Букинист, автор Антон Кокин (narodprotiv) Опции

[Каркун]

Автор: Антон Кокин (narodprotiv)


Букинист



Я познакомился с Букинистом случайно. На листочке, выпавшем из полуразвалившегося сборника советской фантастики, был указан номер телефона, а ниже шел текст сообщения:
"Книги с автографами. Звонить строго с 10—го по 16—е апреля после 18 часов".
Тетрадка, из которой был вырван лист с запиской, была довольно старой, на это указывали желтоватая рыхлая бумага и поля, начертанные простым карандашом - раньше школьники вручную расчерчивали поля в тетрадках: карандашом и по линейке. На обратной стороне листка сохранились перечеркнутые красными чернилами уравнения, расплывшиеся то ли от воды, то ли от слез нерадивого ученика.
Мне стало любопытно и 13 апреля я позвонил. После третьего гудка трубку сняли — ответил мужчина с неприятной развязной хрипотцой в голосе.
Я представился и сообщил, что коллекционирую русскую дореволюционную и советскую фантастику: книги, альбомы, журналы с фантастическими произведениями. И добавил, что особый интерес для меня представляют книги с автографами.
Мой собеседник оживился и предложил встретиться утром следующего дня на кольцевой станции метро "Киевская" у торцевой стены, пообещав, что захватит с собой роман "Аэлита" Алексея Толстого с дарственной надписью автора.
Я согласился не раздумывая.

Стена была перегорожена ограничительной красно—белой лентой, так что встать под панно с Лениным и держаться подальше от суетливых пассажиров не удалось. Да и само ожидание в метро утром будничного дня, не зная, как выглядит человек и во что он одет — сущее безумие. Приходится всматриваться в каждое лицо, надеясь по взгляду, по движениям человека узнать своего визави. А в это время толпы людей со злыми невыспавшимися физиономиями пробегают мимо, рвутся к поездам, стремясь занять свободные места в переполненных вагонах. Ну, а если не повезет, встать где-нибудь подальше от дверей и закрепиться, обороняя свое крохотное личное пространство от других пассажиров.
Я не успел об этом толком поразмышлять, как передо мной возник высокий сутуловатый мужчина и, глядя на меня сверху вниз, крикнул почти в лицо:
— Вы — Сергей?
Я кивнул.
Он достал из потертого пакета небольшой блок, завернутый в газету, распеленал его и протянул мне книгу.
В первый момент я опешил. Я ожидал увидеть растрепанный, потасканный читателями бумажный хлам, а вместо этого передо мной оказалось новенькое издание 1937 года в твердом переплете. Я даже уловил запах свежей типографской краски. Крепкий шитый блок, чистая матерчатая обложка коричневого цвета. Я открыл книгу и на форзаце обнаружил надпись, сделанную небрежным размашистым почерком:
"Моему далекому почитателю с любовью и пожеланием всяческих успехов. Ал.Толстой".
Автограф был четким, словно его оставили сегодня или только вчера.
— Это, что — новодел?
Мужчина улыбнулся, как мне показалось снисходительно, и на его худом лице, там, где должны быть ямочки на щеках, прорезались две глубокие морщины.
— Ну, что вы, молодой человек! Просто издание очень хорошо сохранилось, его никто долгое время не брал в руки, как вы можете видеть.
— Но это же невозможно! Ведь прошло более семидесяти лет…
— Друг мой, время - непостижимая штука.
После этой глубокомысленной фразы мы замолчали: я вновь уставился в книгу, перелистывал страницы, читал выходные данные, а мужчина все так же стоял совсем близко ко мне, словно боялся, что я дам дёру.
Я колебался, все свидетельствовало о том, что передо мной подделка. Допустим, что год издания — 1937, издательство — "ДЕТИЗДАТ ЦК ВЛКСМ", а почерк очень похож на толстовский, насколько я мог судить по ранее виденным рукописям и редким автографам писателя. Но состояние книги — идеальное и это меня смущало. Даже находясь в библиотечных запасниках книге вряд ли бы удалось так хорошо сохраниться: пыль, вездесущие микробы, переставления с полки на полку — все это так или иначе оставило бы свой след на обложке, на корешке, на страницах.
Я спросил:
— И сколько вы хотите за неё?
— Десять тысяч. Рублей, разумеется.
"Дороговато", — подумал я.
— Так что, молодой человек? Будете брать?
— Где вы ее взяли?
Улыбка сошла с его лица и он сжал и без того тонкие губы. Ответа не последовало.
После минутной паузы размышлений на тему: попаду ли я на деньги, если книга окажется подделкой, я рискнул. А вдруг, это настоящее издание? Вдруг, оно действительно так хорошо сохранилось, отлеживаясь где-то в богом забытом закоулке архива, куда никто не заглядывал много лет? Все возможно в этой жизни. Еще я подумал, что отдам книгу на экспертизу. О чем и сообщил продавцу, надеясь увидеть на его усыхающем лице что-то, что изменило бы мое решение о покупке. Он улыбнулся, но снова не произнес ни слова, лишь прижал ладонь к своей груди и покачал головой, словно говоря — "делай, что хочешь".
На прощанье я спросил его — скорее, чтобы не спугнуть мошенника, если он таковым окажется — есть ли еще книги с автографами русских фантастов. Его ответ снова озадачил меня:
— Скажите, чей автограф вам нужен и я постараюсь достать вам его.
Я застыл с открытым ртом, не зная, что сказать. Чудеса или я настолько лопух, что этот мужик решил развести меня повторно.
— Э-э-э… Что, назвать любого автора и вы сможете…
— Постараюсь, — перебил он меня. — Но, через год.
Я вспомнил о странной записке и завалил мужчину вопросами, мучившими меня всю неделю:
— Почему вы в той записке указали такой короткий промежуток времени? Вы живете не в Москве? И почему сможете принести книги с автографами только через год? Где вы работаете?
Снова эта противная снисходительная улыбка:
— Так вы назовёте нужного вам автора или будете задавать вопросы, которые вас не касаются?
Меня вдруг разобрало такое любопытство, что я проигнорировал его грубость.
— Гоголь, — выпалил я первую пришедшую на ум фамилию.
Мужчина отступил на шаг и посмотрел на меня с некоторым изумлением. Я расценил это как маленькую победу над самоуверенным типом.
— Да, Гоголь. Николай Васильевич, - зачем-то уточнил я.
Он покачал головой — медленно, будто взвешивая свои возможности и сомневаясь, что это ему по силам.
— Слишком давно… давно он умер. Его уже не застать.
— В каком смысле "не застать"?
— А, забудьте. Я могу добыть вам автографы лишь тех людей, которые жили в прошлом веке, а Гоголь умер очень давно.
Я снова в ступоре. Его ответы не давали никакой информации, они лишь провоцировали меня на новые вопросы, но я уже чувствовал, что это бесполезно. Этот мужчина — загадка для меня или же он ведет какую-то хитрую, непонятную игру со мной.
Мы все же договорились встретиться на этой же станции ровно через год. Я попросил его принести мне одно из первых изданий романа «Человек-амфибия» Беляева.

Человек, продавший мне "Аэлиту", не соврал. Спустя полгода после нашей встречи эксперты подтвердили подлинность и книги, и автографа А.Н. Толстого. Отдел редких книг "Ленинки" даже предложил выкупить у меня это издание за вполне приличные деньги, но я отказался. Если они сейчас готовы раскошелиться на такую сумму, то что же будет через несколько лет? Нет, я пока не был готов расстаться с такой ценностью. И с нетерпением ждал весны, ждал новой встречи с загадочным Букинистом, как окрестил я того странного человека.

И вот настал день встречи. Я позвонил по известному мне телефону и вновь услышал хриплый голос Букиниста. Он выполнил мою просьбу — достал книгу Беляева с автографом, и просил за нее все те же десять тысяч рублей. Чудак, человек!
Когда мы встретились, я снова попытался разговорить Букиниста, узнать, откуда у него такие книги в идеальном состоянии, да еще и с автографами по заказу. Но, увы, ни на один из своих вопросов я так и не получил ответа. Букинист молчал, как немой продавец бульварного чтива в поездах дальнего следования. Мы попрощались, сухо кивнув друг другу и пожав руки.
Наверное, через какое-то время я бы забыл о нём, но пару дней спустя, устроившись в любимом кресле и рассматривая книгу Беляева, я увидел торчащий из-под корешка кончик бумаги. Не знаю, почему я не заметил его раньше. Я потянул за кончик и вытащил листок, сложенный в тугую гармошку. Листок оказался исписанным с обеих сторон мелким убористым почерком, каким обычно студенты пишут шпаргалки. Я придвинул торшер поближе, надел очки и стал читать.

«Дорогой Сергей! Разрешите мне вас так называть, хоть мы друг другу не очень-то понравились, верно? Ну, да это все лирика, не имеющая к моему рассказу никакого отношения. А мне есть, что рассказать вам, как бы фантастически это не звучало.
Десять лет назад мой сын неожиданно заболел. Он стал жаловался на давление в затылке и ознобы. Врачи не могли определить характер заболевания. Они проводили исследования, брали анализы и все без толку. Сыну было плохо. Сначала он перестал ходить на занятия в университет, потом отказался от чтения и просмотра телевизора, даже радио просил меня выключать, чтобы оно своей болтовней не утомляло его. Он все время лежал и с каждым днем ему становилось все хуже и хуже. Я же ничего не мог сделать для него, а врачи свернули свои исследования, обвинив сына в симуляции. Я и сам одно время склонялся к этой версии, но все же страдания сына были настолько реальными, что я перестал сомневаться в его непонятной болезни. Болезни ли?
С началом весны у сына проявились галлюцинации. В редкие периоды, когда его отпускало, он рассказывал мне, что слышит какие-то звуки и чувствует вибрации воздуха. Эти вибрации то усиливались, то слабели. А звуки, которые сначала ему казались просто шумами, постепенно стали превращаться в голоса. Вот только слов он не мог разобрать.
Однажды вечером я приехал со службы – в то время я служил в ЦАМО в Подольске – и увидел, что сын лежит на полу, скрючившись в позе эмбриона. На нем была странная одежда, а правая рука сжимала какую-то бумажку. Глаза сына были закрыты и мне показалось, что он умер. Я подскочил к нему, прикоснулся к его лицу и … слава богу, он был жив. Лицо его пылало, вероятно у него был жар, но главное – он был жив. Я обнял сына и заплакал.
Ближе к полуночи сыну стало лучше, температура спала, голова уже не болела так сильно. Я помог ему сесть на диване, подложив под спину пуховую подушку. Напоил чаем с медом и сел рядом. Так мы и сидели, думая каждый о своем, пока сын первым не нарушил молчание:
- Папа, я видел Кирова.
- Какого Кирова?
Сын не ответил, но я понял, о ком он говорит. О соратнике Сталина, застреленном в Смольном в декабре 1934 года ревнивым супругом любовницы Сергея Мироновича.
Я решил, что у сына стали проявляться визуальные галлюцинации, но он, словно прочитав мои мысли, сказал:
- Я не бредил, я действительно видел Кирова на Красной площади. Был какой-то праздник или событие какое, не могу точно сказать, но людей было очень много.
- И как же ты там оказался? Ты, верно, смотрел какой-то документальный фильм, вот тебе и почудилось.
- Папа, я не смотрю телевизор, ты же знаешь! Я не вру.
Что я мог сказать на это? Мой сын сошел с ума? Болезнь довела его до безумия?
- Ты не веришь мне! – это был не вопрос.
Я покачал головой и улыбнулся.
Сын вздохнул и отвернулся. Я плотнее укрыл его пледом и тут заметил на полу смятую бумажку. Я поднял ее и развернул. Это был обрывок газеты «Правда» от 26 января 1934 года.

На следующий день за завтраком сын сказал, что хотел бы выйти на улицу, прогуляться. Я возразил ему, что он еще очень слаб, но сын заверил меня, что ему гораздо лучше и вообще, он взрослый и в состоянии сам о себе позаботиться. Упёртый, весь в меня.
Мы не говорили с сыном о его «видениях», предпочитая общаться на нейтральные темы, но мои мысли все время возвращались к тому газетному обрывку и старой одежде, которая была на сына, когда я его нашел лежащим в беспамятстве на полу у дивана. Обрывок… Именно он больше всего не давал мне покоя и я решил, что расспрошу сына, когда ему станет лучше. А здоровье моего мальчика действительно улучшалось, к нему вернулся аппетит, внутричерепные спазмы прекратились и головные боли больше не мучили. Я надеялся, что весь тот кошмар остался позади, что скоро сын окончательно поправится и возобновит прерванную учебу, снова будет встречаться с друзьями и девушками. Все к этому и шло.
В один из летних дождливых вечеров, когда на улицу не выгонишь и собаку, мы с сыном смотрели историческую передачу и тут я вспомнил о газетном обрывке. Время и обстановка были подходящими и я спросил сына:
- Что случилось тогда?
Уточнять вопрос не потребовалось, сын понял меня. Вероятно, он тоже думал о том дне.
- Если бы не одежда, оказавшаяся на мне, и та газета, я бы решил, что это была галлюцинация. Я лежал на диване с закрытыми глазами, мне было плохо, давление в затылке росло, шум в ушах, эти звуки, переходящие в неясные голоса… Тебя рядом не было, цитрамон не помогал, а более серьезные препараты я боялся принимать. Я думал, что умираю.
В какой-то момент я вновь почувствовал сильные колебания воздуха вокруг меня. Ощущения были такими, словно кто-то обмахивает меня веером со всех сторон. Воздух отчего-то становился все прохладнее, просачивался к телу сквозь плед. Шум в ушах стал невыносимым и вдруг все как будто оборвалось, все неожиданно стихло. После такой какофонии тишина казалась неестественной.
Я приоткрыл глаза и увидел, что лежу на лестнице в каком-то промозглом подъезде и держусь руками за перила. От холода пальцы рук скрючились и не отпускали металлические прутья перил. Дрожь пробирала меня насквозь, а ног я не чувствовал вовсе.
Где-то внизу хлопнула дверь и по лестнице стал подниматься человек. Он поднимался очень медленно, ступенька за ступенькой, я даже слышал его тяжелое дыхание. Я хотел крикнуть, позвать на помощь, но скулы свело холодом и губы не двигались. Вскоре, видимо заметив меня, человек остановился, и я услышал шепот. Мне понадобилось усилие, чтобы снова открыть заиндевевшие веки. На меня испуганно смотрела старушка, одетая в темно-синее пальто, а плечи покрывал серый пуховый платок, концы которого уходили за спину. Я застонал.
Старушка попыталась меня приподнять, но я был слишком тяжел для нее. Она бросила авоську с продуктами рядом со мной, кряхтя поднялась на площадку и стала колотить в чью-то дверь. Что было дальше я помню смутно: какие-то мужики занесли меня в квартиру и положили на кровать. Меня обложили резиновыми грелками, ноги обернули в газеты, а сверху укрыли таким количеством верхней одежды и тряпок, что вся эта масса придавила меня к матрасу. Тепло разлилось по телу и я провалился в небытие.

Проснулся я оттого, что услышал скрип. Я открыл глаза и повернул голову. Старушка ворочалась на деревянном стуле, а он скрипел как оглашенный. Я выпростал ноги из под вороха одежды и опустил их на паркетный пол, но тут же снова поджал под себя, ощутив холод.
Я зажмурил глаза, думая, что все еще сплю, но когда вновь открыл их, ничего не изменилось. Я находился в комнате с высокими, наверное, трехметровыми потолками, огромными деревянными решетчатыми окнами и скупой мебелью. Слева от окна стоял шифоньер, а рядом расположилось трюмо с зеркалом. Центр комнаты занимал большой круглый стол, покрытый белоснежной скатертью, а вокруг стояли четыре стула с витиеватыми ножками и высокими спинками. За столом сидела знакомая мне старушка и раскладывала пасьянс.
- Проснулся, милок? – не поворачивая ко мне головы, спросила она.
Я кивнул, хотя вряд ли она могла это заметить.
- Где я?
- Я тебя нашла на лестнице, а соседи помогли занести тебя в комнату, не помнишь?
Я хмыкнул. Голова не соображала.
- Ты был босым и в легкой одёжке. Я тебя здесь раньше не видела. Как звать-то тебя?
- Миша.
- Миша, значит. А я Мария Петровна. Раньше учительствовала, а теперь вот на заслуженном отдыхе, на пенсии, - она засмеялась. – Откуда ты?
- Из Москвы.
- Понятно, - протянула Мария Петровна. – Ну, а босый-то почему? Зима ведь на дворе.
- Зима?
- Зима, милок, зима, будь она неладна. Январь уж.
Я вскочил с кровати и подбежал к окну. Окна заледенели и на стеклах образовались причудливые узоры, а на улице завывал ветер и кружился снегопад. Фонари раскачивались под порывами ветра.
- Ничего не понимаю, - бормотал я. Мысли мои путались, и я никак не мог выстроить их в логическую цепочку. У меня не укладывалось в голове, что еще вчера был март, а сегодня опять студеный январь. Такого не может быть!
- Мне надо домой, - сказал я.
- А где твой дом?
- На Островитянова.
- Не слыхала.
- Это в Ясенево, - уточнил я.
Старушка ничего не ответила, лишь покачала головой.
А я все стоял у окна, смотрел на вьюгу и не мог понять, где же я, черт возьми!
Прошло минут пять и Мария Петровна, убирая карты, предложила:
- Давай-ка поужинаем, а утром отправишься домой в свое Ясенево. Куда на ночь-то глядя?
Сил и желания возражать у меня не было.

На следующее утро Мария Петровна достала из огромного чемодана ботинки, брюки в полоску, черное драповое пальто, коричневый шерстяной свитер, шапку-ушанку и варежки. Положила одежду передо мной, вздохнула и, смахнув слезинку, сказала:
- Примерь, должно подойти. От мужа осталось, хранила. Вот и сгодилось.
Ботинки, да и вся одежда оказалась впору, только вот шапка была великовата и болталась на голове как ведро, да ещё свитер кололся.
- Спасибо вам, я обязательно верну.
- Конечно.
Я еще раз поблагодарил Марию Петрову, от чувств даже обнял ее, и выбежал на улицу. Мне не терпелось оказаться дома и разобраться в ситуации. Возможно, болезнь как-то повлияла на мой мозг и все это мне действительно чудится. Может, я сошел с ума и меня, туго спелёнутого, держат в психушке? Но ведь все так реально…
Район был мне знаком - центр Москвы, значит, где-то рядом должно быть метро. Я шел по улице и высматривал красные буквы «М», но так их и не увидел, потому что то и дело отвлекался на людей, идущих мне на встречу. Люди были одеты так, словно участвовали в массовке на съемках какого-то исторического фильма об СССР: на женщинах береты и платки, на мужчинах шапки-ушанки или кепки, все одеты в серые, темные пальто, воротники подняты. Я не заметил ни одного человека в пуховике или в яркой одежде. Все были одеты просто, тускло и бедно. Я не видел вездесущей рекламы, не было ни одной перетяжки, ни одного щита. Только вывески аптек, магазинов, да названия организаций. По улицам разъезжали довоенные автомобили и слышался гулкий перестук трамвайных колес.
Пронизывающий ветер обжигал мои щеки и я шел, прижимая варежки к лицу, боясь отморозить нос. Я уже хотел спросить прохожих, где тут поблизости метро, как порывом ветра мне в ноги прибило какую-то газету. Я поднял ее, увидел дату и остолбенел.

Я обожал фантастику, бредил ею в детстве, зачитывался «Машиной времени» Уэллса. Но это была фантазия, сказка, не имеющая ничего общего с реальностью, с тем, что происходит со мной прямо сейчас. Мой мозг отказывался верить глазам. Он не мог осознать тот факт, что я каким-то чудом оказался в Москве 1934 года. Я не мифический изобретатель машины времени. Я вообще не очень-то верю в путешествия во времени. Прошлое испарилось, утекло сквозь пальцы и его уже не существует. А будущее? Мы воруем у него секунду за секундой, чтобы в тот же миг отправить эти мгновения жизни в безвозвратное прошлое. Если все так, то где я сейчас нахожусь? Как я сюда попал?
Меня толкнули и я отвлекся от своих парадоксальных мыслей. Я стоял на улице Горького, с газетой в руках и глазел по сторонам, завороженный незнакомым миром.
И вот впереди я заметил колонну людей, которые держали в руках какие-то плакаты. Раздалась команда и толпа организованно зашагала вперед. Я пристроился в конец колонны и через несколько минут мы оказались на Красной площади. Ветер поутих, снег прекратился и я стал всматриваться в людей, стоявших на трибуне мавзолея. Я узнал Калинина по его острой бородке, Ворошилова, Кирова, были еще какие-то люди, но Сталина среди них я не видел. Я крутил головой и пытался запомнить все, что мог увидеть.
Внезапно толпа передо мной забурлила, люди захлопали в ладоши, завизжали. Их взгляды обратились на мавзолей. К микрофону подошел Киров и тишина воцарилась над площадью. Что он говорил, я не помню. Мое внимание рассеивалось необычностью обстановки. Я стал очевидцем давно минувших лет и, возможно, единственным во Вселенной путешественником во времени. Мысль об этом ужаснула меня: как же я вернусь домой? Зная печальную историю своей страны, я ни за что не хотел здесь оставаться. Чувство безысходности, паники внезапно овладело мной и я снова ощутил давление в черепе и пульсирующую головную боль. Боль была настолько сильной, что я рухнул на колени. Снова воздух завибрировал вокруг моей головы, а безумный звукорежиссер в моей голове крутанул на полную мощность тумблер шумовых помех. Моя черепушка уже готова была взорваться, но все неожиданно прекратилось и я провалился в темноту.
Тяжесть… Я почувствовал тяжесть на себе, а когда открыл глаза, то увидел тебя, обнимавшего и качавшего меня, словно ребенка.

Больше на эту тему мы с сыном не говорили. До следующей весны. Все повторилось вновь, точь-в-точь, как год назад. Сын не хотел этого, но что он мог поделать? Только лишь подготовиться к возможному перемещению. В прошлое или в будущее? Мы предположили, что он вновь попадет в тот же самый год и в ту же московскую зиму, но наверняка знать этого мы не могли.
Да, все повторилось. Кроме одного: сына встретил 1906 год. Лето было в разгаре и теплая одежда, предусмотрительно одетая на сына, не понадобилась. Она осталась в том же времени. Сын продал ее на базаре какому-то ушлому мужичку. На вырученные деньги он купил еды, а в книжной лавке Нодельмана приобрел комплект журналов «Нива» и «Скорпионъ». Потом эти журналы я перепродал за смешные деньги.
Каждый год в течении этих проклятых 10 лет сын исчезал в прошлом и возвращался назад. Возвращался не пустой, а всегда с книгами, которые я затем продавал коллекционерам. Вот такой вот у нас был «временной» бизнес!
Вы спрашивали, почему я назначаю встречу раз в году и только весной. Ответ вам известен – сын возвращался домой. И как только здоровье его улучшалось, мы уезжали с ним прочь из этого города. Мне пришлось уйти со службы, чтобы быть всегда рядом с сыном. Мы не знали, как долго все это будет продолжаться. Мы не знали, почему только весной у него начинались эти боли и каким образом он перемещается во времени. Почему он попадал в разные года, но все время в один и тот же век? Вопросы, бесконечные вопросы, ответов на которые мы не находили. И уже не найдем никогда. Два дня назад сына не стало. Он вернулся с вашей книгой, но оправиться уже не сумел. Он умер от кровоизлияния в мозг.
P.S. Я уезжаю из Москвы навсегда, меня здесь уже ничего не держит. Если вы решите придать огласке мое письмо, боюсь, вам никто не поверит. Я бы не поверил. Будьте здоровы.».

Письмо Букиниста я сохранил, как и тот листочек с телефоном и объявлением. Я пытался, и не единожды, позвонить ему, но трубку никто не брал. Думаю, Букинист действительно покинул город, забравший его сына. Куда он уехал, жив ли еще, и насколько реальна вся эта история, я не знаю. Но в одном уверен точно: время – непостижимая штука.

[W_Voice]

Добрый день
Рассказ меня тронул. Только через полдня, когда впечатление более менее улеглось, появились вопросы. Перечитала «Букиниста» ещё раз, но всё равно не поняла, откуда взялся листок с номером телефона? Как сын умудрялся доставать заказанные книги, если он не знал, в какой год попадёт? Если отец ушёл со службы, а про работу сына не сказано ни слова, то сколько же книг/журналов надо было приносить, чтобы вдвоём жить на вырученные деньги целый год? Надеюсь, после окончания конкурса автор ответит на эти вопросы