзоева. И наверняка хотел их смерти. Разве не так? Вот только ты непохож на законченного мерзавца, Воронков — так откуда в тебе столько ненависти?
Иван выпрямился. Лицо его помрачнело, взгляд черных как смоль глаз вонзился в следователя.
— Да, я ненавидел их! И Немченко и Мирзоева. И всех, таких, как они. Вам невдомек, какими они были, вы же можете только характеристики читать! Вы знаете, что делал Немченко с молодыми!? Когда он избивал Леху-Художника, где вы были? Тысячи подонков рядом с вами, а вы поймали хоть одного? Так что я рад, понятно! Пусть хоть кто-то из них получил свое! Так и запишите!
— Пойми, Воронков, они были живыми людьми! А ты радуешься их смерти.
— Не радуюсь. Но и не огорчаюсь!
— Мы с тобой живы, Воронков, а они уже нет! Они были. А мы есть. Почувствуй разницу. Я тебе как человек, а не как следователь говорю!
— Такими, как они, лучше не быть. Вообще не быть. Что они дадут людям, чему научат своих детей?
— А чему ты научишь, Иван? Любви, состраданию? Они у тебя есть?
Иван не ответил. Этот человек не понимает. В мире должна быть справедливость. Должна! Иначе жить незачем. И если раньше он был слаб, то теперь вороны помогут ему! Странным было лишь то, что он не приказывал убивать Немченко. Да, он ненавидел, но убивать не хотел. Но так ли это? Посмеет ли он сказать себе правду?
— Что вы от меня хотите? — сказал Иван устало. Он хотел остаться один. И поду-мать.
— Я не знаю, какую роль играешь во всем этом ты, Воронков, у меня нет прямых доказательств, а то, что было... Эти смерти связаны между собой узлом, который можешь распутать только ты. Вот в этом я уверен. Думай, Иван.
— О чем?
— О жизни.
Следователь поднялся со стула. У дверей остановился:
— Если ты уверен, что никто никогда не узнает о твоей тайне, что скажешь своей совести, если она у тебя осталась?
Дверь закрылась. Потом открылась снова, и в палату вошел Эдик.
— Вано, кто это был?
— Отстань, Эдик, — Иван подошел к окну и посмотрел на пышные кроны дубов и кленов, окружавшие травматологическое отделение. Темнело, но фонари еще не зажглись, и мысли, от которых он хотел избавиться, захлестнули с новой силой. Он не приказывал им убивать, и не будет отвечать ни перед судом, ни перед своей совестью!
Иван несколько раз вздохнул, успокаивая заколотившее, словно в набат, сердце. Через минуту эмоции схлынули, и Иван подумал о воронах. Они защищают его, потому и напали на Нагаева, а смерть Мирзоева была случайностью. Они угрожали мне, подумал Иван, вот вороны и разделались с ними. Но как же Немченко? Он ехал домой и никак не мог угрожать мне! Почему они убили его?
Иван помрачнел. Ответа он не знал, но предчувствия были не из лучших. Еще этот следователь с нравоучениями. Что он может понять? Он думает: все про-сто! Нарушил устав — на гаупвахту или в дисбат... Иван слышал историю, как в одном дивизионе рядовой ударил офицера. И отправился в дисциплинарный батальон на полтора года, а то, что офицер издевался и избивал его, никто не принял во внимание. Иван вспомнил, как Оврагин грозил отправить его на губу и зло прищурился: все вы такие! Сначала вежливые, а потом, чуть что, дисбатом пугают. Двуличные твари!
Он увидел следователя, выходящего из здания. Иван проводил глазами высокую подтянутую фигуру... и заметил черную тень, слетевшую с ближайшего дерева. Крупная птица планировала над головой следователя, и Иван понял, что медлить нельзя! Он выскочил из палаты, не слушая крик Эдика:
— Ты куда, Вано? Ужин скоро!
Иван промчался по коридору и выскочил на лестничную площадку. Здесь было накурено, сизый дым висел плавающими слоеными облачками. Иван с ходу разметал их и поскакал вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступени. Отбитые ребра отзывались болью, но Иван не обращал внимания. Наконец, он выскочил на улицу и замер, прикидывая, как срезать угол, чтобы нагнать Оврагина как можно быстрей. Протиснувшись сквозь кусты, Иван побежал наперерез. Ясно, что следователь пойдет по боковой аллее до центральной, выводящей к воротам госпиталя. Чувство тревоги нарастало, Иван бежал изо всех сил, но мешали тапочки. Слишком большие, на два размера больше, они хлопали по пяткам и норовили слететь. Иван раздраженно сбросил их и побежал босиком.
Срезав порядочный угол, он выскочил на боковую аллею и увидел следователя, неторопливо идущего к воротам... и шевелящиеся ветви деревьев, нависшие над усыпанной гранитной крошкой дорогой. Пробежав по ней несколько метров, Иван ощутил нестерпимую боль в подошвах ног — крохотные камешки немилосердно резали ступни. Захромав, Иван остановился.
— Товарищ следователь!
Офицер обернулся. И черные тени слетели с деревьев, разом набросившись на него. Оврагин закричал, отбиваясь от воронов, но те вились хищной, хлопающей крыльями тучей. Иван похолодел от ужаса.
— Не смейте! — он бросился к следователю, превозмогая боль. Десяток метров он преодолел за секунды и без страха врезался в щелкающую клювами черную карусель. Вороны разлетелись, узнавая хозяина. Иван повалил заклеванного, истекающего кровью офицера и закрыл собой. Глядя на вьющуюся над ними стаю, он повторял:
— Улетайте, улетайте, улетайте!
Вороны повиновались. Взмыв в темнеющее небо, стая скрылась за деревьями. Иван помог следователю сесть. Оврагин прижал ладонь к рассеченному лбу: кровь сочилась сквозь пальцы. Изорванная и исклеванная фуражка лежала рядом.
— Как вы, товарищ следователь?
Незакрытый ладонью, выпученный глаз смотрел на солдата. Зрачок расширен, как у сумасшедшего.
— С тобой, Воронков, или в психушку попадешь, или на тот свет, — глухо проговорил Оврагин. — Значит, правильно тебя местные узбеки колдуном называют.
— Я не колдун, — возразил Иван.
— Конечно. Эти вороны просто дрессированные. Приказал — убили, приказал — улетели!
— Я не приказывал убивать! — сказал Иван.
— А кто приказал? — вскинулся офицер, и Иван замолк. Он сам хотел знать ответ. Иван помог следователю подняться.
— Я сам дойду, — сказал Оврагин. Иван чувствовал его страх и неприязнь и отступил.
— Будьте осторожны, — сказал он. Оврагин посмотрел на него, потом вверх:
— А куда я денусь? Все под этим небом ходим.
— Я не хотел этого, — сказал Иван. — Честно, не хотел!
Он не любил извиняться, но чувствовал вину за то, что случилось. Чертовы птицы! Его-то за что?
— Ладно, прощай... Спасибо тебе, — выдавил из себя следователь, и Иван понял, что и ему нелегко дались эти слова.
— Пожалуйста, — нарушая субординацию, Иван повернулся к офицеру спиной и побрел к корпусу. Стопы ног саднило, и он выбрался на газон, в прохладную мягкость травы. Труднее всего было вспомнить, где свалились с ног тапочки. Пошарив по кустам, Иван плюнул и пошел в отделение босиком.
Все-таки вороны повинуются мне! Иначе я бы не спас следователя. Но почему они набросились на него? Он ничем не угрожал мне, думал Иван, поднимаясь по холодным, как лед, бетонным ступеням. Ноги болели, словно он бегал по остриям иголок.
И откуда вороны могут что-то знать? Но, если они понимают его, то почему не могут понимать других людей? А вдруг они знают то, чего не знает он, и действительно пытались защитить? И он напрасно прогнал их? Может, следователь хотел его в дисбат отправить, только с виду такой добрый? Но что же тогда делать, убить его?! Вопросы стучали в голове, как колокол, и Иван вошел в палату совершенно измученный.
На ужин он не пошел и лег в кровать, с головой завернувшись в одеяло. Иван пытался уснуть, но сон не приходил, а голова гудела. Он может управлять воронами, определенно может! Еще недавно он радовался этому дару. Но зачем дар, не приносящий счастья? Это в сказке просто: двое из ларца, одинаковы с ли-ца, взяли да и выполнили любое желание. А что могут вороны? Неужели только убивать?

[Трэш-кин]

В этой главе я не нашел к чему придраться. Хорошая глава. И то, что вороны иной раз действуют сами по себе (хотя скорее всего чувствуют эмоции Ивана) - это вносит изюминку. Не все под контролем.

[Гость_Monk_*]

В этой главе я не нашел к чему придраться.

Это радует.

И то, что вороны иной раз действуют сами по себе (хотя скорее всего чувствуют эмоции Ивана) - это вносит изюминку. Не все под контролем.

Все верно.

[Гость_Monk_*]

Я люблю этот город, но зима здесь слишком длинна.
Я люблю этот город, но зима здесь слишком темна.
Я люблю этот город, но так страшно здесь быть одному.
За красивыми узорами льда мертва чистота окна.
В. Цой.

Облака из иллюминатора казались смешными ватными комками, подвешенными в воздухе, а земля была поразительно красива. Теперь Иван понял, за что летчики любят небо: свысока не видно мусора на улицах, собачьего дерьма на тротуарах, и людей как будто нет, а ты летишь, и сам себе хозяин. Как птица. Небо вокруг огромное-огромное, земля гораздо меньше, и от этого лишь красивее. Кажется, что запросто можешь обнять ее всю: эти горы, леса и реки. Как бог. Магия неба, блин.
Иван летел и не мог поверить, что все позади. Подъемы, отбои, поверки, весь этот кошмарный бардак, именуемый советской армией. Иван вспоминал и перебирал в памяти лица, которые уже не увидит, и не жалел. Что ни было — все прошло, он выдержал и вернулся. Кому-то на радость, кому-то назло. И плевать он хотел на вторых.
Он не заметил, как заснул, и проснулся от объявления по громкой связи. Самолет заходил на посадку в Пулково. За иллюминатором повисла непроглядная ночь, внизу горели крохотные огни, и Иван поразился, как летчики что-то видят в этой темноте. Тем не менее, самолет уверенно снижался и вскоре коснулся коле-сами земли. «Дома!!!» — орал Иван про себя, и губы расплывались в невероятной ширины улыбке.
Спустившись с трапа, Иван глотнул влажный питерский воздух и улыбнулся капавшему дождю: пусть льет, родной, питерский! Там, за три тысячи километров, не бывает таких дождей, там светло и тепло, но Иван не стал бы там жить ни за какие миллионы.
С остальными пассажирами он съехал по эскалатору куда-то вниз и прошел через вестибюль и турникеты. Был пятый час ночи, автобусы не ходили, и Иван присел в зале ожидания, раздумывая, брать такси или ждать утра. Ждать не хоте-лось, и через две минуты Иван ехал по Пулковскому шоссе. Замелькал огнями Московский, такси свернуло направо и вот уже Апраксин. Родные края! «Неужели я не сплю, — думал Иван, не веря глазам, — неужели я на Невском? Я в Ленинграде, я дома!»
Белые ночи еще не начались, и в семь часов было темно. Через гулко раз-носящую звуки шагов арку Иван прошел во двор и остановился у знакомого козырька. Постоял, дыша влажным, ни с чем несравнимым, особенным воздухом центра, и по истертым ступеням, не торопясь, поднялся на последний этаж.
Иван вставил ключ в замок и повернул. Невольно помотал головой, не веря, что не был здесь два года. Или целую жизнь? А может быть, всего ночь? И не было ни армии, ничего, все это только сон. Дикий страшный сон...
В коридоре все осталось по-прежнему. Круглое зеркало так же висело на-против старого платяного шкафа, а старенький зеленый телефон — в самодельном деревянном ящичке на стене, исписанной давно забытыми номерами. Иван не удержался и, подойдя к шкафу, слегка толкнул: тот послушно качнулся, как в старые добрые времена. «Все так, как было, а где был я?» — подумал Иван. Он открыл дверь в комнату и вошел, не снимая ботинок. Не стоило думать о грязи в такой момент. «Здесь не может быть грязи, — думал Иван, — здесь мой дом!» Не-сколько минут он бесцельно ходил по комнате, брал в руки и ставил на место старые вещи, чувствуя странное «дежавю». Мать бывала здесь изредка, наводя по-рядок, но кое-где обнаружился толстый слой пыли, накопившейся за два года.
Завтра! Завтра будет счастливейший день! Он выйдет из дома, пройдется по Невскому, через Дворцовый на Стрелку, потом к Петропавловке, сделает круг, и вернется на Литейный, а потом снова гулять, дышать и радоваться жизни! Улыбаясь мыслям, Иван быстро, по-армейски, постелил на большой двуспальной кровати, разделся и лег. И как два года назад, за окнами стучали трамваи, хлопая раскрывавшимися дверями, гулко, точно рассерженные шмели, гудели проносящиеся машины, и свет качавшихся фонарей играл с тенями на стенах и потолке.

Неделя пролетела, как один день. Иван гулял по Ленинграду, узнавал и не узнавал любимый город. По улицам ездили шикарные иномарки, которые раньше он видел только в кино, повсюду открывались бутики и рестораны, повсеместно расплодились ларьки, торговавшие всякой всячиной. Казалось, город превратился в гигантский рынок, где можно купить что угодно, были бы деньги, а население разделилось на покупателей и продавцов, причем вторых было отнюдь не меньше первых. Иван побывал в Эрмитаже, но иные магазины поражали не меньше знаменитого дворца. Откуда все взялось?
К этому времени мама переехала жить к тетке, которая нуждалась в уходе. А перед дембелем бандеролью прислала ключи от комнаты и квартиры. Иван был только рад. Правда, деньги стремительно кончались, пора было думать о работе.
Утром дядя Миша встретил его громким и восторженным:
— О-о! Морячок! — и притащил початую бутылку водки. — Ну, давай! Раньше не предлагал — молодой ты еще был, а сейчас настаиваю! Теперь ты мужчина!
И налил каждому по полстакана. Потом спохватился:
— Погоди! — залез в новый холодильник, которого раньше не было. На кухонном столе явились хлеб, вареная колбаса и банка с огурцами. — Вот теперь давай!
Иван выпил и улыбнулся, заметив на щеке соседа следы от ногтей. Снова дежавю.
— Молодец! — сосед залпом осушил стакан и зажевал колбасой. — Ну, Ваня, рас-сказывай, как служба?
Иван помрачнел. Он ожидал и боялся таких расспросов. Ну, что рассказывать? Что армия — жуткий бардак? Что потерял там два года и разуверился в людях? Что поблекшую траву там красят зеленой краской, а военную подготовку заменяют сельхозработами? Что красивые слова о защите родины и долге оборачиваются бесправием и беззащитностью солдат, немногим отличавшихся от зеков. Только уголовников сажают за преступление, а его отправили туда ни за что...
— Нормально, — выдавил Иван, долго и старательно хрустя огурцом, чтобы замять тему.
— Твоя мать говорила, ты далеко служил...
— Туркестанский военный округ, — отрапортовал Иван. Выпитая водка расслабляла, прогоняя злость. «Все прошло, Иван, — сказал он себе, — чего уже злиться?»
— Ничего себе! Ну, да я тоже служил не близко. На Кубе, представляешь?
— Представляю.
— Представляешь... Там же до Америки рукой подать! Да, гоняли нас тогда — даже страшно вспомнить! Зато, говорят, мы такого жару им дали, что в Америке из окон сигали, думали: война началась! Во как! А ты говоришь... Боялись нас тогда. И уважали. А сейчас? — дядя Миша расстроено махнул рукой и налил по второй.
— Сейчас не уважают, — согласился Иван.
— Вот именно! А почему? — дядя Миша поднял вверх указательный палец с кривым покарябанным ногтем. — Потому что уважают только сильного. Согласен?
— Согласен, хотя это и неправильно, — не удержался Иван.
— Ну, ты... не надо философию там всякую, — возразил сосед. — Я говорю про жизнь. Как есть, понимаешь?
— Понимаю.
— Вот тебе наверняка в армии приходилось кое-кому рыло начистить, правильно? Чтобы уважали! Иначе нельзя, что б ты понимал в семейной жизни! А сейчас? Видишь, что творится? Развалили страну, сволочи!
Иван понимающе покивал и ушел, сославшись на дела. Он знал: в этом состоянии дядя Миша может говорить о чем угодно до бесконечности. А говорить на такие темы у Ивана не было желания. Хотелось все забыть и начать жизнь заново.

Иван встретился с приятелями, с которыми учился, но вот до Кира дозвониться не смог. Впрочем, он тесно сошелся с бывшим одноклассником Димкой по прозвищу «Удав», который дембельнулся чуть раньше Ивана и уже устроился на работу в типографию. Он позвал Ивана к себе.
— Работа несложная, а деньги платят хорошие, — сказал Дима, — и от дома тебе недалеко. Сел на троллейбус, и через двадцать минут на работе. Не то, что мне.
Иван согласился и стал работать с другом. В выходные они отправлялись на дискотеки или шлялись по Невскому, кадря симпатичных девчонок.
Однажды Димка предложил съездить на Московский проспект. Там, в глуби-не старых сталинских застроек, стояли корпуса институтских общежитий, и в каж-дом на первом этаже располагался видеосалон.
— Видик посмотрим, — сказал Удав, — там классные фильмы показывают. А потом спецпрограмма.
— Какая спецпрограмма?
— Вчера с девчонками познакомился, — пояснил Димка. — Живут в этих общагах. Пригласили в гости, врубаешься? Деньги есть?
— Немного есть.
— Бери все — не пожалеешь! — посоветовал Димка. Он был парень видный, высокий, с вьющимися черными волосами, и с девчонками знакомился на раз, чего нельзя было сказать об Иване.
Вечером друзья встретились на выходе из метро, купили три бутылки вина и знакомой дорогой направились к общагам. Миновав старые институтские корпуса, друзья пересекли заросший травой пустырь и оказались возле первой многоэтажки.
— Так, что у нас тут идет? — Удав взглянул на расписанный вручную плакат и по-качал головой. — Нет, фигня, пошли во второй корпус.
Там выбор был интересней. Они даже поспорили, на какой фильм пойти. Димка предлагал посмотреть «Голый пистолет-2», а Иван — «Телетеррор». Сошлись на «Бандитах во времени». Фильм оказался неплох и, выйдя из душного зала на воздух, Дима посмотрел на часы:
— Через двадцать минут они спустятся. Пошли, — и приятели направились к соседнему корпусу. Через стеклянный вестибюль Иван увидел просторный холл и суровую бабулю у турникета, над которым висели объявления: «Посторонним вход воспрещен», «Вход только по пропускам» и «После 23 часов вход в общежитие прекращается».
— Ну, и как мы пройдем? — кивнув на плакаты, спросил Иван.
— Они сказали, что проведут.
Ровно в назначенное время в холл спустилась девушка с ярко накрашенными губами и модной джинсовой миниюбке. Димку она тотчас признала, а тот пред-ставил друга:
— Это Иван. А это Юля.
Иван улыбнулся. Юля тоже. Глаза у нее были карие, а пухлые губы вызывающе дразнили. Ивану она понравилась.
— Пошли за мной, — сказала она. Стараясь не звякать бутылками, друзья двинулись следом.
— Их будет трое, — наклоняясь к Ивану, шепнул Димка. Иван опешил. Как трое? Трое надвое не делится. А, ладно, разберемся как-нибудь.
Юля уверенно и спокойно провела гостей мимо дежурной. Бдительный страж проводила парней подозрительным взглядом и проронила, обращаясь, видимо, к провожатой:
— Чтоб в одиннадцать часов посторонних не было!
— Конечно, конечно, — снисходительно и развязно подтвердила девушка.
В холле был лифт, но наверх отправились пешком. Иван никогда не бывал в общежитиях, и глазел по сторонам, представляя местную, и наверняка бурную жизнь. Наконец, они подошли к заветной двери, и Юля открыла ее ключом. «Да, здесь звонков не напасешься, — подумал Иван, глядя на бесконечный коридор с множеством одинаковых дверей. Мимо сновал разношерстный народ, никто не обращал на пришельцев внимания, и Иван, чувствовавший себя не в своей тарелке, приободрился.
Дверь открылась, они вошли внутрь. Небольшую комнату, метров на пятнадцать, разделял платяной шкаф. Здесь находилась прихожая и кухня одновременно. В углу стоял стол с тарелками и чайником, вешалка для одежды, вся занятая, так что Юле пришлось унести ворох курток куда-то в комнату. Тут же — тумбочка со стоявшим на ней зеркалом.
— Обувь не снимайте, — разрешила Юля, и Иван вслед за Димкой прошел дальше.
Центр комнаты занимал стол, у окна стоял второй, письменный, с горящей настольной лампой и отрывным календарем на стене. А справа находилась кровать и раскладывающийся диван, над которыми висели плакаты «Миража» и каких-то западных групп.
— А где Таня? — спросил Дима. Видимо, он всех тут знал.
— Сейчас они придут, — ответила Юля. — Садитесь.
Иван сел на стул, а Дима на диван. Ждать долго не пришлось. Вскоре в комнату впорхнули две девицы одного роста, одетые в одинаковые синие джинсы. Одна носила полупрозрачный обтягивающий свитер, другая — пушистый пуловер с «горлышком».
— Наташа, — представилась первая.
— Таня, — прощебетала вторая. Какой звонкий голос, подумал Иван. Он тоже представился. Диму они уже знали.
Они сели рядышком на диван.
— Где учитесь? — спросил Дима.
— Я же тебе говорила, — сказала Юля.
— Так, может, они в другом институте, просто живете вместе, — пояснил он.
— Нет, мы и учимся и живем вместе, — сказала Наташа.
— Долго еще учиться? — спросил Иван.
— Ей два года осталось, — указала Наташа на Таню, — а нам три.
— Понятно.
Девчонки оказались веселыми, с ними было интересно, и Иван припомнил знакомых, утверждавших, что в общагах живут одни шлюхи. Фигня, думал он, допивая вино, если я и трахнусь с какой-то из них, никогда не скажу, что она шлюха. Шлюхи — они за деньги...
— Ой, у меня сигареты кончились, — сказала Наташа, — а магазин уже не работает.
— Кури мои, — Димка мигом достал пачку «Космоса».
— Нет, я такие не хочу. Девчонки, я сбегаю, спрошу у кого-нибудь.
— Не ходи, Натаха, — сказала Таня. — Кури, что есть. Какая тебе разница?
— Ты не куришь, вот и не говори! — парировала Наташа. — Я быстро.
— Да уж, — усмехнулась Юля. — Только никому не треплись, что мы тут... Сама знаешь, пол-общаги прибежит. Оно нам надо?
— Да ладно тебе, — обиделась Наташа. — Я мигом.
Застолье продолжилось. Вторая бутылка вина опустела, Удав начал разли-вать третью, и тут в дверь постучали.
— Наташка, — сказала Юля. — Таня, открой.
Сидевший спиной к дверям Иван обернулся и увидел Наташку, вслед за ко-торой в комнату вошла целая компания человек в пять. Высокий скуластый парень держал раскрасневшуюся Наташку под ручку. Отпустив ее, он оглядел стол и при-свистнул:
— Оба! Здесь такая компания, а нас не пригласили! Меня Руслан зовут, — он про-тянул ладонь Ивану. Иван пожал, чувствуя, что их план на вечер и ночь стремительно рассыпается. Слова Юли оказались пророческими.
— Иван, — назвался он.
— Дима, — сказал Удав.
— Выпить-то уже нечего, — сказал один из парней. — Ребята, давай скинемся на водку. Рублей по пять.
На стол полетели скомканные бумажки. Дима и Иван добавили свои.
— Отлично, — сказал Руслан. — Тема, сходи!
Парень со смешным хохолком на голове сгреб деньги и исчез. Ивану показалось, что девчонки сами не рады такому повороту, Удав тоже не выглядел воодушевленным. И если бы не музыка, за столом было бы совсем скучно.
— Ванюха, пошли, покурим, — сказал Димка. Иван хотел сказать, что не курит, но вовремя догадался, что Удав хочет с ним поговорить.
— Пошли, — он поднялся из-за стола.
— Ваня, ты же не куришь, — сказала Юля. Она что-то почувствовала.
— Это когда я трезвый, то не курю, — выкрутился Иван, — а так курю.
Они вышли в коридор и прошли до лестничной площадки. Димка закурил и, затянувшись пару раз, проговорил:
— Блин, я как чувствовал, нельзя было эту дуру из комнаты выпускать! Раззвонила повсюду! И подружки ей говорили!
— Ей и звонить не надо было, — сказал Иван, — на нее просто посмотреть достаточно. Видно, что где-то пила.
— Я эти общажные темы знаю, — сказал Димка, выпуская дым в потолок. — Здесь, если где-то пьют, всегда найдется до хрена народа, которым на халяву хочется. Обломались мы с тобой, Ваня.
— Почему? — не понял Иван. — Они выпью, да уйдут. Хотя, вообще-то...
— Вот именно! Ты бы ушел? Это же их общага, а мы здесь никто! Врубаешься?
— Врубаюсь.
— Короче, они сейчас только того и ждут, чтобы мы припухли и слиняли, — Удав посмотрел на Ивана. — Но я хочу их разочаровать. Очень хочу! Девчонки хорошие, да и денег мы потратили, жалко, и вообще... Но один я не останусь. Ты как?
Иван вспомнил Юлю, ее многообещающие взгляды и очертания аппетитных грудей под обтягивающей блузкой. Эта ночь должна быть нашей. И пошли все на хер!
— Я с тобой! — ответил Иван. — Я понял.
— Только учти: мы играем на чужом поле...
Они вернулись в комнату, через минуту прибежал Тема с бутылками, и пир продолжился. Правда, Ивану уже не было так весело. Водку он почти не пил, предвидя, что трезвая голова и четкая координация еще пригодятся, зато гости пили, не стесняясь. За Димку Иван не опасался — Удав перепьет любого. Закуски было немного, и она исчезла быстро — хозяйки не рассчитывали на такое сборище. Наташка упилась довольно быстро, почти ничего не говорила, лишь хихикала, неловко отбиваясь от лапавших ее парней.
— Эй, слышь! — Руслан наклонился к Ивану, его пьяные глаза уставились на пришлого с непонятной и пугающей ненавистью:
— Давай выпьем!
— Давай, — равнодушно согласился Иван. — Наливай.
Руслан плеснул в стаканы водки. Рука с бутылкой на секунды зависла в воздухе, и Иван приметил татуировку в виде змеи, обвивающей предплечье Руслана:
— Я что хочу сказать... Все ленинградцы — гнилье! Я сюда приехал, я здесь никто, да? Но я здесь всех держу! Никто мне ничего не может сделать! Я всех здесь, — он грязно выругался, — понимаешь? А почему? Потому что ленинградцы — чумошники! За это и выпьем!
Потом Иван жалел, что не выплеснул водку в лицо этому уроду, а промедлил, обдумывая возможные последствия.
— Что ты сказал? — проговорил Удав. Он сидел неподалеку и все слышал. Руслан повернулся к нему:
— Он тебе скажет, что я сказал, — палец указал на Ивана. — Я повторять не буду, понял!
— Ах ты, козел! — сказал Дима, поднимаясь. — Ты, чмо, в наш город приехал, и еще вые...шься!?
— Че ты сказал? — вскочил Руслан. — Кто чмо?
Они смерили друг друга взглядами, затем кулак Руслана мелькнул над столом, но Димка среагировал и перехватил руку. Они сцепились над столом, опрокидывая на пол бутылки. В юности Димка занимался самбо, и силой его Бог не обидел. С таким корешем Иван ничего не боялся.
— Вы что, мальчишки! — запищала Юлька. — Прекратите!
Она одна не побоялась вскочить и вклиниться меж драчунами. Остальные девчонки сидели смирно. Для них такое было привычным зрелищем.
— Тогда пойдем, выйдем! — прошипел Руслан.
— Пойдем, — согласился Димка.
Испуганные лица девчонок не сулили ничего хорошего. Иван вышел за другом, затылком ощущая взгляды местных, и пытался идти раскованно и неторопли-во, хоть это было и сложно. Адреналин кипел, а выхода у них было два: бежать или драться. Иван видел: Димка тоже волнуется, но знал, что Удав не побежит. Значит, и он останется.
Они вышли из общаги. Ночной воздух остудил разгоряченные лица, но не охладил бурлящую кровь.
— Пошли туда, — кивнул Руслан, указывая на пустырь с кучами мусора.
— Что, один на один кишка тонка? — спросил Димка, останавливаясь напротив Руслана.
— Я тебя щас урою! — пообещал тот. Он был не ниже Удава ростом и едва ли слабее, но и Димка не был подарком. Не зря его в секции Удавом прозвали...
Заводила повернулся к своим:
— Займитесь пидором! — он указал на Ивана.
— Пидор у тебя в штанах! — парировал Димка, и они моментально сцепились.
Один из парней подошел к Ивану. Скудный свет луны делал его и так не слишком дружелюбное лицо угрожающим. Он нанес удар в живот, Иван кое-как парировал, но пропустил следующий. Вспоминая уроки Удава, Иван вошел в клинч и опрокинул соперника подсечкой. Парень упал на кучу мусора, выругался и бросился вперед. Судя по хлестким ударам и крикам, доносившимся сзади, Димка дрался не на жизнь, а насмерть.
Отпихнув «общажника», Иван оглянулся и увидел, что Димка повалил Руслана на землю и метелит по физиономии.
— Чо смотрите?! — раздался истеричный голос Руслана. — Мочите козлов!
К Руслану бросились на подмогу, а на Ивана насело сразу трое. Он отоварил одного, оттолкнул второго, но по спине шарахнуло чем-то тяжелым, и Иван едва не упал. Падать было нельзя. Удав учил, что самое страшное в драке — упасть. Не поднимешься за секунду — забьют до смерти. Иван пропустил еще удар, но устоял, заметив у одного обрезок трубы. Взгляд скользнул по куче мусора, но не обнаружил ничего подходящего для обороны. Парни схватили Ивана и стали бить, он вывернулся, зарядив одному в рыло и, получив в поддых, упал на колени. «Все! — подумал Иван. — Сейчас меня замочат.» Страха не было, он исчез поле первого удара. Он не боялся смерти, просто хотел встать и заставить их жрать мусор...
Но удары сыпались отовсюду, Иван закрывался и слышал, как орал Удав, потом наступила тишина, и он испугался. Чудом сумев подняться, он увидел неподвижно лежащего друга, и нескольких парней, ожесточенно месивших его ногами.
— Шакалы! — в груди нарастала ненависть. Он сдерживал ее так долго, он не хотел... Мгновенье спустя Иван видел сотнями птичьих глаз. Сотни крыльев вспороли тьму, приближаясь стремительно и неотвратимо, сотни голодных ртов жаждали крови, и Иван велел им насытиться.
Ивана ударили по голове, он ткнулся лицом в грязь, но секундой позже услышал дикий крик противника и увидел — не своими глазами — как черный клюв, словно наконечник копья, втыкается парню в глаз.
— Да! — содрогаясь от боли и хохота, кричал Иван. — Жрите! Пейте! Они ваши!
Зловещие пустыри ожили хлопаньем крыльев и глухим граем. Вороны возникали из ниоткуда, падали с неба, выскакивали из куч мусора, впиваясь острыми клювами в человеческую плоть. «Общажники» с воплями бросились врассыпную. Иван приподнялся, вытирая залитое кровью лицо, и указал на Руслана:
— Возьмите его!
Десятки когтей вцепились в верещавшего от ужаса парня и подняли его в воздух. Иван смотрел наверх. Вороны держали извивавшегося человека в пяти метрах над землей. Искаженное смертным страхом лицо Руслана было смешным и жалким.
— Ну, что? — крикнул ему Иван. — Ты здесь хозяин? Ты здорово ошибся, сука! А за ошибки надо платить!
Не слушая крики и плач Руслана, Иван склонился над Димкой. Друг был без сознания, его лицо залила кровь. Иван приподнял Димкину голову:
— Димыч! Очнись, Димыч! — но Удав молчал. Убили?! Иван вскинул голову и без звука, одним взглядом отдал приказ. Хруст раздираемого мяса смешался с предсмертным криком, и кровавый дождь пролился из тьмы.

[Трэш-кин]

По причине неожиданно случившегося запоя, прочитаю продолжение только через неделю. Очень хочется почитать, но сил нет. Не в обиде?

[Гость_Monk_*]

По причине неожиданно случившегося запоя

А-ха-ха! Причина уважительная! Понимаем.

[Гость_Monk_*]

Я смотрю в календарь: я знаю, что скоро зима.
Наша улица на глазах меняет цвета.
За решеткой желтой листвы я вижу птиц.
Моя двадцатая осень сводит меня с ума.
В. Цой

Происшествие возле общежитий надолго выбило Ивана из колеи. За выходные он оклемался, с ног до головы обмазавшись мазью от ушибов, купил черные очки, чтобы скрыть синяки, и вышел на работу. Но работалось вяло. Иван выпросил у мастера пару отгулов — но от безделья стало только хуже. Мысли назойливой мошкарой точили и грызли — а от себя не скроешься. Хорошо, что с Димкой все в порядке: отделался сломанной ключицей и сотрясением мозга.
Иван навестил друга в больнице, с удовлетворением узнав, что тот воронов не видел и не помнит.
— Что с теми козлами? — спросил Дима.
— Менты приехали, они и свалили, — соврал Иван. — Кто еще мог ходить.
Удав слабо, но довольно усмехнулся:
— Будут знать, — проговорил он.
— Будут, — повторил за ним Иван. Да, они получили урок. Хотя урок — это когда в человеке что-то меняется, а что измениться у трупа? Ивану было худо, когда он думал об этом. Он не хотел убивать, он защищался! Но помнил, что вид распятого в небе Руслана доставил ему неизгладимое, сравнимое с оргазмом, удовольствие. «Что со мной? Я становлюсь другим, — думал Иван, сидя у постели друга. — Но это было справедливо! Ведь справедливо?»
— Кстати, менты и ко мне приходили, — сказал Дима.
— И что? — Иван похолодел, представляя, что будет, если менты выйдут на него, начнутся допросы, и он сорвется? Или, того хуже, арестуют?
— Я им лапши навешал. Сказал, что тебя не знаю, познакомились у ларьков. И что эти хорьки тебя первого загасили. Так что ты здесь не светись, понял, а то менты говорили: там труп... Не знаю, как такое случилось. Не ты же его убил?
— Так они на тебя не подумают? — обеспокоено спросил Иван, уходя от прямого ответа.
— Нет. Скорую кто-то вызвал, меня первого нашли без сознания, а потом труп. Не пойму, Ваня, нам что, кто-то помог и загасил их?
— Да, — медленно проговорил Иван.
— Ты видел, кто это был? — с любопытством спросил Удав.
Иван молчал. Как сказать правду? Он не хотел врать, но иначе не мог.
— Нет.
— Ну, и ладно. Это и к лучшему. Ты иди, я полежу, подумаю. Знаешь, когда все время лежишь, столько мыслей в голову приходит! Не успеваешь думать. Кажется, за всю жизнь не думал столько...
Иван кивнул:
— Тогда я пойду. Спасибо, Димыч. Я твой должник.
— Фигня, Ванюха. Давай, пока.
Иван пожал другу руку и вышел из палаты.

Свобода и жизнь в удовольствие делали свое дело, драпируя прошлое спасительной пленкой однообразных дней. Работа и повседневный быт затягивали крепко и навсегда, редким удальцам удавалось избежать участи миллионов. Армия и все, что с ней связано, забывалось, и крылатые покровители ушли в тень, не показываясь до времени. Но они всегда были рядом, ожидая приказа — Иван знал это абсолютно точно.
Он сидел и пил пиво в полуподвальчике недалеко от дома. Ночная смена закончилась, но домой Иван не пошел. Захотелось где-нибудь посидеть и побыть одному. Заведение было вполне приличным — ни пьянчуг, ни бомжей. В углу играла музыка, кажется, шансон. И никого. Правда, пиво стоило в два раза дороже, чем в магазине, зато можно спокойно сидеть и думать.
Если бы не они, как знать, чем закончилась бы драка на пустыре? Лимита забила бы их до смерти, и концов бы не нашли! Иван вспомнил наглую физиономию Руслана и злорадно ухмыльнулся: таких надо учить, чтобы знали, что на любую силу найдется другая! Козлы! Приехали в чужой город, да еще выделываются! Иван медленно накачивался пенистым напитком, мысли тяжелели и казались почти гениальными.
А все-таки хорошо, что у него есть вороны! Хорошо, что можно не бояться всякую сволочь, а если потребуется, заставить у себя в ногах валяться и прощения просить! Иван захихикал, вспоминая, как вороны подняли в воздух Руслана, как он вопил и наверняка обосрался от ужаса. О том, что было дальше, думать не хотелось. Было страшно.
Дверь пивной отворилась, по ступеням спустился человек в длинном свет-лом плаще, едва не достающем до пола. Он заказал кофе и остановился рядом с Иваном.
— Здесь свободно? — вежливо спросил он.
— Свободно везде, — повел рукой Иван. — А здесь я сижу!
— Я вижу, — улыбаясь, сказал незнакомец. — Потому и спрашиваю.
— Садитесь, — пожал плечами Иван. — Мне-то что?
— Спасибо, — мужчина сел и посмотрел на Ивана. Его лицо было худощавым и вытянутым, тщательно выбритым, серые глаза смотрели на парня с интересом. Официантка подала чашечку с дымящимся кофе, к нему блюдечко с лимоном и пакетиком сахара.
«А ведь интересно будет спросить, — подумал Иван, поднимая глаза на посетителя, — что он думает обо всем этом? Хорошо бы узнать мнение совершенно случайного человека... Вот как он».
Незнакомец отпил глоток.
— Извините, — сказал Иван. — Раз уж вы сюда сели... Можете ответить на один вопрос?
— Конечно, — сказал мужчина. Он поставил чашку и положил руки на стол. — Я вас слушаю.
— Чтобы вы сделали, если бы владели большой силой? Точнее, не силой, а... властью? Только не обычной властью, а... — Иван запутался в словах, не зная, как спросить незнакомца, не рассказывая ему всего.
Мужчина кивнул.
— Понимаю. А что, в вашем понимании, есть власть?
Вопрос застал Ивана врасплох. Что есть власть? Ясное дело...
— Власть — это когда ты все можешь, — сказал Иван. — Ну, или почти все. Все, что захочешь, можешь! И никто тебя не остановит.
— И у вас есть такая власть?
— Есть! — с гордостью ответил Иван. Он приподнялся, ощущая за спиной могучие черные крылья. Потом сел. — У меня есть дар!
— И что это за дар? — спросил мужчина. Вопрос прозвучал без капли иронии, был задан серьезно и деловито, будто посетитель с ходу поверил Ивану. Это было странно, и даже разгоряченный пивом Иван притих, хорошенько обдумывая ответ.
— Многое могу. Могу убить. Могу спасти. Любого гада плакать заставлю!
— Этот дар был всегда? — спросил незнакомец.
— Нет. Мне его дали. Но отказаться я не мог, — Иван вспомнил Воронову Гать и жуткий обряд обитателя древней избушки. Ведь это был не сон! Странный, неожиданный разговор с незнакомцем заставил многое вспомнить, и поднявшиеся из глубины души чувства были тревожны и новы.
— Дар не дают насильно, — возразил собеседник. — Тогда это не дар.
— А что?
— Вы должны сами понять. Бойтесь данайцев... Слышали, наверное? И еще скажу одну избитую, но очень верную фразу: в нашем мире за все приходится платить. И за зло, и за добро. За все. В этом смысле даров не существует.
— И что мне делать с ним? — спросил Иван. Пива уже не хотелось.
Человек в плаще допил кофе и поднялся из-за стола:
— Верните его туда, где взяли. Чем больше берешь, тем сильнее связываешь себя.
— Я не могу, — обреченно сказал Иван. Как он вернет дар? Кому? Идти на Воронову Гать искать того колдуна? Иван вспомнил сон, и сердце сжалось. Не у кого теперь просить, не к кому идти. Он сам — хозяин Гати и своего дара.
Человек уже поднимался по ступенькам, Иван, как за соломинку, ухватился за его плащ:
— Подождите! Я не могу вернуть, понимаете! Что бы сделали вы?
— Что сделал бы я? — переспросил мужчина. Сверху вниз он посмотрел на Ивана. — Если нельзя вернуть, живите, как все и не старайтесь показывать свою власть. Власть — опасная штука. Сначала думаешь, что владеешь чем-то, потом окажется — не ты владеешь, а тобой.
Он повернулся и зашагал наверх. Иван отпустил плащ и стоял, быть может, минуту, думая над словами незнакомца. «Что он имел в виду? Что вороны владеют мной? Это каким образом?» — Иван усмехнулся и вспомнил, что сам призвал воронов на пустыре! Он пользовался данной ему силой. Да, может быть, через мину-ту они и сами помогли ему, Иван в этом не сомневался, но все же он позвал первый, и это значит... Что я не могу без них? Чушь, чепуха! Это просто исключение! Не каждый же день я бьюсь с толпой подонков! Да ведь они могли убить меня! И Димку покалечили! И получили по заслугам!
Оставив недопитое пиво на столе, Иван выскочил за незнакомцем, но того простыл и след. На улице сновал народ, но все были в темной одежде. Белого ни-кто не носил.

Вечером без звонка нагрянула мать. Хотела проверить, как сын живет один. Несмотря на неожиданный визит, Иван был рад ее приезду. Мама неизменно при-возила полные сумки снеди, обязательную жареную курицу и пирожки с «приветом от тети».
— Наверно, грязью зарос, — сказала она, раздеваясь в прихожей и, конечно, не забыла отпустить пару колкостей в адрес соседки:
— А где эта ПростоМария?
Так она величала дядь Мишину жену, выговаривая известное каждой домохозяйке имя с издевкой, подразумевая другое, известное всем слово.
— Не знаю, я ее сегодня не видел.
Раздевшись, мама проинспектировала квартиру, допытываясь, как часто ПростоМария поет пол и убирает в туалете. И, как всегда, осталась недовольна. Если соседка во время инспекции была дома, непременно вспыхивал скандал из-за какой-нибудь мелочи. Иван замечал, что они терпеть не могли друг друга и использовали редкие моменты встреч, чтобы выпустить пар, накопившийся за месяцы разлуки. Державшийся во время битвы в стороне Иван подмечал, что после разборок «кто есть ху» каждая из сторон считала себя победителем, и у обоих улучшалось настроение.
На этот раз соседки не было, и досталось исключительно Ивану за грязную посуду, неубранную постель и пустую бутылку водки, стоявшую под столом в ком-нате. Особенно за бутылку. Иван заметил, что пил эту бутылку полгода, а допил только на днях, а выбросить забыл... но мать не слушала и попрекнула «алкоголиком-отцом», в которого Иван, очевидно, очень хочет превратиться. Ивану стало смешно, а потом сорвалось:
— Чего ты тогда за алкоголика замуж вышла?
Мать глянула укоризненно, молча оделась и ушла. Ивану стало неловко. Она еды привезла, а он ее обидел. Хотя ничего такого не сказал. Всего лишь правду.
Но через неделю мать сама позвонила и, как ни в чем не бывало, выспрашивала о работе и соседях. Простила. На то она и мама...

Наступила зима. Иван жил, но как-то по инерции. Ездил на работу, ходил с Димкой на дискотеки, в видеосалоны и кино, но радости от жизни не было. Даже не черные птицы, а простые городские вороны, изредка пролетавшие над крыша-ми, напоминали о страшном даре, и Иван мрачнел. Что делать с даром, он так и не решил. А забыть, как советовал тот прохожий, не мог. Слишком многое их связывало. Его и воронов. Он был обязан им. В армии они спасли ему жизнь, но иногда Ивану думалось: не будь их, он и сам бы выкрутился... Со временем все кажется не таким страшным. Как знать. И еще: нельзя забывать того, кто тебе помог! Иван был щепетилен в таких вопросах, и терпеть не мог неблагодарных людей. И быть таковым не хотел.
Они всегда рядом, они — как единое целое, но Иван не радовался их союзу. Какой прок в силе, которая не нужна? Какой смысл во власти, которой не хочешь?
Тоскливыми зимними вечерами об этом думалось особенно часто. За даром тянулась вереница смертей. Смертей, которых он не желал, но хранители считали по-иному. А сколько их было до него? Иван вздрагивал от таких мыслей. Что было раньше, в старые времена, когда кто-то другой владел силой? Иван вспоминал рассказы подгородских стариков о Гати. О том, что во время войны отряд немцев, сунувшихся туда в поисках партизан, сгинул на болотах, и люди слышали ужасные крики... Но самым страшным было то, что Иван не просто верил старикам — он знал, что там случилось. Если сильно захотеть, он может увидеть это, несмотря на пятьдесят прошедших лет. Потому что вороны были там, а они жили долго, очень долго. Но он боялся даже шевелить доступный ему пласт многовековой памяти. Так с ума можно сойти. Что же им надо? Для чего дана эта сила?
Иван пытался забыться, залить память пивом, отвлечься фильмами и книгами. Он чурался людей, и, если поздно возвращался домой, шарахался от подвыпивших компаний.
Это была длинная и тяжелая зима. Бесцветный кисель дней, надоевшая ра-бота... От депрессии спасали книги, изредка фильмы, если шло что-нибудь по ду-ше. Однажды, перепив пива, Иван заставил попавшегося на глаза ворона прыгать по тротуару, скакать по крыльцу дорогого бутика, распугивая посетителей, и об-гадить шикарную иномарку.
И лишь когда встретил Аню, темные дни просветлели, и новое чувство сол-нечными брызгами разметало серую хмарь. Начиналась весна.

Звонок раздался довольно поздно. Иван оторвался от телевизора и вышел в прихожую к телефону.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Позовите, пожалуйста, Катю.
Иван хотел сказать, что никакой Кати здесь нет и повесить трубку, но сдержался, и его понесло:
— А кто это звонит?
— Аня, ее подруга.
— Вот как? Мне Катя много про тебя рассказывала.
— А-а... вы кто?
— Я ее брат. Меня Иван зовут.
— А она никогда не говорила, что у нее есть брат.
— А я двоюродный. Кузен, — выкрутился Иван. — Да она вообще скрытная девчонка. Вот просил ее познакомить с какой-нибудь хорошей подругой, с тобой, на-пример, а ей все некогда. Но про тебя она постоянно говорит: вот, Аня, красивая, умная... Заинтриговала! Давай встретимся?
На той стороне трубки задумчиво задышали.
— А может, у меня молодой человек есть?
— Нет! — нагло сказал Иван. — Все-таки кое-что я про тебя знаю, Катя говорила. Забыла только сказать, что у тебя еще и приятный голос...
— Ладно, — сдалась девушка, и Иван довольно улыбнулся. Неплохо получилось. Напор и уверенность! Кир сказал бы: моя школа!
— Где встретимся?
— Давай у Аничкова моста.
— Давай.
— Когда?
— Можно завтра.
— Давай сегодня! — настоял Иван. — Мало ли что случится завтра!
— Ладно, давай сегодня, — согласилась она. — В семь. Раньше не получится.
— В семь так в семь. Ты как выглядишь? — спросил Иван.
— А разве у Кати нет моей фотографии? — спросила Аня, и Иван замялся. Неожиданный поворот мог все испортить.
— Не знаю... Она мне не показывала. Из вредности, наверное. Знаешь, как бывает, брат с сестрой вредничают? — импровизировал Иван.
— Ха, — хихикнула Аня, — я думаю, ты меня узнаешь. Я ведь умная и красивая, так? Так что узнаешь! А ты какой?
— Мрачный и загадочный. Как сфинкс.
— Здорово, — засмеялась Аня. — Люблю загадочных. А как я тебя узнаю?
— Я на коне буду, — ляпнул Иван.
— Как на коне?
— Ну, там же кони стоят, на мосту, — пояснил он. — Вот я на коне и буду. Там еще дядьки будут, зеленые и голые — смотри, не перепутай!
— Не перепутаю, — засмеялась девушка. — Ты же не будешь зеленым и голым?
— А вот увидишь!
Без пятнадцати семь Иван взлетел на мост и остановился, разглядывая прохожих. Девушек в яркие весенние дни на Невском было множество, и все они, согревшись солнцем, демонстрировали длину ног и красоту нарядов, так что Иван засомневался, сработает ли его план. В восьмом часу он остановился у скульптур Клодта, издалека заметив девушку, сосредоточенно разглядывавшую бронзовых коней.
— Привет, Аня! — он подошел и протянул цветок.
— Иван? — недоверчиво сказала она. Чувственные губы раздвинулись, показывая задорную белозубую улыбку. — Ты же обещал сидеть на коне!
— Я сидел в семь, — сказал Иван. — А ты опоздала. Пришлось слезть. Не могу же я сидеть на коне до ночи.
— Девушка может опоздать, — заметила Аня. Через ее светлые кудряшки просве-чивало яркое заходящее солнце. — А ты лишил меня такого зрелища! Я иду и ду-маю: какой парень, для меня на коня залезет! А ты просто трепался. Так?
— Не так, — серьезно сказал Иван. — Это по телефону я трепался, потому что не знал, какая ты. А теперь вижу. — Он посмотрел на нее, и в ответном взгляде по-чувствовал, что ныряет в пучину, в самую глубину. Едва встретившись взглядами, за короткий миг он познал и овладел ею, и знал абсолютно точно: она не уйдет, и будет с ним... Невероятное знание пугало и завораживало его.
Они отправились гулять по Невскому, потом по Дворцовой. Пришли на Стрелку, где долго смотрели на воду и новобрачных, пьющих шампанское и бьющих бокалы о гранитную набережную. Аня сказала, что когда-нибудь тоже хотела бы так, как они, а Иван рассказал историю про дядю, который на этом месте тоже пил шампанское с невестой, а когда грохнул бокал, вспомнил, что в бокале было его кольцо...
— И что? — спросила, широко распахнув глаза, Аня. Иван млел от ее детского взгляда, понимая, что она далеко не девочка, но это лишь сильнее распаляло его.
— Ничего. Полез за ним в воду. А был, между прочим, ноябрь. Целый час нырял, искал между камнями...
— Нашел?
— Нашел. Но вместо свадебного стола поехал в больницу. Синий весь был.
— Обалдеть! Нет, правда, что ли?
— Правда, — Иван не врал.
Закончили прогулку затемно и как-то невзначай оказались у Иванова дома.
— Ну что, я тут живу, — сказал Иван. — Зайдем, чайку попьем?
Аня посмотрела на него и улыбнулась:
— Зайдем!
Иван знал, что она останется. Он поражался своей уверенности в этом, впервые он мог чувствовать и предугадывать события. Раньше у него такого не случалось. До самой постели он не был уверен ни в чем, но сейчас не торопился, зная, что все будет...
Они пили чай, говорили о пустяках, о жизни, музыке, друзьях и знакомых. Наконец, не в силах сдерживаться, Иван встал и погасил свет. Она ни о чем не спросила, молча ожидая его. Иван подошел, она запрокинула лицо, подставляя его поцелуям. Он хотел любить ее молча, без слов, слова бы только мешали, от них суета и непонимание. Любить надо без слов, думал Иван, прижимая к себе Аню. Они обнялись у окна, наслаждаясь молчаливой страстью, слыша лишь вздохи, стук сердец и шорох падающей одежды. Он замирал, восторженно следя за полной, качающейся в такт движений грудью, любовался ее телом. Он отнес Аню на постель и лег рядом, не веря счастью, и свет уличного фонаря плясал на сплетенных в страсти телах.
Такого счастливого утра у Ивана не было никогда. Он тихо встал, улыбаясь до ушей, и смотрел на Аню, разметавшую по подушке светлые длинные кудри. Иван тихо оделся и прокрался на кухню. Там поставил чайник и приготовил бутерброды. Потом вернулся и тихонько стащил Анину одежду. Чайник вскипел, Иван принес его и бутерброды в комнату и приготовил все, как надо, намеренно звеня ложками по чашкам. В смежной комнате скрипнула кровать, дверь открылась, и явилась завернутая в простыню заспанная Аня.
— Доброе утро, — сказал Иван. В том, что это так, он не сомневался. Доброе, еще какое доброе, восхитительное утро!
Увидав приготовления Ивана, Аня улыбнулась:
— Доброе утро. А где моя одежда?
— А зачем она? — пожал плечами Иван. — Тебе лучше без нее!
Аня усмехнулась и приоткрыла простыню. Иван забыл про чай.
Когда они, счастливые и помятые, сели за стол, чайник пришлось ставить заново — он совершенно остыл. Потом Аня засобиралась домой, и Иван ощутил небывалую прежде грусть. Он не хотел, чтобы она уходила даже на час. Но она торопилась. И это была счастливая грусть.
Он проводил Аню до метро, думая, как ему повезло, как же все-таки здорово жить, когда любишь, и на улице, как на душе — погоже и солнечно.
— Завтра в семь на том же месте, — шепнул он ей, улыбаясь. Она кивнула:
— Хорошо.
Аня исчезла в людовороте подземки и, возвращаясь домой, отупевший от счастья Иван вспомнил, что не признался ей в обмане. И если она поговорит с Катей... Догонять уже было поздно. Иван в бессилии сжал кулаки. Как же так?! Ну, и дурак же я!
Вернувшись домой, Иван бухнулся в кресло и сидел, слушая стук трамвайных дверей и механический голос, объявлявший остановку. Время шло, завтра идти на работу, но Иван думал об Ане. Она решит, что он обманул, поматросил и бросил, и эти мысли кололи, язвили Ивана в самое сердце. Прежнюю уверенность как рукой сняло...
А он хотел быть с ней, хотел видеть каждый день, накручивать пальцами ее вьющиеся светлые волосы, смотреть в глаза, целовать пьянящие губы... Только бы она не пропала, только бы пришла!
Назавтра, не дожидаясь семи, Иван примчался на мост. Кони Клодта были ниточкой, связавшей их тогда, и Иван молился, чтобы она пришла. Она пришла.
— Ты обманул меня!
— Я просто забыл, понимаешь! Телефон...
— Ты мне врал! Про брата, про Катю, про дядю...
— Про дядю не врал, — поправил Иван.
Она отвернулась и пошла прочь. Иван догнал:
— Аня, ну, прости! Мне так хорошо с тобой было, и тебе тоже. Ну, прости, Аня!
Он обнимал, она отталкивала. Он бегал вокруг, сталкиваясь с прохожими, извинялся, чертыхался и просил прощения.
— Ну, что ты обижаешься? Ведь мы же встретились! Я же не пропал! Я пришел! Я ждал тебя, и ты пришла.
— А если бы не пришла?
— Я бы приходил сюда каждый день и ждал.
Она остановилась. Ударила негодующим взглядом:
— Врун! — но в голосе не было злобы.
— Аня! — широко улыбнувшись, проговорил он. «Чудесное имя, — думал Иван, — говоришь — и улыбаешься!»
— Врун! — повторила она капризно, и он понял, что прощен. Но все же чувство-вал вину. Иван встал перед ней:
— Смотри, делаю, как обещал! — и полез на перила, перебрался на гранитный постамент и попытался залезть на коня. Получалось плохо. Конь был металлический и гладкий, к тому же слишком большой. Собрав кучу зрителей, Иван повернулся к улыбающейся Ане и пожал плечами.
— Атас, парень, менты! — крикнул кто-то из столпившихся на мосту. Иван увидел спешащий к нему наряд. Он спрыгнул на мостовую и сгреб Аню в охапку:
— Бежим!
Как раз загорелся зеленый, они перебежали дорогу и нырнули в подворотню.
— Я здесь все дворы знаю! — пропыхтел на бегу Иван. Стражи порядка уже входили во двор. — Сюда, быстро!
Они завернули в боковой дворик и забежали в парадную.
— Давай наверх!
На втором этаже остановились, переводя дух. Иван прижал поддавшуюся Аню к стене и целовал, наблюдая через немытое окно, как забежавшие во двор менты покрутили головами и ушли.
А они целовались. Жадно и яростно, отирая куртками исписанные похабщиной стены, и хватались друг за друга, утопая в любви.

[Касторка]

Дождалась, наконец-то! Хоть что-то появилось и для женской аудитории

как часто ПростоМария поет пол

опечатка

[Гость_Monk_*]

опечатка

Нет. Если вы внимательно читали.

[Гость_Monk_*]

Вечером в пятницу раздался звонок. Иван сорвал трубку, но в ухе звучал не Анин, а насмешливый и странно знакомый голос:
— Здорово, Ванюха! Не узнал?
— Нет, — стушевался Иван.
— Это хорошо, — довольно засмеялся незнакомец. — Богатым буду!
— Кир! — догадался Иван.
— Он самый, — подтвердил Кир. — Что делаешь?
— Да ничего. Дома сижу.
— Раз телефон старый, значит, адрес не изменился, — констатировал приятель, — сейчас я приеду. Жди, — и повесил трубку, не ожидая ответа.
Иван улыбнулся и покачал головой. Кир в своем репертуаре. Как всегда, беспардонный и наглый, но старый друг лучше новых двух.
Он наскоро прибрался в квартире и смотрел в окно, представляя, как теперь выглядит приятель. Все-таки не виделись больше трех лет! Иван звонил ему после армии, но Кир надолго исчез, и постепенно Иван позабыл о нем. И тут этот звонок...
Под окнами остановилась темная иномарка с люком, дверь открылась, и вышел Кир. Иван не узнал его — просто догадался, сам не зная, как. Кир повернулся к машине, та послушно мигнула фарами, и приятель зашел в парадную.
Иван заранее открыл дверь и, стоя на лестничной площадке, ожидал друга. Кир явился, вальяжный и благоухающий, в модном пиджаке, с золотыми цепями на шее и кисти. Они обнялись, и Иван провел друга в комнату.
— Блин, ничего не изменилось, — сказал Кир, усевшись на старый диван и оглядываясь. — Все, как раньше. Будто в прошлое попал. Не дай бог! Ха-ха. Ну, как живешь, Ванюха?
— Нормально, — улыбнулся Иван. — Помаленьку.
— Вижу, что помаленьку, — скривился Кир. Он внимательно посмотрел на Ивана. — А ты изменился. Все-таки армия здорово людей меняет! У тебя даже глаза из-менились. Черные стали. Вроде карие были?
— Были, — согласился Иван. Вспоминать об армии сейчас хотелось менее всего. А глаза... Он сам не знал, почему они стали черными. От южного солнца. — Может, сходим куда-нибудь, отметим встречу? У меня завтра выходной.
— Хороший подсвечник, — сказал Кир, ткнув пальцем в бронзовую девушку, стоявшую на шкафу, — у меня друг антикварный держит, я адрес дам, отнеси, он оценит нормально, не кинет, скажешь, что от меня. Вещь, думаю, хорошая.
— Зачем? — удивился Иван. — Пусть стоит.
— Тебе что, бабки не нужны? — удивился Кир, оглядывая не менявшуюся лет двадцать обстановку.
— Нужны, конечно, — пожал плечами Иван. — Да я заработаю.
— Где работаешь? — спросил Кир.
— В типографии.
— Чего ты там делаешь? — изумился приятель.
— Работаю. Там такие машины есть, — начал было объяснять Иван, но Кир оборвал:
— Да уж, там ты заработаешь... Ладно, потом расскажешь. Насчет отметить — это правильно. Только не сходим, а съездим, и не куда-нибудь, а в Метрополь.
— Ты чего, Кир? Какой Метрополь? У меня денег столько нет.
Приятель махнул рукой, словно отмахиваясь от надоевшей мухи:
— Какие там деньги? Забудь, я угощаю. Поехали. Одевайся.
Иван пожал плечами: чего там одевать? Накинул парадно-выходную джинсовую куртку, и они спустились вниз. На темно-синем капоте Иван увидел известный сине-белый значок «БМВ», и изумленно покачал головой: откуда у Кира такая тачка?
Внутри было еще круче. Иван никогда не сидел в таких машинах и с наслаждением откинулся на мягкое кожаное кресло. Машина беззвучно завелась и тронулась с места.
— Ну, как ты? — расспрашивал Иван. — Из наших кого-нибудь знаешь, видел? Я до многих дозвониться не могу. Пропали.
— Да, — снова отмахнулся Кир, — все как-то некогда. Знаю, что Андрюха-Красавчик на зоне чалится, за наркоту... А Вовка-самбист утонул.
— Как утонул?!
— Я его брата встречал. Он сказал, Вовка пьяный был, и с моста Невского бросил-ся. Утонул. Из-за бабы, говорят...
Иван покачал головой. Вовка был их одноклассником, хорошим парнем. Иван едет в шикарном «БМВ», а Вовка утонул. И Красавчик! Кто бы мог подумать! Любимец девчонок и учителей, умный парень — и на зоне! Вот, блин, как бывает. Судьба...
Кир повернул на Невский. Машину он водил небрежно, с оттенком презрения поглядывая на проезжавшие мимо изделия отечественного автопрома.
— А ты чем занимаешься? — стараясь сдержать рвущееся из голоса любопытство, спросил Иван. Кир повернул улыбающееся лицо:
— Всем понемногу. Кручусь, верчусь. Жалко, что ты в армию пошел, здесь такие темы открылись, такие возможности! Кто захотел, у кого мозги были — наверх пошли. Люди так приподнялись, ты не поверишь!
— Ты тоже вроде не бедствуешь, — сказал Иван.
— Да, — довольно улыбнулся Кир. — Ты еще мою квартиру не видел. Ну, посмотришь как-нибудь.
Машина остановилась на Садовой. Иван вышел за Киром и с наслаждением вдохнул влажный осенний воздух. Ему приходилось проходить мимо «Метрополя», и он свыкся с мыслью, что никогда не побывает внутри, за сверкающими неоном вывесками. Но вот он здесь. Иван старался выглядеть уверенно, будто бывал здесь ежедневно и невозмутимо прошел за Киром. Приятель скороговоркой заказал что-то, халдей чинно удалился. В ожидании заказанного Кир откинулся на спинку стула, забарабанив пальцами, унизанными золотыми печатками. Иван смотрел на друга, пытаясь понять, что изменилось в нем, как он смог стать... тем, кем стал.
— Ну, что, — сказал Кир, — рассказывай, как там в армии? Где служил?
— Далеко, — слабо улыбнулся Иван, — в разных местах. В основном в Узбекистане.
— Ничего себе! — удивился Кир. — Ну, тебя и кинули! Ну и как там?
— Интересно, — сказал Иван. — Экзотика!
— Да я вижу: смуглый стал. Теперь понятно, почему.
Официант принес коньяк и водку, выложил огромные дымящиеся блюда и салаты с гигантскими креветками.
— Давай за встречу! — Кир ловко разлил водку в рюмки, чокнулся с Иваном и вы-пил.
— Ты же за рулем!
Приятель усмехнулся:
— Ну и что?
— Как что? Милиция...
— Вот где у меня милиция, — Кир вынул внушительный бумажник и потряс перед носом Ивана, — понял? И все дела. — И отправил в рот внушительную порцию са-лата.
Иван не бывал в ресторанах, но знал, что там положено есть, держа вилку в левой, а нож — в правой руке. Есть левой рукой было чертовски неудобно, и в мыслях Иван проклинал чудил-аристократов, придумавших идиотский этикет, а потом обратил внимание на Кира, орудовавшего зажатой в кулаке вилкой, и пле-вавшим на все правила.
— Давай еще по одной, — предложил Кир. — Или коньячку?
— Нет, давай уж водки, — коньяк Иван не любил.
Иван больше смотрел по сторонам, чем закусывал, и быстро пьянел, хотя выпил всего ничего. С Димкой пивал и больше. А по Киру вообще незаметно, что пил. Взгляд приятеля оставался таким же пристальным и настороженным. Именно настороженным. Иван еще хотел спросить, почему, но забыл. Водка была ледяная и вкусная.
О делах Кир распространялся мало, больше спрашивал. Иван рассказывал все, не скрывая и не таясь, лишь о воронах не проронил ни слова. Это была тайна, табу, о котором не должен знать никто. Он так решил. После драки в общаге Дим-ка едва не узнал его тайну, но, в крайнем случае, на него можно положиться, Кир же всегда был треплом.
— Да, веселая у тебя была служба, — сказал Кир, потягиваясь на стуле. — А во-обще, чем думаешь заниматься?
— Как чем? Я работаю.
— Разве это работа? — усмехнулся Кир. Ивану стало неприятно. Пускай Кир невероятным образом заработал кучу денег, пускай у него такая машина, но что ж он так выделывается? Зачем эти понты? У Ивана даже аппетит пропал.
— Слушай, Кир, я пойду, — сказал он, кладя на стол вилку. Заморские креветки стали в горле комом. — Пора мне.
— Пора? Ты ж говорил, что свободен?
— Чего-то настроения нет.
— А-а, понятно, — прищурившись, Кир посмотрел на приятеля, словно бы говоря: знаю-знаю, все знаю, это у тебя от зависти аппетит пропал! — Ну, ладно, я, в принципе, и сам не могу долго сидеть. Дела.
— Ночь скоро. Какие у тебя дела? — спросил Иван, вставая.
— Темные, — засмеялся Кир. Он сунул подскочившему официанту пару зеленых купюр.
Они вышли на улицу.
— Садись, подвезу, — предложил Кир. Иван помотал головой:
— Не надо, я так дойду. Здесь недалеко. Воздухом подышу.
— Ну, подыши. — Кир протянул Ивану руку. — Давай, Ваня, еще увидимся. И с работой что-нибудь придумаем. Я тебе позвоню.
— Звони, — механически ответил Иван. Он повернулся и пошел к Невскому. Позади хлопнула дверца «БМВ», и темная машина, обогнав его, скрылась за зданием библиотеки.

Договорившись встретиться с Димкой возле видеосалона, Иван ждал приятеля, похлебывая пиво из банки. Мимо проходили люди. Иван рассматривал их, от нечего делать пытаясь угадать, кто чем занимается и как живет. Вот мужик в пиджаке и допотопной жилетке, физиономия серая, неприметная. Типичный чинуша. Вот девушка на каблуках. Ничего фигурка, особенно ниже пояса. Парень с девушкой идут, взявшись за руки. Чего она в нем нашла? Впрочем, как говорил один знакомый Ивана, далеко не Ален Делон: «Мужчина может быть чуть-чуть красивей черта. Главное, чтобы он был мужчиной!»
А вот и Димка. Как всегда, с сигаретой и банкой любимого джин-тоника.
— Здорово!
— Здорово!
— Как дела?
— Нормалек. Слушай, предложение есть, — сказал приятель, вытаскивая из кармана объявление, явно сорванное откуда-то. — Почитай.
Иван взял бумажку в руки. По краям бумаги красовались иероглифы, а не-замысловатый текст приглашал желающих заниматься айкидо — тайной борьбой японских самураев.
— Пошли? — спросил Димка, когда Иван, прочитав, отдал листок.
— Не знаю, — задумался Иван. — А где это? Здесь адреса нет, один телефон.
— Адрес я узнал. Кстати, недалеко от тебя, в центре. Поехали, съездим? Я без тебя не хотел. Вместе веселее. К тому же ты любишь махаловки по видику смотреть — вот и научишься заодно. В жизни пригодится.
— Я кунг-фу люблю смотреть, — сказал Иван. — А про айкидо я вообще не слышал. Может, фигня какая-то?
— Давай съездим. Прямо сейчас. И посмотрим.
— Давай, — Ивану и самому стало интересно. Вернувшись из армии, он жалел, что до нее не занимался боксом или борьбой, как Димка. Дело нужное. Всегда пригодится.
Они сели в трамвай и покатили по Лиговке. Наконец, Димка вышел, и Иван выпрыгнул за ним.
Спортивный зал располагался в большом подвале с отдельным входом. Они спустились по ступенькам и увидели нескольких парней со спортивными сумками, входивших за обитые вагонкой двери.
— Заниматься пришли, ребята? — к ним подошел невысокий плотный мужчина с залысиной, в белом кимоно и с босыми ногами.
— Да, посмотреть, что это такое, — сказал Димка.
— Ну, проходите, смотрите, только снимайте обувь, — сказал мужик.
Это был сенсэй. Сняв ботинки и усевшись в уголке зала, застеленного мяг-ким борцовским ковром, Иван и Дима с улыбкой наблюдали за неторопливыми ри-туалами, предшествовавшими тренировке. Сначала была разминка, и айкидисты, как окрестил их Иван, много прыгали и кувыркались. Потом пошло самое интересное. Медленная грация, круговые движения, быстрота и плавность приемов заворожили Ивана, и он твердо решил попробовать. Димке тоже понравилось.
Занятия были два раза в неделю. Иногда ему и Димке приходилось пропускать их из-за работы, и потом догонять остальных, но в целом Ивану все нравилось. Тренер попался хороший, объясняя не только приемы и движения, но и рас-сказывал о культуре Японии, традициях и нравах, и о смысле айкидо. «Истинное айкидо Морихея Уэсибы — это мягкий путь, — говорил уже немолодой сенсэй. — Это искусство обороны, но не нападения. Во всех боевых искусствах есть приемы нападения. В айкидо их нет... Победа в айкидо — не цель, а средство дать понять противнику, что он на ложном пути. Мягкое может победить твердое, непротивление и уклонение остановить агрессию. Почувствуйте это».
Иван занимался и мечтал, что когда-нибудь станет мастером, как сенсэй, и сможет дать отпор кому угодно. Не злясь, не распаляясь, заставит противника от-ступить и с легкостью раскидает любую гоп-компанию. И вечером, катя домой на трамвае, Иван задумывался над словами тренера, сверяя их с жизнью. Конечно, с айкидо он мог решить многие проблемы и в армии, и после нее, но все сложилось так, как сложилось, чего теперь говорить. Что было, то прошло, а с проблемами он разберется сам. Без всяких воронов.

[Гость_Monk_*]

Верь мне, и я сделаю все, что ты хочешь.
Верь мне, я знаю: нам надо быть вместе!
Верь мне, и я буду с тобой в этой драке.
Дай мне все, что ты можешь мне дать!
В. Цой

Ночные смены в типографии изматывали Ивана. Болели плечи и ладони, изрезанные бумагой, но, едва выспавшись, он вскакивал и тут же звонил Ане или бежал встречать ее возле «Финэка», где она училась.
Теплые осенние дни уходили. Дворники сгребали последние листья, а парки не радовали многоцветьем осени, и голые черные деревья беззвучно растопыривали ветки вослед улетавшим птицам.
Одним из зимних вечеров, возвращаясь с работы, Иван шел длинным темным переулком к троллейбусной остановке. Казалось, грязные унылые дома не кончатся никогда. Хотелось закрыть глаза и мигом оказаться дома, в теплой квартире, включить телевизор и смотреть, коротая вечер. Переулок походил на темный неровный вагон с рядами светящихся окон. Белая, вьющаяся под ногами поземка заносила следы, и холодный ветер свистел в старых гнилых подворотнях.
Услыхав крик, Иван повернул голову: в скудно освещенном проеме двора двигались фигуры. Одна — маленькая, женская — бежала, придерживая руками развевающийся на ветру шарф. Другая — темная, мужская — шла за ней, ускоряя шаг. «Какое мое дело?» — подумал Иван, отворачиваясь и продолжая идти, но услышал крик:
— Помогите!
«Какое мне дело?» — повторил Иван, но ноги сами остановились. Он выругался и побежал назад, заворачивая в подворотню.
Женщина стояла у стены, а человек в темном пальто бил ее по лицу. «Держи себя в руках, держи в руках!» — повторял Иван, приближаясь, но возмущение и гнев уже захватили его.
Почувствовав чье-то присутствие, человек обернулся. Иван увидел неприятное, в шрамах, лицо с жестоким немигающим взглядом.
— Пошел отсюда, фраер, а то завалю! — пугающе просто произнес человек. Намотав на руку шарф, он сдавил горло женщины, пытавшейся вырваться — как мошка из цепких лап паука.
— Чё, не понял? — он тряхнул рукой, и Иван разглядел лезвие, выскочившее из длинного рукава. — Даю две секунды.
— Брось нож и беги! — сказал Иван, ощущая, как над крышами проносятся крылатые тени. Мужчина оскалился и рывком свалил жертву на землю. От страха она не могла кричать и ползла по промерзшему асфальту.
— Ну, сам напросился... Распишу, козел! — мужик двинулся на Ивана, держа нож в оттянутой вниз руке. Иван его не боялся. Они уже были здесь.
— Бросай нож и беги, придурок! — закричал Иван, но мужчина бросился на него, взмахнув превратившимся в яркую полосу лезвием, но возникшие из тьмы птицы были быстрей ножа. Нападавший покачнулся и взмахнул рукой. Лезвие прошло в сантиметрах от горла Ивана. В следующий миг птиц стало больше. Огромный черный клубок ударил человека в голову, и страшный крик резанул темную тишину двора. Вороны кружились над катавшимся по земле человеком, лишенным глаз и, падая сверху, рвали ему лицо. Иван им не мешал. Он попытался поднять женщину, но та отползала, глядя безумными глазами:
— Уйдите! Пожалуйста! Уйдите!
— Идите домой, — сказал Иван. — Он больше никого не тронет. Никогда.
Он отвернулся и замер от невиданного зрелища: в глубине двора, над рас-простертым на снегу человеком, простираясь от земли до крыш, вилась огромная черная воронка.
— Прочь! — зло выкрикнул Иван. Зловещий конус распался и растаял в ночи. Будто ничего и не было.
Стараясь не смотреть на труп, Иван вышел на улицу. Он знал, что сегодня не заснет. Они вернулись. И снова взяли свое. А он не помешал. Не хотел мешать. И, наверно, не надо мешать, и не надо жалеть. Так может быть, для того и дана ему сила?

Кир не появлялся несколько месяцев и объявился, как всегда, неожиданно.
— Ты завтра что делаешь? — спросил он, едва Иван поднес трубку к уху. — У меня день рождения, помнишь? Приглашаю в ресторан.
— Я, наверно, не смогу, — сказал Иван, вспоминая, что назавтра договорился с Аней идти на дискотеку. И все же Иван припомнил: Кир и правда праздновал день рождения в конце мая. — Дела у меня.
— Какие там дела? — спросил Кир. — Ты чего, Ваня? Что ты, как не родной? Мы с тобой и так почти не видимся. К тому же у меня к тебе предложение.
— Какое предложение?
— Дела по телефону не обсуждают, — веско сказал Кир. — Короче, я завтра за тобой заезжаю.
— У меня с девушкой встреча, — сказал Иван, тщетно надеясь, что это отпугнет Кирилла.
— С девушкой? Отлично! Бери подружку, нет проблем. В общем, до завтра, — и он повесил трубку.

[Трэш-кин]

и Иван поразился, как летчики что-то видят в этой темноте.

Так они по приборам летают.

и губы расплывались в невероятной ширины улыбке.

Не очень хорошо это звучит. Представляется какой-то мутант, у которого губы растягиваются до ушей.

он съехал по эскалатору куда-то вниз и прошел через вестибюль и турникеты.

Куда-то - явно лишнее.

стояли корпуса институтских общежитий, и в каж-дом на первом этаже располагался видеосалон.

Да, помню я эти времена. Смотрели Чужих и Нечто в видеосалонах по телевизору, открыв от изумления рты.

Десятки когтей вцепились в верещавшего от ужаса парня и подняли его в воздух.

То, что в воздух подняли, это по-моему перебор. Даже у орлов сил на это не хватило бы. Хотя вороны эти мистические, и это оправдывает их силу.

Отличный отрывок. Чуть позже прочитаю продолжение.

[Касторка]

Слишком много драк, убийств и ненависти. Сплошной негатив, а когда же будет позитив? И ГГ уже начинает вызывать отвращение, а не симпатию.

[Гость_Monk_*]

Отличный отрывок. Чуть позже прочитаю продолжение.

Слишком много драк, убийств и ненависти. Сплошной негатив

Ах, как я люблю диаметральные отзывы!!

И ГГ уже начинает вызывать отвращение, а не симпатию.

Ага! Это важный момент! Главное: не бросайте читать, дальше будет еще больше крови... Шучу-шучу. Будет кровь, но будет и любовь, все будет.

[Касторка]

как я люблю диаметральные отзывы

Господин Треш-кин после запоя, ему все сейчас в кайф

не бросайте читать

Пока ещё держусь...

[Гость_Monk_*]

Господин Треш-кин после запоя

Да, долго его не было... Творческий отдых. Устал человек.

Пока ещё держусь...

Щас кину главу для поддержания интереса.

[Гость_Monk_*]

Иван понятия не имел, в чем ходят в ресторан на деловые встречи и, заглянув в гардероб, почесал щеку: костюма нет, что же надеть? Поразмышляв о приличиях, Иван плюнул и решил, что пойдет в обычных джинсах, только рубашку оденет получше, мать как раз подарила ко дню рожденья, синюю, в звездах и метеоритах.
На следующий день Кир был на удивление пунктуален и подъехал, как договаривались. Аня, одетая в обтягивающую ладную попку юбочку и стильный пиджак с восторгом села в «БМВ», сказав вполголоса Ивану:
— Не думала, что у тебя такие друзья!
Иван заметил, что Кир старался произвести на нее впечатление. В былые времена он считался спецом по женскому полу и охмурял девиц без помощи иномарки и шикарного костюма... Иван ревновал и сидел молча, криво улыбаясь шуткам Кира.
— Что, снова в Метрополь? — небрежно спросил Иван, будто бывал там три раза на дню. Аня удивленно посмотрела на него. Иван еле сдержал улыбку. Поверила!
— Нет, — ответил Кир. — Поедем в другое место. Вам понравится. Это совсем близко, у этого... Дома Книги.
— А танцевать там можно? — спросила Аня.
— Там все можно, — хохотнул Кир. — Если бабки есть.
Внутри было потрясающе. Ручной работы гобелены свисали вдоль отделанных камнем стен, на которых красовалось различное холодное оружие. Рыцари в полном вооружении, словно из Эрмитажа, застыли у дверей. На тяжелых массивных столах — бронзовые подсвечники, в стене располагался огромный камин, а в центре зала возвышался деревянный трон с резными драконами и гербами. Иван был худшего мнения о вкусах друга, не ожидая ничего подобного.
— Ну, как? — спросил Кир.
— Круто! — проговорил Иван. Атмосфера средневековья была изумительной. Шаги гулко отдавались от красивого мозаичного пола. Кирилл остановился у одного из столиков:
— Прошу садиться.
Стулья высокие, с резными спинками, просто мини-троны. Иван ожидал, что официант окажется в средневековом платье, но тот был в смокинге.
Перед ними положили меню. Кир подвинул обтянутую кожей книжечку Ане:
— Выбирай.
— Мы что, одни будем? — спросила она. — А где ваши друзья?
Кир неясно усмехнулся:
— Да, ну их всех. Вот Иван мой друг, и хватит пока.
— А ваша девушка? Или жена? — любопытствовала Аня. Кир широко улыбнулся:
— Не имею таковой.
— Как же так? — удивилась Аня. — Вы...
— Ты, — поправил Кир. — Мы же с Иваном друзья.
— Ты... такой, — Аня развела руками, не зная что сказать, но Кир понял и кивнул:
— То-то и оно, что «такой». Вот Иван, не «такой», а какую девушку нашел! Я даже завидую. У тебя, случайно сестры-двойняшки нет?
«Ах ты, урод!» — подумал Иван. Кир был в своем репертуаре. В училище его не раз поколачивали за чужих девчонок, и Иван не понимал: зачем отбивать девушку, когда их хоть пруд пруди, да и по статистике на десять девчонок...
— Нет, — засмеялась Аня. Иван видел, что Кир ей нравится, и это напрягало. Никогда еще ему не приходилось ревновать, и новое чувство оказалось не из приятных.
Аня выбрала какое-то блюдо, Иван тоже, Кир заказал напитки. Они были первыми посетителями, но через полчаса потянулась и другая публика: солидные седые дядьки, по виду иностранцы, молодые парни в кожаных пиджаках и коротко стриженые, накрашенные длинноногие девицы интересного поведения. Впрочем, все вели себя на удивление тихо и пристойно.
Иван и Аня ели красиво сервированные блюда, пили красное вино. Кир болтал о своих делах, о том, как ездил отдыхать в Испанию, о машинах, на которые Ивану вовек не заработать. Аня слушала, открыв рот. Кир умел быть обаятельным собеседником.
Через час на маленькой эстраде появилась какая-то группа. Пели они по-английски, но играли здорово. Чтобы избавить Аню от лапши по-Кирилловски, Иван вытащил ее из-за стола и присоединился к танцующей публике. Рок-н-ролл Аня танцевала здорово. Иван просто любовался: так классно двигаться под такой за-водной ритм могла не каждая.
Кир танцевать не пошел. Сидел, как отец родной, со снисходительной усмешкой поглядывая на друзей.
Потом был медленный блюз. Иван взял Аню за талию и привлек к себе. Теперь они одни.
— Тебе нравится здесь?
— Конечно! — Аня выглядела совершенно счастливой, но Ивана это не радовало. Он прекрасно помнил, кто платит за все, и эта мысль не давала покоя. Хотя, во-обще-то, у Кира ведь день рождения...
— У тебя классный друг! — сообщила Аня. — Я никогда еще не была в таком ресторане!
— Ты смотри! — серьезно сказал Иван. — Кир бабник еще тот! Я его с детства знаю!
— Ревнуешь? — засмеялась она. — Праавильно! Значит, любишь!
— Люблю, — сказал Иван, целуя ее в губы, и вдруг обнаружил, что они перед сценой одни, и все на них смотрят. Иван смутился, и они вернулись за столик. Кир уже им налил.
— Ну, давай, за встречу! — он поднял рюмку.
— За встречу мы уже пили, — сказал Иван.
— Тогда за то, чтобы не в последний раз так сидели! — не смутился Кирилл. — Аня, давай! — он со звоном, проливая водку, чокнулся с ней.
— Ты институт-то закончил? — спросил Иван.
— Нет, бросил на фиг. Зачем мне институт, когда я и без него... нормально живу?
Ивана ответ покоробил. Был бы я на его месте, с сожалением подумал он, уже закончил бы институт, устроился на нормальную работу... А Киру не мешало бы пойти послужить! В армии бы ему мозги вправили. Иван давно понял, что жизнь — парадоксальная и, в общем, подлая штука. В ней все не так: одни хотят — и не имеют, другие имеют — и ничего не хотят...
— Понятно, — ответил он.
Когда Аня отлучилась в женскую комнату, Кир подвинулся к Ивану:
— Ладно, Ваня, давай поговорим о деле, — он сунул в рот огурчик и со вкусом за-хрустел. — Предлагаю стать номинальным директором.
— Чего? — не понял Иван. — Каким еще директором?
— Номинальным. Короче, я беру твой паспорт, оформляю на работу. У меня есть производство, ты будешь директором. Но номинальным. То есть ты там даже по-являться не будешь. Деньги я могу тебе сам привозить. Платить буду вдвое больше того, что ты сейчас имеешь. Идет?
— Погоди, Кир, я не понял, зачем тебе такой директор? Найми нормального. С высшим образованием.
— На хрена мне с образованием! Мне нужен человек, который даже знать не будет, что там производят.
— А что там производят? — спросил Иван.
— Неважно, — улыбнулся Кирилл. — Да какая тебе разница? Ваня, я тебе предлагаю деньги фактически ни за что! Нормальные деньги. Ну? Ладно, по старой дружбе, уговорил: плачу втрое против твоей нынешней зарплаты! Согласен?
— Да зачем тебе все это, можешь ты объяснить? — воскликнул Иван. Повышение ставки показалось еще более подозрительным, тем более, что приятель не знал, сколько ему платили в типографии. Кир вздохнул, всем видом выражая крайнее утомление:
— Да чтобы с налоговой не было проблем!
— Ты чего, меня подставить хочешь? — возмутился Иван. — Ничего себе, дружеское предложение!
— Не будет никакой подставы! — разъяснил Кир. — Я беру твой паспорт, оформляю директором. Дела идут, а если вдруг какие проблемы, и к тебе заявляются налоговики или ОБЭП, ты говоришь, что паспорт потерял, и знать не знаешь, что ты директор. Все понял? Кто чего докажет? Производства ты не видел, ничего не знаешь, меня, кстати, тоже не знаешь...
— Ну, да, не знаю! Они мигом найдут, что мы вместе учились!
— Ну, скажешь, что знаешь меня по училищу и все. Больше не встречались. Пусть думают, что я у тебя паспорт украл, только вот доказать ничего не смогут. Вот и все. Усек? А теперь давай паспорт. Кстати, не тяни, на днях сходи в милицию и скажи, что потерял, тебе выдадут новый.
— Да с чего ты взял, что я согласился? — спросил Иван.
— Ну, ты не тупи! — сказал Кир, разводя руками. Тут явилась Аня, и Иван обрадовался, что не придется продолжать этот разговор. Он уже решил, что не согласится. Кир в своем репертуаре. Как всегда, свои дела обделывает, а отдуваться приходится другим. Нет уж, ищи другого деревянного дурачка, который думает, что деньги растут на деревьях, а работать необязательно...
— Да, кстати, у меня подарок для Ани есть, — проговорил Кир, доставая из кармана пузырек с духами. — В Испании купил.
— Ой, спасибо, — просияла Аня, принимая подарок. — Вообще-то мы должны вам подарки дарить...
— Да ладно, — вальяжно произнес Кир. — Ерунда.
— Это же настоящие, французские, — сказала Аня, разглядывая надпись на экстравагантном пузырьке. Ее глазки радостно сияли.
— Девушки любят, когда им подарки дарят? — подмигнул он Ивану. — Верно я говорю?
Возразить было нечего. Наконец, вечер закончился, и Кир подвез их домой к Ивану.
— Ты все же подумай! — сказал Кир на прощание.
— Нет, спасибо, — ответил Иван, — я как-нибудь сам пока...
— Ну, как хочешь, — недовольно сказал Кир и укатил.
— А что Кирилл хотел? — спросила Аня, когда они входили в подъезд.
— Чтобы помог мебель переставить. Но я не могу. Работаю в этот день, — соврал Иван.
Они поднялись наверх и осторожно вошли в квартиру. Была уже ночь, и Иван не хотел, чтобы соседка видела их. Будет потом болтать всякое. Ну, сейчас она наверняка спит. Но соседка почему-то не спала, и выглянула из кухни на шум открывающейся двери. И что она делала на кухне в первом часу ночи?
— Здравствуйте, — тихо сказала Аня, засмущавшись. Мария не ответила, лишь по-смотрела на них и ушла на кухню.
— Ваня, я домой пойду.
— Хорошо, пойдешь, пойдешь, — нарочито громко проговорил Иван, таща девушку в комнату. — Сейчас чайку попьем и пойдешь.
Это было сказано специально для соседки. Никакого чая он не хотел, а хо-тел другого. Он обнял Аню за попку и приподнял, впиваясь ртом в ее пухлые губы.
— Дай, я хоть туфли сниму! — засмеялась Аня. Они говорили шепотом, опасаясь, что могут услышать, и не включали свет, но присутствие соседки, пусть даже за дверями, возбуждало еще больше. Они закружились по комнате в танце, напоминающем маленькое торнадо, и скомканная одежда разлеталась в разные стороны. Поцелуй был долгим и грозил остановкой дыхания, но Иван нашел силы оторваться, схватил Аню в охапку и потащил в спальню. На ней оставались одни трусики, да и те надолго не задержались, едва не вылетев в открытое окно — дни выдались жаркими, окна были нараспашку. Ее тело на темном тигровом покрывале отсвечивало слоновой костью в свете льющейся с неба луны, и черный треугольник внизу живота дразнил, притягивая взгляд.
Этой ночью он любил ее особенно страстно, не отпуская это стройное податливое тело ни на миг, стараясь погладить и запомнить каждый дюйм бархатной кожи, словно боясь, что это — в последний раз. Аня охватывала его ногами, и терлась животом, издавая протяжные сладостные стоны. Наконец, все кончилось, и два обнаженных тела вытянулись на постели, ощущая, как бьются сердца, и дыхание вновь перекрыли поцелуи.
Через неделю, когда мама приехала его проведать и, как всегда, сцепилась с Марией на кухне, то услышала много интересного про Ивана и девушек, которых он водит по ночам... Иван зло сжал кулаки: вот тварь! И был благодарен матери, ответившей четко и просто:
— А это не ваше дело, кого он водит по ночам!
Иван приготовился объясниться, но мать ни о чем не спрашивала. Лишь произнесла, глядя сыну в глаза:
— Ваня, будь аккуратнее.

Иван купил два билета в «Юбилейный» на концерт «Браво», приехавшего в Ленинград на гастроли, и тут же позвонил Ане.
— Ты рок-н-ролл любишь? — спросил он, вспоминая, как она танцевала в ресторане.
— Обожаю!
— Отлично! Сегодня идем на «Браво»! У меня билеты есть!
— Ура!
Народу в зале хватало. Основная часть молодежи покинула места и столпилась возле сцены, весело отплясывая под московский бит. Иван и Аня последовали их примеру и тоже спустились вниз. Слушать рок-н-ролл в креслах было из-вращением.
Они весело танцевали, выкидывая замысловатые коленца, а когда Сюткин проникновенно запел: «Дай мне этот день, дай мне эту ночь, дай мне хоть один шанс, и ты поймешь — я то, что надо!», Иван обнял Аню, и они закружились, глядя друг другу в глаза, и для него не было минуты счастливей.
Они вышли из «Юбилейного» и двинулись в сторону Петропавловки. Идя по темным улицам, он напевал строчки из Цоя и Кинчева и веселил Аню, вспоминая смешные истории детства. Проходя по скверу у зоопарка, они столкнулись с под-выпившими парнями.
— Слышь, пацан, дай рубль! — сказал один, похлипче, но понаглее.
«Местная шпана, — подумал Иван, — вот козлы, нашли время!»
— Нет у меня ничего! — отрезал он и взял Аню под руку, намереваясь двигаться дальше. Но второй зашел сбоку, давая понять, что так просто не отстанут.
— Ладно, не свисти! — сказал он. — Давай «чирик», и гуляй дальше.
Уже «чирик»! Цены росли.
— Только что был рубль, — сказал Иван, останавливаясь и отпуская Аню. Если драться, то девушка должна быть в стороне. Внезапно он заметил ворона, сидевшего на мусорной урне возле скамейки. Иван готов был поклясться, что только что его там не было!
— Инфляция! — проронил первый, и они заржали. «Образованная шпана пошла», — подумал Иван.
— Короче, парни! — сказал он, шагнув к ним поближе. — Идите, сшибайте мелочь у кого-нибудь другого! И лучше не злите меня, честно вам говорю!
— Ка-а-акой он страшный! — запел первый пацан. — Слышь, ох...ел, что ли? — обратился он к другу. Иван почувствовал, что сейчас он развернется и ударит. Так и вышло. Но Иван ждал удара и отпрянул. «Эх, надо идти вперед, гасить замах, и шихэ-наге, — запоздало подумал Иван. — А лучше катэ-гаеши. Одним было бы меньше!»
Второй, повыше и покрепче, двинулся на Ивана, и тот, долго не думая, применил классический удар между ног. Верзила загнулся. Иван пожалел и не стал добивать, сосредоточившись на втором противнике. Тот сделал выпад, Иван отбил предплечьем и перехватил за кисть. Сейчас! Иван применил катэ-гаеши небезупречно, но эффективно, заломив шпаненку руку и свалив на землю. Азарт пропал, едва Иван увидел нож, блеснувший в руке у верзилы. Но вспорхнувшая с земли птица, захлопав крыльями, кинулась хулигану в лицо, тот отпрянул и повалился в кусты.
— Назад! — крикнул Иван, протягивая руку к птице, и ворон взлетел на ближайшее дерево.
— Кому ты кричишь? — спросила Аня, схватив Ивана за руку.
— Этому придурку, — сообразил Иван. — Чтобы нож бросил.
— Козлина! — пыхтел парень с вывернутой рукой, стоя на коленях. Иван знал, что тренер не похвалит за столь грубое исполнение. Айкидо — мягкий путь....
— Я никогда не видела, чтобы птицы на людей бросались! — изумленно сказала она.
— А я видел, — серьезно проговорил Иван, уводя ее дальше по дороге. Аня взглянула на него:
— Где?
— В армии, в Узбекистане, — сказал он. — Такие дикие края, если б ты знала! Там даже лошади на людей кидаются!
— Да ладно, — не поверила она, — врешь ты все!
— Клянусь! — с жаром произнес Иван. — К нам в часть лошадь чья-то пришла. Паслась рядом с забором. Мне прапорщик сказал: отогнать! Я пошел, замахал руками, а она повернется, да как бросится на меня! Я бежал, как угорелый! Необъезженная была.
Аня улыбалась. Не поверила. А это правда.
— От вороны карапуз убежал, заохав! Этот мальчик просто трус. Это очень плохо! — продекламировал Иван. Аня засмеялась, а Иван схватил ее в охапку и поцеловал.

[Касторка]

рубашку оденет получше, мать как раз подарила ко дню рожденья, синюю, в звездах и метеоритах.

Юдашкин отдыхает

Этой ночью он любил ее особенно страстно, не отпуская это стройное податливое тело ни на миг, стараясь погладить и запомнить каждый дюйм бархатной кожи

Фу, сколько сразу штампов.

И снова драка По Питеру вообще просто так вечером не пойти?

[silverrat]

на которых красовалось различное холодное оружие. (какое?)
Иван и Аня ели красиво сервированные блюда, пили красное вино. (какие?)
Через час на маленькой эстраде появилась какая-то группа. (какая?)

Меня, конечно, всегда ругают за излишние детали. Но все же мне не очень нравится такая небрежность в описании. Я бы все-таки написала: опасно блеснул на стене кривой ятаган, скрещенные сабли, плоский старинный меч. Что-то в этом роде. Описала бы конкретно какие блюда, хотя бы парочку. Я для этого специально держку пару книжек по роскошной кулинарии, хотя готовить ненавижу. И уж не писала бы "какая-то" группа. Просто группа.

И знаете, у меня появилось от этого отрывка неловкое чувство, что у вас здесь летающий рояль. Все это описание ресторана было затеяно лишь для того, чтобы продемонстрировать драку после него и ворона, который разогнал обидчиков.

[Гость_Monk_*]

И снова драка По Питеру вообще просто так вечером не пойти?

Но никто ж не умер!

Фу, сколько сразу штампов.

Да, писалось давно... надеюсь на ваше снисхождение. Мне более интересно, как воспримут сюжет или идею. Если на ура - то и вычитать можно будет.

Все это описание ресторана было затеяно лишь для того, чтобы продемонстрировать драку после него

Нет, не потому. Драку я могу легко убрать, она и правда, особого влияния на сюжет не оказывает. Да.
А ресторан - это символ хорошей жизни, противоположность тому, что имел герой. Это соблазн для Ани, что впоследствии и проявится... Не зря Кир их туда пригласил.
Спасибо за комменты.

[Лилэнд Гонт]

И знаете, у меня появилось от этого отрывка неловкое чувство, что у вас здесь летающий рояль.

Этот прием по-другому называется: "Подожди читатель, сейчас будет круто"

позвонил Ане.

У меня тут сомнения возникли по поводу падежа.
Правильно - Ане?

[silverrat]

Нет, не потому. Драку я могу легко убрать, она и правда, особого влияния на сюжет не оказывает. Да.
А ресторан - это символ хорошей жизни, противоположность тому, что имел герой. Это соблазн для Ани, что впоследствии и проявится... Не зря Кир их туда пригласил.
Спасибо за комменты.

Но если вы уберете драку, вам придется убрать ворона. И тогда ваш ресторан уйдет в "молоко".
Видимо, вы писали этот роман довольно давно. Потому что ресторан, который вы описываете не производит впечатление чего-то роскошного. Скорее больше похож на обычное кафе. Сейчас в обычном кафе, стилизованном под что-то вы все это найдете. Вряд ли красиво сервированное блюдо или развешанное оружие может произвести впечатление на девушку. Если только она совсем из очень глухой деревни.

[Гость_Monk_*]

Правильно - Ане?

Ну а как? Кому позвонил - Ане. Все правильно. Анна, уменьшительное Аня. Позвонил Ане.
Продолжение вечером.

[Гость_Monk_*]

И тогда ваш ресторан уйдет в "молоко".

Не уйдет, я уже объяснил почему.

Видимо, вы писали этот роман довольно давно.

Очень давно. Учился на ходу и не прошу снисхождения. Сейчас вижу многие ошибки.

Сейчас в обычном кафе, стилизованном под что-то вы все это найдете.

Не забывайте - описываются начало девяностых... Тогда это выглядело круто, особенно для тех, кто там никогда не бывал...

Вряд ли красиво сервированное блюдо или развешанное оружие может произвести впечатление на девушку.

Ну, не только это. Манера держаться, хорошая одежда, уверенность делового человека, деньги, крутая машина... ресторан - лишь часть этого.

[Трэш-кин]

это когда в человеке что-то меняется, а что измениться у трупа?

Изменится.

В углу играла музыка, кажется, шансон.

Почему кажется? Лучше прямо написать - играл шансон.

Про незнакомца, который подсел к Ивану... А зачем он именно к нему подсел? Если бы он сам завел разговор, тогода было бы понятно, а так неясно, в чем была его цель. Кофейку попить не в одиночестве? Почему слинял так быстро?

Иван заметил, что пил эту бутылку полгода, а допил только на днях,

Такого не бывает!

[Гость_Monk_*]

Почему кажется?

Потому что в девяностых лично я не знал, как называется это направление. Говорили: послушаем Новикова или Токарева... не говорили, что это шансон.

Про незнакомца, который подсел к Ивану... А зачем он именно к нему подсел?

Это намек на то, что в жизни многое неслучайно.

Такого не бывает!

У меня бывало часто. До сих пор едва початая бутылка текилы стоит с Нового года... водка неделями стоит в холодильнике... Каждому своё.

[Касторка]

Цитата(Трэш-кин @ 10.1.2014, 11:13)
Такого не бывает!
У меня бывало часто.

Надо нам с Трещ-киным завалить к вам в гости и тогда мы точно докажем, что такого НЕ БЫВАЕТ

[Трэш-кин]

Иван звонил ему после армии, но Кир надолго исчез, и постепенно Иван позабыл о нем.

Слово "Забыл" как мне кажется, не подходит. Кир все же друг, Иван хотя бы иногда должен был о нем вспоминать. Иной раз вспоминаешь даже незначительных людей.

в модном пиджаке, с золотыми цепями на шее и кисти.

На кисти - не очень хорошо звучит. Может - на запястьях? Кисть руки - это что-то общее, и ладонь и пальцы.

У тебя даже глаза из-менились. Черные стали. Вроде карие были?

Удивляюсь, как люди цвет глаз запоминают? У меня если спросить, какой цвет глаз у моей бывшей жены или у кого-то из друзей, так я и не скажу.

Водка была ледяная и вкусная.

Не уверен, подходит ли к водке определение "вкусная". Вино может быть вкусным, коньяк, но водка... сомневаюсь.

Думается мне, что Иван научится драться и пойдет в криминал. Позже почитаю продолжение.

[Гость_Monk_*]

Думается мне, что Иван научится драться и пойдет в криминал.

Советую не мыслить в этом направлении, или боюсь, я вас разочарую.
За замечания спасибо, есть дельные.

[Гость_Monk_*]

Хочешь ли ты изменить этот мир?
Можешь ли ты принять, как есть?
Встать и выйти из ряда вон?
Сесть на электрический стул или трон?
В. Цой

Аня не звонила давно. Неделю назад они поссорились из-за пустяка, Иван даже забыл причину. Но Аня оказалась своевольной и не хотела уступать, а Иван не ожидал сопротивления и тоже обиделся. Он уже уступал ей не раз, хватит! Иван считал, что она неправа и ждал извинений. Но она не звонила. Иван не звонил тоже.
И вот, истосковавшись по ее голосу, Иван набрал Анин номер. Но трубку не брали. Почему-то стало не по себе. Иван чувствовал: что-то произошло. Он взял денег, накинул куртку и поехал к ней.
Поезд нес под городом, электрическим червяком вгрызаясь во тьму тонне-лей. Свет, тьма. Черное, белое. Как жизнь, думал он, глядя на отражение в окне. Двери открывались и хлопали, эхом отдаваясь в сердце. Что-то случилось. Он многое теперь чувствовал. Погоду, например. И еще неприятности.
Неделю назад он поругался с начальником. Тот требовал, чтобы Иван выходил сверхурочно. Иван не хотел. Слово за слово — разругались. Начальник при-грозил, что уволит, да еще и по статье, чтоб поучить всяких молокососов, а Иван сказал: чья бы корова мычала, и что знает про махинации с левыми тиражами фотообоев. В общем, поговорили... А вчера сказали, что начальник разбился на своей «Волге». Жив остался, но говорят, помутился рассудком. Не в себе. Наверно, из-за травмы головы.
Иван чуял, чьих это рук дело. И не рук, а крыльев. Проклятые твари! Что ж они делают!? После работы он зашел на пустырь возле Витебского вокзала, и по-звал.
Первая птица явилась через минуту. Огромный, вдвое больше обычных городских «санитаров», иссиня-черный ворон опустился на землю рядом с Иваном.
— Иди сюда! — сказал Иван. Ворон подчинился. Иван присел на стенку детской песочницы и протянул руку:
— Ближе!
Птица подошла. Иван протянул руку и схватил ее за горло. Ворон затрепыхался, забил крыльями, но Иван знал: он не посмеет напасть на хозяина.
— Я придушу тебя, гадина! — процедил Иван. Он знал, что птица понимает. — Я передушу вас одного за другим, понятно!? Я не давал приказа убивать! Не смейте, поняли, не смейте!!
Он чувствовал, что позвонки вот-вот хрустнут под пальцами. Приятное чувство...
— Дяденька, отпустите птичку! — сказал кто-то. Иван повернул голову. Рядом сто-ял ребенок, девочка лет пяти. С ведерком и совочком. Две косички смешно торча-ли вверх.
— Отпустите! — вновь попросила она.
— Это плохая птичка, — сказал Иван, не выпуская трепыхавшегося ворона. Девочка помотала головой:
— Нет, хорошая! Это ты плохой!
Иван засмеялся и отпустил ворона. Тот поскакал прочь и спрятался в кустах. А может, она и права?..
Он думал об этом, пролетая под землей километры, равнодушно глядя на снующих по вагону людей. Он вспомнил разговор с незнакомцем в баре, и его слова о том, что за все надо платить. Даже за дар. Какой же будет моя плата?
Иван вышел из троллейбуса и зашагал к Аниному дому. Длинная панельная змея грязно-желтого цвета тянулась вдоль разбитой асфальтовой дороги. Надо обогнуть дом и зайти в последнюю парадную. Иван завернул за угол и остановился: перед подъездом стоял «бумер» Кира. Иван врос в землю и смотрел на машину, словно на инопланетный корабль. Не может быть! Это не его машина! Нет, его. Иван не помнил номеров, но все равно узнал. Кир у нее! Вот так...
Иван пошел во двор, присел на скамеечку и уставился на ее окна. «Идти ту-да? И что? Изображать ревнивого мужа? Да ведь она мне не жена. Просто... Про-сто я люблю ее. И все. А теперь... А может, ничего и нет? Может, там ничего не происходит? Да, они там чай пьют или крестиком вышивают... Стоп! Сейчас я увижу. Должен увидеть!»
Как вестники мрака, сгустившегося в душе, вороны были всюду. Две птицы сидели на заборе у детского сада, еще одна прогуливалась по двору, и сразу не-сколько оккупировали соседнее дерево. Ивану не составило труда призвать ближайшего, сидевшего на рябине. Иван сосредоточился, разглядывая птицу. Во снах он видел их глазами, вместо рук чувствуя черные крылья, и знал: если захочет, станет одним из них. Значит, время пришло.
Иван уставился в черные глаза птицы. Сила его желания заставила ворона вздрогнуть и медленно расправить крылья. Как камень, брошенный в черную воду, Иван нырнул в глаза ворона, и реальность, расплывшись размазанными кругами, перестала существовать. Теперь он видел глазами ворона, стал с ним одним целым... Новый мир, окружавший его, был удивительным и странным, переливался иными цветами и звуками. Он слышал зов неба и гулкое молчание асфальта, шепот деревьев и потусторонние звуки огромного человеческого гнезда, называемого городом. Он чувствовал сладкий запах падали из помойного бачка, понимал надоедливое чириканье воробьев и видел души людей, спрятанные под покровами тел и одежд...
Иван взлетел и сел на ветку у окна. Окно кухни было не зашторено, и там никого. Ворон переместился левее, прыжками двигаясь по узкому карнизу, и через тюлевые занавески Иван заглянул в спальню. Они лежали на кровати и, судя по резким движениям, Кир старался вовсю. Иван смотрел, ощущая, как сердце стягивают тугие стальные обручи. Что теперь? Как жить? Он двинулся вперед, и ткнулся клювом в стекло. Кир оглянулся. Аня тоже привстала, так что Иван видел ее грудь...
— Это ворона, — сказал Кир, поворачиваясь к ней. Они повалились на смятые простыни. Иван смотрел, чувствуя странное раздвоение. Один Иван кричал и бился о прозрачную стену, другой глядел спокойно и расчетливо. Он знал, что они заплатят...
Ворон камнем упал вниз, и Иван очнулся. Его мир был намного хуже, потому что в нем люди не видели душ друг друга, а значит, могли обманывать и предавать.
Уже темнело, в доме одно за другим зажигались окна. Когда свет вспыхнул в ее окне, Иван встал. «Ладно, пора идти. Хорошо, что теперь я знаю все. Действительно, хорошо». Он сам удивлялся, что не злится на нее. И это правильно. Глядя глазами ворона, Иван увидел и познал ее душу, в один краткий миг разглядев то, на что у людей уходят годы.
Теперь он не мог и не смел ее винить. Он был слеп и не видел. К тому же в том, что они рассорились, есть и его вина. Если бы он любил по-настоящему, то простил бы Ане тот каприз, а он не простил. Он ревновал, значит, подсознательно не верил, и разве это любовь? Иван пытался представить, как Аня качает его ребенка, и не смог. Усмехнулся. Какая это любовь? И он не злился, а значит, она в безопасности.
А вот Кир... Ему, козлу, мало баб! Надо у друга занять! Погоди же! Иван еще не придумал, что сделать с Киром, а над головой хлопали новые крылья. Стая собиралась. Они чуяли настроение хозяина. Иван посмотрел на машину приятеля. Разбить? Для начала. А потом...
От внезапной мысли он замер. Они... Почему всегда они? Почему он сам не может встретить Кира вот здесь, у парадной, и двинуть в зубы? Почему? Разве он не сможет? «Нет, — ответил себе Иван, — смогу. Наверно, смогу. Но что изменится? Все уже случилось. И все-таки он мой друг... Был моим другом. Я знаю Кира с детского сада. Мы немало пережили, учились, даже дрались вместе. Вместе с девчонками гуляли. Но если я стану драться, прилетят они...» «Он предал тебя, — сказал кто-то внутри, — и должен быть наказан!» — «Не смертью же?» — «А как? Разве другое наказание его исправит?» — «Вряд ли. Если только кастрировать». — «Хорошая мысль!»
Иван встряхнул головой, прогоняя морок. Он не может убить Кира. Не может ничего с ним сделать. Хотя бы потому, что это нечестно. Не он расправится с ним, а вороны. А что может он? Что есть он без них?
Иван растерялся. Посмотрел на воронов, сидевших на соседних деревьях, на стаю, готовую исполнить приказ, и понял. Понял, что он не только хозяин, но и часть их. А часть не бывает больше целого.
Между тем Кир вышел из Аниной парадной. Иван не стал его задерживать, всеми силами сдерживая готовившуюся ринуться вниз стаю. «Бумер» мигнул сигнализацией, Кир сел, завелся и уехал. Иван продолжал сидеть. Ему казалось: ничего вокруг нет, а дома и проходящие люди — лишь тени, иллюзии. А он сидит в центре выжженной земли, а вокруг все мертво на десятки километров. Он один. Он совсем один. Но где-то за мертвой землей есть мама, есть Димка, есть кузина Ленка. И, наверно, им не все равно, что он потерялся в пустошах...
Соседка Мария уехала на дачу, дядя Миша отправился в очередной дальнобой, и квартира была пустой и безмолвной. Приходя с работы, Иван слонялся по комнатам, не зная, куда приткнуться и с кем поговорить. Сейчас он бы поговорил хоть с Марией, лишь бы не оставаться в напряженно звенящей тишине, которую заглушал даже телевизор.
Дядя Миша явился внезапно и не один. Сидя на кухне, Иван заметил высокую женщину, которую сосед мигом провел в свою комнату. Это была не Мария, а значит... Впрочем, Ивану было плевать. У них свои дела, у него — свои.
Незнакомка исчезла рано утром, а Иван, встретившись на кухне с соседом, сказал, как ни в чем ни бывало:
— Здорово, дядя Миша.
— Здорово, морячок! Как жизнь молодая? — сосед был на удивление весел и бодр. Насвистывая, он ставил на плиту чайник.
— Нормально, — улыбнулся Иван. Он был рад поговорить. Дядя Миша прекрасный сосед, с ним легко и просто, Иван ловил себя на мысли, что не отказался бы от та-кого отца. Правда, визит незнакомки подпортил его рейтинг.
— Ты не обижайся на Марию, — сказал сосед, остановившись возле Ивана. — Она хорошая, только язык без костей. Болтает много.
— Да на что обижаться? — не понял Иван.
— Ну, она же рассказала твоей матери, что ты девчонок водишь и все такое. Все никак понять не может, что ты взрослый парень, в армии отслужил.
— Да ничего, — усмехнулся Иван.
— Мать тебе ничего не сказала? — удивился дядя Миша.
— Чтобы предохранялся.
Дядя Миша засмеялся.
— Ну, ладно, морячок! Тогда ладно. Помню, меня мать застукала за этим делом, а мне еще шестнадцати не было, так гнала шваброй, что еле убёг!
Они посмеялись. А потом Иван спросил:
— Дядя Миша, можете на вопрос ответить?
— Могу. Хоть на два!
— Вас девушка когда-нибудь бросала?
— Меня? Нет. Попробовала бы бросить! — дядя Миша перестал улыбаться. — А я вот бросал. А что? Проблемы?
— Проблемы, — признался Иван.
— Разберись по-мужски, — сказал дядя Миша. — Подойди к нему и покажи вот это, — он продемонстрировал Ивану внушительный кулак с татуировкой на фалангах: «Миша». — Так просто отдавать ничего нельзя, запомни! Ты же в армии был — чего тебя учить?
— Понимаете, силой здесь ничего не решить.
Дядя Миша немного подумал:
— Значит, забудь!
— Легко сказать...
— Понимаешь, Ваня, все забывается, хочешь или не хочешь. И любовь и злоба. Все забывается. Я знаю. Чтоб ты понимал в семейной жизни.

Кир имел наглость позвонить. Иван хотел бросить трубку, но сообразил: Кир ведь не знает того, что знает он. И будет названивать снова. Он настырный.
— Слушаю.
— Привет, Ванюха, как дела? — затараторил Кир, не давая Ивану ответить. — Слушай, поехали на пикник, ко мне на дачу! Отдохнем по-человечески, шашлыков пожарим, а то эти рестораны уже вот где! Бери Аню, я тоже кого-нибудь приглашу.
Иван хотел отказаться, но губы сказали:
— Ладно. Когда?
— В эту субботу. Ты не работаешь?
— Нет.
— А в воскресенье?
— Тоже нет.
— Зашибись! А то вдруг на ночь придется остаться. Тогда я за тобой заеду. Давай!
— Давай.
Слушая гудки, Иван медленно положил трубку на телефон. Так будет лучше. Надо разобраться сразу, и со всеми, на месте.