Моя любимая учительница, Автор: Usimov ВНЕКОНКУРС Опции

[Каркун]

Автор: Usimov


Моя любимая учительница



У меня есть тайна: я знаю, что случается с нами после смерти, после того, как наше сознание испаряется. Но прежде, чем поделиться с вами этой поистине инсайдерской вестью, должен предупредить, что каждому человеку положен свой удел, jedem das seine, как гласит надпись на вратах немецкого концлагеря…
Я проживаю свою жизнь вновь и вновь. Рождаюсь 13 апреля 1995, прямиком после Дня космонавтики, и первых два года провожу в общежитии на «Проспекте Мира», еще во всем зависимый от родителей. Память о прошлых перерождениях обычно приходит ко мне на третий год, когда мы всей семьей переезжаем в новую квартиру. За короткий срок из неразумного дитяти вылупляется «двухсотлетний» человек.
Я называю такую трансформацию «вечным возвращением». Первые годы моего детства самые трудные: я знаю так много, а могу так мало. Детская оболочка хранит душу древнего старика, и древний старик изнемогает от бессмысленности детских дел. Мне читают сказки про цыплят и утят, учат считать и писать, а я не единожды доктор наук и спецкор АН РФ…
К тому же теперь я слишком хорошо знаю, что бывает, когда начинаешь в трехлетнем возрасте цитировать Канта и Гегеля, проповедовать семье экологический императив или рассказывать детсадовским няням о морфологии спиральных галактик. В лучшем случае тебя нарекают гением и обрекают на особую роль семейного идола вкупе с чрезмерным пристальным вниманием ко всем твоим ужимкам и прыжкам. В худшем – отдают в лабораторию-психушку, как Кэвина Спейси в «Планете Ка-Пэкс». Так со мной случилось после второго рождения, когда я начал строить из себя Нострадамуса вперемежку с Блаватской. Какое мне, собственно, было дело до того, что 11 сентября 2001, в день «исламского летчика», рушится то, что должно разрушиться?
Гордиться знанием высшей математики или квантовой механики, скрываясь за невинным детским личиком ребенка, позорно. Именно поэтому я выработал несколько незыблемых правил, которых свято соблюдаю:
1) не показывать чрезмерных знаний в детском возрасте;
2) не заводить отношений с людьми из близкого круга общения;
3) ни к кому не привыкать, не выделяться и ни в кого не влюбляться.
Последние два правила появились не от хорошей жизни. Дело в том, что после каждого перерождения люди меня забывают. Тягостно выносить, когда женщина, с которой прожил десятки лет, в следующее перерождение ничего о тебе не знает и корчит удивленное лицо, услышав фамильярное «ты»; когда бывшие друзья проходят стороной. Люди для меня – как зависшие программы, серые, пустые, вечно повторяющие свои монологи…
Я не жалуюсь, в предсказуемости будущего есть своя прелесть. Я знаю все, что должно произойти дальше. Знаю своих будущих одноклассников, учителей математики, истории, химии. Знаю их способности и недостатки. Знаю, какие сексуальные утехи предпочитаю знакомые женщины…
Вот и сейчас я сижу в 411-ой аудитории школы № 24 среди других пятнадцатилетних оболтусов и жду, когда завуч «впервые» представит нам новую учительницу математики, пиковую даму, которой давно уже пора на покой…
Пиковую старуху каждый раз переводят к нам в школу. Чудес не бывает. Реальность меняется только тогда, когда я прикладываю к ней свои усилия. А в последнее время (пять-шесть кругов «вечного возвращения») мне просто лень что-либо менять. Я автоматически вписываюсь в старую обстановку и плыву по течению. Я почти превратился в «симулякр», копию самого себя…
Вторник, 3 сентября, новый учебный год, 12.30. Сейчас должна войти завуч и представить «математицу». Завуч, чопорная пожилая женщина, молча пройдет к учительскому столу, почему-то сердито оглядит когорту подростков и скажет: «Понимаете, дети, Алена Николаевна ушла в декретный отпуск, – аудитория возбужденно зашушукается, – поэтому вашим новым учителем математики будет…» старая трухлявая карга.
– Понимаете, дети, Алена Николаевна ушла в декретный отпуск, – хи-хи-хи с задних парт, – поэтому вашим новым учителем математики будет…
Рост 165 сантиметров, вес 45 килограммов, возраст – 24 года. Длинные волосы цвета кофе с молоком. Хитрое выражение лица. Легкое платье в сочных летних цветах с широким поясом и молнией на спинке…
– Это Екатерина Александровна… 10-Б, прошу, позаботьтесь о ней!
Что-то поменялось. Вместо старухи в класс грациозно впорхнула молодая женщина, и по всей небольшой комнате пролетел возглас восхищения. А меня одолел ступор. Как такое возможно? Ее не должно было здесь быть. Я помнил как облупленных всех учителей, встречавшихся мне в школе. Да что там! Всех профессоров в большинстве университетах страны. Неужели перестал действовать закон вечного возвращения: все повторяется вновь и вновь и без изменений? Нет! Этого не может быть! Скорее я поверю, что гравитация Земли исчезла, и реки с океанами из-за центробежной силы стремительно унеслись в космическую пустоту…
Катя соединила перед собой ладони и по-индийски поклонилась, улыбнувшись, как Брюс Уиллис, правым краешком губ…
– Я рада видеть всех вас здесь сегодня. Надеюсь, мы хорошенько потрудимся в новом учебном году, и вы научитесь вычислять интеграл Римана…
Она говорила, а я все не спускал с нее глаз. Как реальность, к которой я привык, могла так поменяться? Появление незапланированной учительницы встревожило меня не на шутку. Я так взволновался, что на перекличке даже прозевал свою фамилию…
– Сикорский!
Меня затормошил сосед, мясистый Володя Бондарев, «тебя вызывают, чувак». Я медленно поднялся, не сводя глаз с новой учительницы.
– Ты Андрей?
Ох, эти кофейно-молочные длиннющие волосы и зеленые глаза!
– У тебя афазия?
Я взял себя в руки.
– Нет, фрустрация! Простите, но ваши волосы, вы их чем-то запачкали?
Лучший способ привлечь внимание слабого пола – поддеть внешность. В классе захихикали, но молодая женщина осталась невозмутима.
– Он местный клоун? – она устремила взгляд к народу.
– Простите, барышня, у меня и в мыслях не было задеть ваши чувства. Просто…
– Садись, Сикорский.
– Но…
– Я сказала сидеть!
Боевая мне попалась особа…
Внезапно я уличил себя в том, что грубо нарушаю свой собственный «Третий закон Ньютона»: не привыкать, не выделяться, не любить. Я нахмурился и бухнулся обратно за парту, опустив взгляд в испещренный кругами узор линолеума. Урок продолжался дальше без меня: я впал в прострацию, анализируя свои чувства. Что-то странное творилось в моей душе.
Ох уж эти подростковые гормоны! Будь вам хоть сотни тысяч лет, в юном теле вы не можете не думать о хорошеньких девушках. Меня давно не возбуждали глупенькие изученные вдоль и поперек одноклассницы и ровесницы, но эта двадцатичетырехлетняя незнакомка в мгновение ока разбудила мои потаенные фантазии…
После урока я подождал, пока все выйдут из класса, и подошел к Кате.
– Простите, госпожа. Я вел себя недостойно. Я хочу искупить свою вину и показать вам школу.
Ни один мускул не дрогнул на ее лице.
– Думаю, я прекрасно справлюсь и сама. Ступай себе с Богом, малыш.
По моей шкале она тянула на четыре с половиной балла из пяти. Хорошенькая, но и не красавица из грез. Слишком острые черты лица, слишком нахальная натура…
Для меня нет иной возможности восстановить утраченные после перерождения мышечные рефлексы, кроме как жить по расписанию. Хотя память о былом возвращается, накопленные за прошлые жизни механические навыки, игра на рояле, гитаре, трубе, приемы и движения футболиста, самбиста и даже мастерство красноречия, теряются. После каждого перерождения мне приходится все это, как и многое другое, возобновлять ежедневными тренировками. Контроль времени – жестокая необходимость моей жизни, в ней выдается мало возможностей для развлечений, ухаживаний за девушками из разряда «четыре с половиной».
С шестилетнего возраста я встаю в шесть часов утра, делаю легкую зарядку и в течение часа пролистываю сотню-другую страниц журнальных статей (специализированные журналы вроде «Topological Application» или «Scientist», etc…).
Уроки мне бесполезны, поэтому я на них редкий гость. Свое школьное время я провожу в тренажерном и актовом залах. Счастливое обстоятельство моей бесконечно повторяющейся жизни – громадный черный амебообразный рояль, чудесным образом оказавшийся в нашей школе. Именно на нем я восстанавливаю форму лауреата Международного конкурса Чайковского. Признаться честно, выиграть этот престижный московский конкурс мне так и не удалось, последний раз урод Тифонов обставил меня всего на одну десятую балла. Зато я утянул у корейца из-под носа вторую премию…
Как же я божественно сыграл «Первый» концерт Петра Ильича, входивший в обязательную программу 2011 года! Грустно вспоминать. Сейчас, после стольких лет, мне уже скучно к чему-нибудь настырно стремиться. Я играю мало, для удовольствия. Этюды Черни, Шопена и органные фуги Баха в переложении для фортепьяно Листа лишь помогают поддерживать мне сносную форму, достойную моих прошлых свершений. Но все это несерьезно. Музыканту следует трудиться, как детям в английских работных домах, по четырнадцать часов ежедневно, и только тогда можно рассчитывать на успех…
После того, как меня отшила Екатерина Александровна, я спустился на первый этаж, в актовый зал, и принялся наяривать на рояле первый этюд Шопена. Легкая для исполнения вещь, если у тебя длинные пальцы, но очень яркая, завораживающая своей энергетикой. Длится она всего пару минут, и я обычно повторяю ее раз пять или шесть. Больше мне не съесть. Эх! Если бы навыки игры не терялись при перерождении, я обязательно стал бы величайшим исполнителем на земле. Лучше Листа, Клиберна или нашего родного советского Рихтера. И по технике исполнения, и по стилю, и по чувству тембра и ритма. Рано или поздно…
Мне в голову пришло, что я, пожалуй, оказался бы слишком хорош для этого мира.
«Бесконечны пути совершенства»…
Я улыбнулся, завертелся на круглом фортепианном стульчике и тут же заметил у входа в актовый зал ту самую учительницу математики, что обозвала меня малышом. Я окончательно оборвал первый этюд на модуляции в фа-диез минор и, собравшись с мыслями, заиграл до-минорный ноктюрн Шопена. Сначала лиричный, потом пафосный и чувственный, этот ноктюрн способен приворожить слушателя. Когда вы играете его с задумчиво-печальным выражением лица, кажется, что нет человека более глубокого и проникновенного, чем вы…
В паре мест пальцы слетели с нужных синкоп, и я чуть слышно чертыхнулся. Оставаться на уровне произведений Шопена, играя лишь для удовольствия, не так-то легко. Но где раздобыть лишнее время? Через полчаса я, как Демосфен, буду совершенствовать свои навыки оратора, стоя у бездонного обрыва пред ликом бушующей плотины на «Маяковской», а еще через час пойду в спортзал, дабы прокачать любимую мышцу Анри Шварценеггера – икроножную. Человеку, завоевавшему в прошлой жизни титул чемпиона России по бодибилдингу (большего не позволил злополучный гиперактивный ген MSTN), сложно избавиться от старой привычки качать железо пока горячо…
Я не горжусь тем, что за множество циклов перерождения выработал идеальный образ жизни. Каждый из вас сумел бы сделать это. Время – лучший учитель. Именно поэтому меня нельзя превзойти ни в одной из сфер человеческой деятельности, ибо, перефразируя Людовика XIV, Вечность – это я…
– Ты слишком манерно исполняешь до-минорный ноктюрн. К тому же тебе не хватает техники, чтобы соединить шестнадцатые и триоли. Какой профан тебя учил?
Не этого я ожидал от обычной молоденькой школьной учительницы. Сколько насмешки и сарказма! Мой нарциссизм завял и умер от стыда. «Профан»! Этот профан – сам Сергей Сидоренко из Санкт-Петербругской «Гнесинки». Его ученики регулярно оказываются лауреатами международных конкурсов. Сей птичке стоило бы последить за своим языком…
– Кажется, я вам понравился, раз вы постарались меня так беспардонно обидеть, – я обнажил ряд своих ровных белоснежных зубов и отбросил назад свои волосы.
– Ничуть, – Катя подошла к краю сцены, пристально поглядела на меня, как будто желая что-то спросить, но вместо этого грациозно развернулась и покинула актовый зал. А я еще минуть пять обездвиженный просидел рядом с роялем, пытаясь освободить сознание от образа ее зеленых глаз…
В среду и четверг мне не довелось увидеть учительницу математической словесности, и в пятницу я решил напомнить ей о своем существовании, нанеся мощный удар по самому уязвимому месту любого человека – воображению. С этой целью я прихватил цифровую камеру…
В одном прочитанном мной вполне средненьком романе Маркова я зацепил неплохой прием соблазнения учителей. Мимоходом отмечу, что Марков пишет второсортную беллетристику, не стоящую и минуты вашего внимания. Но я давно уже поглотил все ценное в мировой литературе, и теперь довольствовался объедками со стола времени. Чтобы понять, в какой ситуации я оказался, вспомните круги ада Данте: представьте, как от великих шедевров Достоевского, Камю, Сервантеса, Байрона вы постепенно переходите к зыбким мирам Пелевина, Горького, Мураками или Маркеса, а потом и вовсе оказываетесь в логове какого-нибудь Сорокина или Улицкой. Так что Аркадий Марков – еще не самый худший вариант. В конце пути, на девятом круге, меня все равно ждет библиотека Борхеса: роман, составленный из случайного набора символов…
Когда Екатерина Александровна завела скучную повесть о логарифмах, я достал фотоаппарат и начал снимать. Прием прост: весь урок молодая учительница будет теряться в догадках, снимаю ли я ее на фоне зеленой доски, или просто запечатлеваю записанные на доске каллиграфичным почерком формулы «log2*ln10=ln2…». В этом и состоял хитрый метод соблазнения. Царица интрига. Женщина полнится уверенностью, что снимают именно ее…
– Сикорский, что это ты там делаешь?
– Простите, вы разве не знаете, что теперь модно записывать уроки на камеру?
– Нет, не знаю. Иди-ка к доске.
Парадный выход не входил в мои планы, но я не растерялся. Не тот возраст. В мгновение ока я оказался в своем черном шелковом костюме вблизи учительского стола, поправил волосы и пристально посмотрел на Катю.
– Екатерина Александровна, можно вас кое о чем попросить?
– Да?
– Станьте, пожалуйста, на сегодня моей… Сфинкс.
(Не забываем, что Сфинкс – существо женского рода, этакая кошечка с когтями, смущавшая бедных путников неразрешимыми загадками…)
По классу пронесся легкий смешок.
– Хочешь, чтобы я разорвала тебя в клочья?
– Вообще-то я думал кое о чем другом, но боюсь, что вы не в состоянии придумать задачу, которую бы я не решил.
– Ты что же, круглый… мудрец?
Екатерина вопросительно поглядела на класс, и тут же Юля, картонная зубрилка, сдала меня с потрохами:
– Никакой он не мудрец, – запиликала она, – у него средний балл четыре…
Первое правило «вечного возвращения» гласило: не показывать чрезмерных знаний. И на контрольных я специально выдумывал ошибки, чтобы меня ненароком не затаскали по олимпиадам (к слову, придумывать ошибки – веселое занятие). Впервые за долгое время я нарушил свое правило только потому, что должен был отомстить этой зазнавшейся чертовке за «малыша» и за критику моей манеры исполнения до-минорного ноктюрна…
– Екатерина Александровна, а давайте сыграем в игру: мы будем пытать друг друга математическими задачами, и тот, кто проиграет, сей же час покинет эту аудиторию. Дарую вам, как женщине, первое слово.
Катя не стала припираться, понадеявшись на свои знания и мой нежный возраст, и тут же поинтересовалась, как переходить из десятичной системы исчисления в двоичную. Сей трюизм меня позабавил.
– Разлагаем десятичное число по степеням двойки – и мы в дамках!
Она удивленно уставилась на меня, а класс притих, изумившись моим познаниям за первый курс мехмата. То ли еще будет!
– А теперь мой черед задавать вопрос! – Я решил убить ее чем-нибудь простым и одновременно элегантным. – Екатерина Александровна, назовите базис пространства непрерывных функций на единичном отрезке!
Мне прекрасно известно, что в педагогических университетах не проходят функциональный анализ, а если и проходят, то мимо. Сам там однажды преподавал…
И все же она ответила.
– Таких базисов бесконечное множество. Синусы и косинусы, полиномы… – лицо учительницы помрачнело. – Откуда ты знаешь об этом?
– Почитываю, знаете ли, на досуге математическую литературу… Ваш черед задавать вопрос.
Катя вошла в кураж и кинулась на меня с задачей из теории вероятности, которую я, впрочем, решил за пару минут с помощью элементарных формул Байеса. Это уже третий курс универа.
Похоже, учительница перестала понимать, что происходит. С лица женщины спала хитрая ухмылка, и я обрушил на нее свое второе и последнее вопрошание.
– Скажите, Екатерина Александровна, каково соотношение между римановой связностью и тензором кривизны?
Вопрос из спецкурса по дифференциальной геометрии, читается единицам. Нет ни единого шанса, что она ответит.
– А ты сам-то знаешь?
Екатерине Александровне вернулось самообладание, покинувшее ее после моих формул Байеса. Она убедила себя, что я просто заучил мудреные слова. Все сложилось как нельзя более удачно.
Я медленно подошел к доске, дирижерским жестом поднял с железной подставки мел и в течение минуты галопом выписал аккуратный ряд тензорных равенств, расставив все свертки и индексы по своим местам…
– Здесь перевернутая пирамидка означает аффинную связность, а для повторяющихся индексов использовано правило суммирования Эйнштейна…
Потом я на пальцах показал, как из хитрых египетских формул появляются уравнения Общей Теории Относительности, а из них в мироздании «зажигаются» миллиарды черных дыр…
Восторг. Овации. Занавес…
Неожиданно вместо понятного удивления или восхищения я заметил в зеленых очах Кати нотки страха. Ничего не сказав, она с опаской обошла меня стороной, будто за время своей короткой лекции я превратился в прокаженного, и выбежала из класса, позабыв на столе сумочку.
Она меня испугалась!
Я почесал затылок. Ее реакция порядком меня позабавила. Хотя на ее глазах ребенок и превратился во льва, я все еще оставался элегантным милым юношей (а не верблюдом товарища Ницше). И все равно дело было сделано: я завоевал ее страх, а из страха, как из глины, рождаются все остальные чувства. Опытный горшечник вам подтвердит…
Я не торопился догонять Катюшу, оставляя ей время для бурных фантазий о странном всезнайке. Я поднял со стола ее сумку и неспешно под свет прожекторов удивленных глаз покинул аудиторию. На лестнице я немного ускорился и догнал беглянку на улице.
– Екатерина Александровна, вы забыли…!
Я остановился в дверях, так и не закончив последней фразы. Что-то случилось. Рядом с учительницей стоял мужчина лет сорока. «Черный человек»: его фигуру закрывал длинный темный плащ, почти касающийся тротуарной плитки, а на голове примостилась старомодная «есенинская» шляпа. Учительница, помешкав секунду или две, рванулась с места и скрылась за углом школы, а костюм со шляпой двинулись вслед за ней.
Я побежал в противоположном направлении. Там, за школой, меня ждал мой верный тысячекубовый итальянский друг – серенький Borsalino. Ключ зажигания повернулся, я взнуздал свою железяку, обогнул школу и увидел Екатерину Александровну и ее преследователя на футбольном поле. Женщина убегала, а черный человек закидывал ее угрозами…
– Кем бы ты не становилась, в какой стране не пряталась, сколько бы раз не рождалась, я всегда тебя разыщу!
Так кричал черный человек…
Море печали перетекло через мое сердце, я прожил сонм бессонных ночей, сознавая свою уникальность и свое одиночество. Но вот теперь я услышал фразу «сколько бы ты раз не рождалась», и сразу преисполнился невиданной доселе надеждой. Неужели на этом свете есть кто-то, кто вспомнит обо мне после очередного великого возвращения?
Я набрал скорость и, опередив черного человека, остановился рядом с женщиной.
– Екатерина Александровна, быстрее садитесь!
Как только она обняла меня покрепче, мотоцикл зажужжал тысячей моторов, и я понесся прочь от школы, футбольного поля и черного человека, кричавшего нам вслед нецензурные проклятия…
Какое-то время мы молча неслись по кольцевой под освежающим осенним ветром.
Ветер, ветер, на все Божьем свете… Я бы хотел, чтобы этот пронизывающий ветер развеял мои сомнения…
– Куда ты меня везешь?
Я решил, что время разговоров на «вы» уже прошло.
– Я везу тебя домой…
Хотя я пятнадцатилетний школьник, мне подвластно будущее, и любая букмекерская контора для меня как открытый сейф. На моем счету в «Сбербанке» хранятся миллионные суммы, а в получасе езды от школы мою сановную персону ожидает шикарный двухэтажный особняк. Когда-то к нему не зарастала народная тропа, но в отличие от некрасовского парадного подъезда с очередью немытых неграмотных крестьян вблизи моего дома крутились преимущественно красивые молодые женщины. Face control & Dress code, так сказать…
Все это было давно и неправда. Я выдохся. В последние циклы «возвращения» волшебная девичья тропа заросла бурьяном. Лишь по инерции я каждый раз покупаю этот заброшенный старинный дом. Он дорог мне как память, которую я механически восстанавливаю, как и игру на фортепьяно или бодибилдинг. Когда-то я навел справки и выяснил, что до революции в доме жили богатые немцы, занимавшиеся сбытом английских товаров, в основном предметов роскоши для богачей. Я восстановил обстановку по записям архивов. Картины, что висели тут сто лет назад, радуют мой глаз и сейчас. Они – то, что я из себя представляю. Мое «я». Хоть я и не Дориан Грей…
Я оставил Borsalino перед гигантским белым парадным входом в дом и повел женщину внутрь…
– Я не понимаю. Ты учишься в десятом классе. Но у тебя есть мотоцикл, огромный дом, ты играешь Шопена и в совершенстве владеешь математикой…
Катя вытянулась передо мной в струну, с волнением ожидая ответа.
– Просто я вампир.
– Сикорский, хватит ерничать! – она улыбнулась.
– Ты запомнила мою фамилию. Значит, ты точно в меня втюрилась. Я знал, что Шопена не выдержит ни одна смертная…
Я заказал пиццу, и мы расположились в просторной гостиной, посреди которой воцарился торжественный белый рояль. Не такой потертый и расстроенный, как в школе, а хорошо темперированный, блестящий, словно январский снег…
Я поглядел на Катю, удерживая двумя пальцами ножку бокала с Chateaur Latur, французским вином из моего погреба.
– Рыбак рыбака видит издалека?
– Ты такой молодой, – Катя запнулась, – мне сложно поверить, что ты прожил не одну жизнь. Сколько раз ты перерождался?
– Зачем же спрашивать о возрасте? И ты не первый раз живешь на белом свете. Я понял это сразу, как только увидел тебя в классе. Ничего нового никогда не происходило. Я будто томился с деревянным колом в груди. Но ты появилась и разбудила меня ото сна.
Женщина кокетливо улыбнулась и отпила глоток.
– Тебе правда не нравятся мои волосы?
– Волосы? Хм…
«Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать…
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь…
– я начал читать сто тридцатый сонет Шекспира. –
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали».

– Мерзкий сонет, – Катя игриво ударила меня по плечу. – Вспомни лучше:
«Я лгу тебе, ты лжешь невольно мне,
И, кажется, довольны мы вполне!»
Я лучше всех, не правда ли?

Глаза ее призывно поглядели в мою сторону. Я подался к ней, наши губы сблизились, и только я успел прошептать «ты лучше всех», как они сошлись в долгом проникновенном поцелуе…
Наконец, я отстранился от нее.
– Давай-ка я тебе сыграю кое-что…
Я усадил ее в глубокое кресло рядом с роялем и, обнажив клавиши инструмента, заиграл чудный ми-бемольный ноктюрн Шопена. Выводя трели, я поглядывал на свою единственную зрительницу. Магическая сила музыки подействовала так, как я и ожидал: огромная комната моего особняка обрела новые измерения, кофейно-молочные волосы Кати будто наэлектризовались, и она стала как-то по-особенному мила.
– Сколько раз ты перерождалась?
– Сейчас пятый раз.
Я улыбнулся.
– Ты еще очень молода. Я уже и не помню, что делал в свое пятое перерождение. Кажется, просто кутил…
– Признаться, в первой своей жизни я работала на фабрике по производству печенья, сортировала и упаковывала. Была простушкой. Ты бы видел меня в мои сорок пять: я весила 100 килограмм.
– Сколько? Ах! Вот так боров!
Я захохотал и обнял ее. Наши тела соприкоснулись.
– Когда я умерла и родилась вновь, я построила свою торговую империю, но это не принесло мне удовлетворения, и в 33 года я поступила на философский факультет НГУ.
– В одну из жизней я вообще начал учиться только в пятьдесят лет. В нашем положении возраст не имеет никакого значения… НГУ? Помню… Там неплохой профессорский состав. Карпович и… Гуревич немного разбираются в постмодернизме, а Наумович гуру в философии сознания. Написал целый фолиант «Язык и мир»… – по моему лицу пошла рябь улыбки. – Точнее, напишет через год.
Увидев застывшее в ее глазах недоумение, я поспешил пояснить.
– Не удивляйся, я работал в НГУ профессором…
– Правда? – Катя высвободилась из моих объятий и поглядела на меня. – Не могу поверить, сколько же ты раз перерождался?
– Давай не будем о возрасте. Скажем так, много…
– Ладно, – она снова прильнула ко мне. – А знаешь, я училась у Карповича.
– Он, наверно, основательно напичкал тебя Деррида и Делезом!
– Да, да! – засмеялась Катя. – Он заставил меня на третьем курсе прочитать «Логику смысла», представляешь? Знал бы он, что я сорок лет упаковывала печенье, а потом еще десять торговала косметикой…
– И что весила сотню кило, – добавил я, и мы опять засмеялись. – Не волнуйся, со мной ты вечно будешь молодой – я затаскаю тебя по спортзалам и клубам…
Я взял клубнику со старинного фарфорового блюда и, опустив в сметану, протянул Кате. Она стремительно заглотнула большую красную ягоду, словно рыба наживку…
– М-м-м, вкуснотища!
Я обнял ее.
– Итак, ты изучала философию… А знаешь, раньше мне нравился Деррида. Его учение о «деконструкции» имманентно моему духу. Достаточно подольше пожить на свете, чтобы понять истинность «деконструкции». «Время – это истинный дар несуществования», так он писал. Что бы мы не сделали, каждый раз все наши усилия пропадают даром, мир перезагружается, смысл диссеминируется. Наша жизнь словно палимпсест: мы пишем ее истиранием Бытия…
Оно ответила не сразу…
– Что же заставило тебя разочароваться в Деррида?
– Встреча с тобой. Ты – моя трансгрессия из мира иллюзий в мир подлинного Бытия. Вместе мы сможем наполнить наше существование смыслом…
– Ах ты подлый телеоцентрист! – она засмеялась, и я в ответ опять продекларировал Шекспира:
– «А если я не прав и лжет мой стих,
То нет любви – и нет стихов моих!»
Не находишь, что Шекспир первым изобрел деконструкцию?
Катя скорчила милую гримасу.
– Первым деконструкцию изобрел Сократ…
Нежданно-негаданно нашу интимную философскую беседу разорвал предательский грохот рояля, а следом за грохотом раздался громкий мужской тенор.
– Что это вы тут делаете, голубки-лубки-губки-булки?
Черный человек. Пока мы с Катей ворковали, он незаметно подобрался к роялю и энергично забил по клавише до контроктавы. Такое впечатление, что он решил исполнить неведомый фантасмагорический оперный речитатив…
– Чудесно, чудесно. Ты бросила меня, чтобы играть в обнимашки с малолеткой! В этой стране все еще есть законы, запрещающие совращение несовершеннолетних? Помнишь фильм с Девидом…
Какое-то время незваный гость вспоминал фамилию.
– С Девидом Духовны? Как он назывался… «Калифорникэйшен»?
Катя разъярилась.
– Хватит меня преследовать, чокнутый мерзавец!
В ответ черный человек лишь осклабился и начал пританцовывать, нелепо поднимая свой плащ:
– «Я маленькая обезьянка,
Разумное существо,
Давай убежим на волю,
Не возьмем с собой никого!»

– Что это за псих? – я перевел взгляд с плаща на Катю.
– Как он меня достал! – вместо ответа она сорвалась с места, подлетела к черному человеку и потащила его к выходу. – Послушай, Наполеон, мы сейчас пойдем с тобой в караоке!
– Правда, ты пойдешь с Наполеоном в караоке? Ты же знаешь, как Наполеон любит караоке! Наполеон счастлив, Наполеон счастлив…
Сорокалетний детина вдруг заревел и затрясся, как пружина, а его голос изменился и загнусавил, подражая старым сифилитикам. Катя продолжила успокаивать своего компаньона, тихонько потрясывая его за полы плаща, а он все повторял о своем счастье-несчастье…
– Да, да, я не брошу тебя, – уговаривала верзилу Катя, – подожди снаружи, я сейчас выйду…
Женщина вытолкнула мнимого полководца на улицу и закрыла за ним дверь. Она устало уселась на кресло, одиноко стоящее в прихожей, и посмотрела на меня.
– Прости, это моя проблема. Не хотелось бы обременять тебя…
Я терялся в догадках.
– Повторю вопрос: что это за псих?
– К сожалению, он не только псих, но еще и бессмертный. Волочится за мной вот уже третью мою жизнь. Будто я – Полина Виардо, а он – Тургенев…
– Что же ты ведешь себя, как стерва Виардо, и не отошьешь его?
– Когда речь идет о бессмертных психах, довольно сложно от них отвязаться, знаешь ли. Я превратилась в его навязчивую идею. Прости, мне надо уйти…
Она поднялась с кресла и виновато улыбнулась.
– Отведу его в проклятое караоке… Кстати, в прошлых жизнях он бывал оперным певцом, и «Очи черные» поет не хуже Хворостовского…
– Странно. Что-то я не припоминаю его лицо на подмостках оперного театра…
– Это было очень-очень давно. Последний десяток жизней он провел в психушке. Судя по его рассказам, он просто устал жить. Ох, я сама скоро сойду с ума, если все так и будет продолжаться!
Бросив последнюю фразу, она покинула дом, а я остался стоять один возле деревянной вешалки…
Мысли о перспективах моего бессмертия не раз посещали меня. Люди, существующие в обычном линейном «марксо-дарвиновском» времени, с его сменой поколений, эпох и экономических формаций, с его историей и эволюцией, обречены погибнуть. Будь люди даже бессмертными, как древнегреческие боги, необратимые изменения материи уничтожат среду их обитания, а вместе с ней и их самих. Даже бессмертным существам не скрыться от испепеляющего взрыва нашего Солнца или от вселенского катаклизма при столкновении галактик. Это вполне очевидно. Пусть и через пять миллиардов лет, человечество со всеми его богами обречено на исчезновение…
Но что будет со мной, существом, живущим в бесконечно сменяющихся однообразных циклах времени? Никакой эволюции, никакой истории мне не светит. Мое бессмертие подлинное, оно пугающе бесконечно. Неужели безумие – неизбежный итог всех моих усилий? Беспечная молодая женщина и черный человек, утративший разум от чрезмерно затянувшейся жизни, напомнили мне об этом, обнажив мой самый глубоко упрятанный бессознательный страх: в бесконечном цикле перерождений потерять разум…
Теперь, наконец, все эти страхи и сомнения останутся в прошлом: обречен ли я на безумие, или нет, мне расскажет черный человек. Я выскочил из дома и стремительно прорвался через кусты боярышника, заполонившего двор моего особняка, к прогалине в каменном заборе. Вынырнув из-под прорехи в старинной кладке, я как призрак вырос перед Катей и Наполеоном.
– Катя!
Она остановилась.
– Когда ты вернешься?
Катя улыбнулась, вообразив, что это из-за нее я полез под забор.
– Не знаю, – Наполеон отвернулся, и она шепотом добавила, – не волнуйся, я избавлюсь от него и приду к тебе вечерком, жди…
– Нет, не надо его оставлять. Приходи с ним.
– Зачем?
– Небольшой сеанс психоанализа. Приводи его обязательно…
Катя удивилась, но не стала спорить и, взяв за руку Наполеона, пошла к автобусной остановке. Какое-то время я наблюдал за компульсией, сотрясающей тело черного человека, но вскоре парочка исчезла за поворотом моего серого забора…
Весь вечер я впервые за долгое время волновался, с замиранием сердца ожидая Катю и ее безумного знакомого. Комната для сеанса была уже готова. Скорее, не комната, а чулан с кушеткой. И кресло для психоаналитика позади нее. Многие практикующие психотерапевты предпочитают прямой контакт с клиентами, но я придерживаюсь старого фрейдовского подхода, когда врач находится позади пациента, и пациент не видит врача. Это необходимо, чтобы не возникал эффект трансфера – ненужная связь между больным и психиатром…
Раздался звонок. На пороге рядом с Катей подпрыгивал черный человек.
– Я привела его, как ты и просил, – на ее лице было написано недовольство и разочарование.
– Да, да, проходите.
Я без особых церемоний отправил Катю в свой кабинет, оставив в ее распоряжении компьютер с интернетом, телевизор и сонм различных видеозаписей на DVD, а сам поспешил к главному виновнику торжества. Наполеон все еще был в прихожей и никак не мог снять с ноги кроссовок.
– А где Катя? – так он откликнулся на мое появление.
– Катя отдыхает. А мы с тобой сейчас поиграем в одну интересную игру.
– Игра? Я люблю игры.
Я взял его за руку и повел, трясущегося от нетерпения, в комнату, приготовленную для психоаналитического сеанса. Положил на кушетку и попросил лежать смирно.
– Будешь слушать мои вопросы и отвечать?
– Да, нет, да, нет, да…
Не оставалось никаких сомнений, что черный человек страдает ярко выраженной диссоциацией личности, точнее, диссоциативной фугой – разновидностью выборочной амнезии. Во время сеанса я хотел выяснить, что стало причиной его синдрома: социальные и генетические патологии первой жизни, или же бесконечная череда вечных возвращений, из-за которой и меня когда-нибудь ждет безумие…
– Хорошо. Сосредоточься на звуке моего голоса. Сколько перерождений ты пережил?
– Перерождений-хождений, не понимаю… – Наполеон заворочался на кушетке и чуть не слетел вниз на пол.
– Тише, тише. Сколько раз ты рождался?
– Не помню, не знаю точно…
– А как ты сам думаешь, примерно?
– Много. Тысячи раз, сотни тысяч раз…
Вряд ли обычный человек с его недолговечной судьбой может представить, что значит прожить на свете тысячи лет. Даже наша цивилизация – младенец по сравнению с тем несчастным, что лежал передо мной. Черный человек прожил сто тысяч лет! Способен ли он вспомнить свою первую жизнь? Ведь именно в ней содержится ответ на главный вопрос: ведет ли череда перерождений к безумию? Первая жизнь оставляет в нашей памяти сильный след, но я засомневался, что этот след все еще не выветрился за тысячи и тысячи вечных возвращений…
– Ты помнишь, как родился первый раз?
– Кажется, да…
Я вытер со лба пот и продолжил, стараясь не нарушать установившееся психическое равновесие пациента…
– Что с тобой было, когда ты родился в первый раз?
– Я… я не помню.
– Вспомни. Это чрезвычайно важно.
– Кажется, я учился в школе. Помню, как меня принимали в пионеры…
– Хорошо. Вспомни, пожалуйста, что было дальше…
Черный человек заворочался.
– Не хочу!
– Если постараешься, я отведу тебя в караоке…
– Я работал в банке. У меня была семья. Но потом меня посадили в психушку и сказали, что я болен! Но я был здоров! Я здоров!
Он заорал во все горло и вскочил с кушетки…
– Молодец. С меня караоке…
Я расслабился и улыбнулся. Слава богу! Его первая жизнь прошла в больничных палатах. Болезнь черного человека оказалась только его проблемой, и мне не грозило провести оставшуюся часть вечности за решетками психбольницы…
– Посиди тут. Я скоро вернусь…
Бедный больной урод! И почему именно тебе было суждено обрести бессмертие?
Я поднялся наверх. Катя смотрела «Вишневый сад» в современной постановке: три полуголых человека судорожно катались по сцене, а еще четверо, словно зомби в голливудских фильмах, бродили из угла в угол, оглашая театральный зал нечленораздельными воплями «рубить или не рубить – вот в чем вопрос!»…
– Как дела?…
Молодая женщина улыбнулась, подалась ко мне навстречу, и я прижал ее к себе…
– У нас впереди вечность, и я надеюсь, что мы проведем ее вместе, – на секунду я отстранил Катю, и наши взгляды встретились, – на нашем пути возникнет множество преград, которые мы должны преодолеть. Любовь – тяжкий труд…
– Нет. Любовь – это праздник, который всегда с тобой…
Котлас
6 сентября 2010 г.
234 перерождение

[Крутой чел]

Да, поначалу текст затянул. Я даже простил откровенные ляпы про центробежную силу вопреки полю силы тяжести.

Я не увидел там ляпов. Взгляните сами:

Скорее я поверю, что гравитация Земли исчезла, и реки с океанами из-за центробежной силы стремительно унеслись в космическую пустоту…

Гравитация и сила тяжести - синонимы. Учите матчасть.

Сколько лет составляет обычная жизнь героя? Нет указаний. Это важно, так как даже при множестве попыток жизнь должна быть очень длинна, чтобы испытать многое. Например, знать всех профессоров во всех университетах. Он каждый раз поступает в разные университеты?
Когда герой восстанавливает навыки? Ведь сказано же - требуются тренировки. Следовательно, жизнь должна быть долгая.
Жаль, об этом не сказано.

Об этом сказано очень много. Например, в самом конце :

Котлас
6 сентября 2010 г.
234 перерождение

[bbg]

Об этом сказано очень много. Например, в самом конце :

Об этом не сказано ни слова. 234-е перерождение. Ну и что? А какова длительность каждой жизни?

[Usimov]

Об этом не сказано ни слова. 234-е перерождение. Ну и что? А какова длительность каждой жизни?

Странный вопрос.
Среднестатистический возраст мужчин в нашей стране - примерно 60 лет.
Точнее поинтересуйтесь в гугле.
Женщины живут дольше - 74 года.)))