Печать ворона, мистический роман Опции

[Гость_Monk_*]

Уважаемые читатели! Если нетрудно, прошу поделиться вашими ассоциациями по поводу первой главы ( и последующих, что я выложу ). Что хорошо, что плохо, чего не хватает, какие впечатления. Роман написан очень давно, но не думаю, что это влияет на читабельность.
Итак, поехали...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Следи за собой!
Будь осторожен!
Следи за собой!
В. Цой

— Ваня, купаться идешь?
Иван выглянул в окно. За деревянным забором выстроилась его «кумпания», как говорила бабушка: Андрюха, долговязый Димка с младшим братом Витькой и Антон, которого все звали Тоха.
Иван с сожалением закрыл «Всадника без головы» и махнул друзьям рукой:
— Сейчас выхожу!
Наскоро застегнув сандалии, он выскочил во двор. Бабушка возилась у хлева, откуда раздавалось басовитое хрюканье поросенка. Хотя какой там поросенок — настоящий свин и бандюга! На днях, когда бабушка вошла в хлев, он укусил ее за руку, сбил наземь и вырвался из загона. Со двора убежать не смог — стоял за-бор, но потребовались усилия трех мужиков-соседей, чтобы поймать наглого хряка и водворить на место. Удивительно, но любовь бабушки к кабанчику не уменьшилась, и этого Иван никак понять не мог. В тот день, припомнив прокушенную бабушкину руку, Ваня заглянул в бесстыжие кабаньи глазки и ударил ногой по перегородке:
— У-у, свинина ходячая! — хотелось отвесить борову пинка за бабушку. Впрочем, Иван догадывался: рано или поздно хряка забьют на мясо, и жалел глупое беззащитное животное.
Местные ребятишки незлобиво смеялись:
— Колбаску, небось, любишь покушать! — он посмеялся тоже, и тут же о хряке забыл...
Галдящей гурьбой они шли на речку. По пыльной деревенской дороге с огромными лопухами и колючками вдоль разноцветных заборов. Дальше дорога выводила на старые заброшенные карьеры с красивыми, нанесенными ветром барханами. Коровы, задумчиво пережевывая траву, равнодушно провожали взглядом шумную ораву. Как всегда, чуток не дойдя до берега, кто-то крикнул:
— Кто последний — тот дурак! — И компания, толкаясь и хохоча, понеслась к воде. Как всегда‚ последним прибежал Витька — он был на три года младше всех и только пошел в первый класс, но никто над ним не смеялся. Понимали, что еще малой.
Вообще‚ компания - что надо! Иван уже во второй раз приезжал сюда, в белорусскую деревню из Ленинграда на каникулы, довольно легко нашел общий язык с местными ребятами‚ особенно с Андрюхой — курносым‚ белобрысым, удивительно простодушным и добрым пареньком, и Димкой — угловатым, высоким и загорелым до черноты. Во дворе некоторые звали его «Маугли», но Диме это прозвище не нравилось, и Ваня никогда его так не называл. Через месяц знакомства Иван пожалел, что таких друзей в городе у него нет. Конечно, в школе были приятели вроде Кирилла‚ с которым они жили в одном дворе и когда-то ходили в один детский сад‚ но такого единения‚ такой радости и понимания в городе он не находил. Почему? Разве можно думать об этом‚ когда на дворе — жаркий июль‚ до конца каникул целый месяц‚ рядом прохладная речка и горячий желтый песок?
Вдоволь набултыхавшись‚ они разлеглись на пляже — небольшой песчаной косе на излучине, подставляя тела теплому ветру и жгучим солнечным лучам. Где-то вдалеке слышался гул проходящего поезда. На пляже никого не было, лишь какой-то приезжий осторожно прохаживался вдоль кромки воды, разглядывая подступавший к тому берегу лес.
— Димыч‚ ты про акул когда дочитаешь? — спросил Иван. Сквозь прищуренные от яркого солнца веки он разглядывал скользящую по течению байдарку.
— Скоро. Может, дня через два‚ — ответила Димкина голова. Тело было полно-стью засыпано песком‚ и Витька возводил на животе брата мокрую песочную пирамиду.
— А чего там интересного? — спросил Тоха. Его, единственного из всех знакомых парней, Иван недолюбливал. Тоха слыл задиристым и шебутным пацаном. Что такое «шебутной» — Иван не знал, так говорила бабушка, а она знала много старинных и непонятных слов.
В первый же день знакомства Тоха вызвал новичка на борьбу. Иван бороться не хотел и сопротивлялся вяло, почти беспрепятственно позволив уложить себя на лопатки, после чего Тоха неделю ходил, задрав нос, и хвастал, что уложил Ваньку-ленинградца. Но Димка и Андрюха не придали проигрышу Ивана ни малейшего значения, ведь они настоящие друзья!
— Там все про акул, — пояснил Ваня. — С фотографиями. Про нападения на людей! Интересно!
— И страшно! — добавил Витька, которого в компании называли просто: «малой».
Тоха засмеялся. Его рот с острыми неровными зубами растягивался почти до ушей:
— Чего тут страшного? Вот если бы акулы в нашей речке водились!
— Есть такие акулы, — оживилась Димкина голова, — они бы эту байдарку целиком проглотили! И людей бы сожрали!
— Да ну... — Тоха был завзятым скептиком. — Не бывает таких акул. И совсем не страшно.
— Хочешь сказать, что ничего не боишься? — прищурился "Маугли". — А с кладбища, забыл, как драпал?
Витька засмеялся, повалившись на песок. Тоха ничуть не смутился:
— Драпал не я, а вы. Я просто домой пошел. Надоело мне.
— Ничего себе «пошел»! — согнулся от смеха Димка, и пирамида на животе рассыпалась в прах. — Только пятки сверкали!
Все захохотали. Антон презрительно фыркнул и замолчал. А потом сказал:
— Подумаешь, кладбище! Нету там никаких мертвецов, и нечего там бояться.
— Конечно, нечего, выдумки это все! — сказал Ваня. Но Тоха вдруг оживился:
— А спорим, я вас щас напугаю?
— Давай! — Димка повернул голову с прилипшим к носу песком.
— А сходите на Воронову Гать! Слабо?
Об этом месте Иван слышал давно, еще с первых каникул в Подгородском. За деревней, если перейти железнодорожные пути и углубиться в лес, пролегало обширное болото. Говорили, во время войны там прятались партизаны, а немцы боялись соваться в топь — там и сейчас запросто утонешь, не зная тропы. Воро-нова Гать — место глухое и нехоженое, грибники и охотники обходят болото стороной, а среди стариков оно слывет проклятым.
Каждый мальчишка в Подгородском слышал легенду: что давным-давно, еще во времена рыцарей, один человек нечаянно забрел в это болото, а как стал тонуть, взмолился лесовикам — духам леса, чтобы они спасли его, обещая взамен свою душу. Духи спасли его и дали крылья, чтобы выбраться из трясины. Утопающий спасся, но потерял человеческое обличье, превратившись в черную птицу. И теперь сотни лет живет на болотах и ищет живые души, чтобы освободиться от чар и передать свое проклятие...
Еще Иван слышал, что через болото ведет тропа, а в конце ее стоит старый дом лесника. В нем-то и живет проклятый. Ваня спросил о доме у бабушки, но она лишь отмахнулась: слушай больше, пацаны тебе не такое расскажут... А на болото не вздумай соваться — утонуть и впрямь можно. Иван и не думал соваться. Зачем? Ему вполне хватает близлежащего леса и речки.
— Слабо? — спросил Тоха. Почему-то смотрел он исключительно на ленинградца.
— А тебе слабо? — вяло отбрыкнулся Ваня.
— Ты же не веришь в призраков и мертвецов! Сам сказал! — прицепился Тоха. — Чего тогда боишься?
— Да не боюсь я. Не хочу просто.
— Все так говорят, — хохотнул Тоха и передразнил. — Не хочу просто! Слабо — так и скажи!
— Чего пристал? — спросил Иван. — Сам иди, если хочешь!
— А я-то был! — сказал Тоха.
— Когда? — удивился Димка.
— Был!
— Ага-а! — недоверчиво протянул белобрысый Андрюха, погрозив Тохе пальцем. — Ври больше!
— Да был я там! — уперся Тоха. — В прошлом году с братом туда ходил.
У Антона был брат, который сейчас служил в армии. Тоха хвастал, что брат воюет в каком-то Афганистане, и что у него есть медаль.
— Хм-м. А чего раньше не рассказывал? — спросил Димка. Он окончательно выбрался из груды песка и уставился на Тоху.
— Да забыл, — пожал плечами Тоха.
— Ну, и что ты там видел?
— Ничего. Дом видел, — размеренно сказал Тоха. — Старый. И все. Никого там не было.
— А болото как прошли? — не унимался Димка.
— Как? Ногами! Тропинка там есть, и зарубки на деревьях сделаны. Только в од-ном месте зарубок нет... — Тоха сделал загадочную паузу. Ребята притихли, и стало слышно, как над водой гудит шершень.
— Почему? — наконец спросил Андрюха.
— Потому что там нет деревьев! — засмеялся Тоха.
— Как же вы прошли? — Иван надеялся перевести неприятный разговор на другую тему, но вышло не так.
— Палку берешь, — объяснил Тоха, — длинную. И тыркаешь ей впереди, проверяешь, глубоко там или нет. Всего делов! Ну, что, слабо сходить?
— Я вот тебе тоже скажу, — парировал Ваня, — заберись вон на то дерево и спрыгни вниз головой! Слабо?
— Так то дерево! — не согласился Тоха. — Тут ясно: прыгнешь — и в лепешку! А Воронова Гать — другое дело. Ничего там страшного нет, болтают только, а все боятся.
— А болото? — спросил Иван.
— Да болото давно высохло! Я там провалился — и то по колено. Ну, что, пойдешь?
— Ты с братом ходил, — в последний раз попытался отвертеться Иван. — А он большой...
Не то, чтобы Ваня трусил, просто понимал: если заблудит в лесу или провалится в болото, то... Не хотел он огорчать бабушку и маму. Бабушка повторяла из года в год: «Не расстраивай маму, Ваня, ей и так нелегко. У нее жизнь тяжелая. Она тебя одна растит». И Ваня старался не расстраивать.
— А я думал: если ленинградец, то смелый...
— Давай так, — сказал Иван. — Мы с тобой вместе и сходим. Ты ведь уже дорогу знаешь?
Он был уверен, что Тоха не пойдет. Но тот вдруг согласился:
— Ладно, идем вместе!
Едва Иван познакомился с местными ребятами, он тут же почувствовал, что его постоянно оценивают. Каждое слово, каждый поступок. Еще бы! Ведь он ленинградец — а это слово звучало!
Однажды он заступился за Витьку, Димкиного брата, когда кто-то из парней постарше обидел его. Своих рядом не было, но Иван не испугался и оттолкнул обидчика, тот неуклюже отступил, зацепился ногой за куст и упал. После того случая среди деревенских пошла молва, что ленинградец - боксер, хотя Ваня спортом не занимался.
Зато он любил читать книги, особенно исторические и фантастические романы, а потом придумывать игры по мотивам прочитанного - и местные ребятишки бегали за Ваней гурьбой. Они изготавливали луки, наносили боевую раскраску черникой или растертой сердцевиной ромашек и крались вдоль опушки, следя за деревней бледнолицых. Быть замеченными означало верную гибель, и индейцы прятались в засаде за поваленным деревом, где придумывали друг другу грозные имена...
Или становились рыцарями, вооружаясь крышками от старых выварок и наспех оструганными палками, устраивая рыцарские турниры и конные бои, где конем становился кто-то из друзей. Обходились без прекрасных дам. И без них весело! Разбежавшись, рыцари сталкивались на берегу, и Иван отчаянно боролся с могучим противником, стараясь свалить его в воду. Иногда побеждал, а иногда проигрывал, вместе с Андрюшкой-конем плюхаясь в речку Жабинку...
Или старый сарай превращался в космический корабль и, дрыгая ногами, космонавты вылетали в открытый космос, приземляясь на лежащий внизу стог сена, именуемый Марсом или Луной...
Он приходил домой лишь к вечеру, в колючках, шишках и занозах, ободранный и счастливый, и увещевания бабушки не могли удержать Ваню от приключений.
Лето катилось, играя красками, как огромный разноцветный шар. Ваня не мог и подумать, что однажды прекрасный шар лопнет, открывая черную изнанку мира.

[Гость_Monk_*]

Солнце мое, взгляни на меня:
Моя ладонь превратилась в кулак.
И если есть порох, дай огня.
Вот так.
В. Цой

Служба текла медленно и вязко, ползла неторопливо и лениво, как объевшийся удав, заглотивший и не спеша переваривавший Ивана и сотни тысяч таких же, как он. Поглощенные змеем думали, что через два года все кончится, что система переварит и изрыгнет их, но змеиный яд уже был в них, и отрава пропитала души.
Нет, мир не рухнул и даже не пошатнулся. Лишь душу Ивана расколола черная змеистая трещина, разделившая жизнь на «до» и «после». Он понял, что не останется прежним, и мир, когда-то цветной и радостный, приоткрыл изнанку, будто ножом вспороли арбуз, кажущийся спелым и сочным, но внутри оказалась зеленая зловонная гниль...

— Воронков!
Иван оглянулся. Позади стоял "дед" — маленький, круглолицый, мальчишечьего вида паренек с круглыми навыкате глазами. Звали его Веня. Это он когда-то угощал Ивана конфетами.
— Чего?
— Через плечо! — передразнил дед. — После отбоя зайдешь в ленинскую, понял?
— Понял, — сердце тревожно колыхнулось. В последнее время он чувствовал нараставшее напряжение, словно на гитарной деке кто-то сильнее и сильнее натяги-вал струны. Еще немного — и от легкого удара они лопнут, а гитара превратится в ненужный хлам. Деды смотрели косо, разговаривали зло и грубо. Санька все еще был в лазарете, тянул дни, как только мог, только чтобы не возвращаться во взвод.
После отбоя Басмачный ушел, и в полутемном коридоре повисла тяжелая тишина. Потом задвигались люди, послышались приглушенные голоса. Идти сей-час? Пока Иван раздумывал, к кровати подошел Немченко:
— Вставай!
Иван поднялся, протянул руку к одежде, но сержант перехватил ее:
— Так иди!
В майке и трусах Иван вышел в коридор. Дневального не видно, наверно, уже стоит на стреме в дверях, охраняя негласную ночную жизнь.
В ленинской было темно, но почему-то играл проигрыватель.
— Кони в яблоках, кони серые, как мечта моя, кони смелые, — хрипел старенький динамик. Когда Иван вошел, музыка сделалась тише. Иван встал у стены и заметил сутулую фигуру Тунгуса, маячившую у светлого проема окна.
— Ваня, иди сюда, — раздался голос Леши-Художника.
Глаза постепенно привыкли, Иван увидел, что в комнате только его призыв.
— Зачем нас сюда позвали? — спросил он. Ему не ответили. Тунгус отошел от окна и, сгорбившись, присел на стол. Дверь открылась, в «ленинскую» зашли деды. Их было немного, всего пятеро. Последний плотно прикрыл дверь.
— Что, духи, совсем ох...ли? — в темноте не было видно, кто говорит, но по голосу Иван догадался. Стоявший ближе всех Тунгус загнулся от удара в живот, а Художник отлетел на пол. Две тени подступили к Ивану, он поднял руки, защищая лицо.
— Руки! — рявкнул кто-то. — Руки по швам! Смирно!
— Руки опустил, солдат! — гаркнул еще один. Почти все они собрались возле Ива-на. Он медленно опустил руки, понимая, что сопротивляться бесполезно. И получил точный удар в солнечное сплетение. Воздух кончился и, задыхаясь, Иван по-валился на колени. Кто-то от души врезал по ребрам ногой.
— Эй, ногами не бить! — прикрикнул кто-то, вроде бы Немченко. — Следы останутся.
Добродушно улыбаясь, вожди ленинизма покровительски взирали со стен, наблюдая, как дюжие молодцы избивали три скрючившихся на полу тела.
Ивана вздернули на ноги, и удары посыпались один за одним: в живот, грудь, по почкам... Он снова упал, краем глаза разглядев, как дед раз за разом припечатывал Художника к стене. Тунгус мотался как огромный гуттаперчевый столб, но не падал. «Повезло Саньку, — подумал Иван. — Пропустил самое интересное...»
Потом духов свалили на пол. Лежа, Иван видел перед собой лишь несколько пар черных сапог, и узкую полоску света, пробивавшуюся под дверью из коридора. Туда бы, на свет...
— Слушать сюда! — произнес кто-то. — Если еще кто-то будет тормозить, или глазами зыркать... Будем каждую ночь учить! Всех! Все ясно? А тебе, Ворона? — дед наступил лежащему Ивану на руку. Иван застонал, пытаясь вытащить руку. Сапог больно давил на кисть.
— Понял, сука? Попал в ПВО — гордись, не попал — радуйся!
— Ладно, пошли, — сказал кто-то из дедов. — Он все понял. А не понял, будем п...ть, пока не поймет.
Дед убрал ногу, и Иван схватился за раздавленную кисть. Деды ушли.
— Пошли, умоемся, — сказал, поднимаясь с пола, Художник. - Урок окончен.
Словно в тумане, Иван поднялся на ноги и пошел за приятелем в туалет.
— За что нас били? — смывая кровь, спросил Иван. Леша повернул мокрое при-пухшее лицо:
— Для профилактики.
— Как так? — не понял Иван.
— Вот так. Даже если ты не тормозишь, все шаришь, как положено — все равно они будут нас бить.
— Зачем?
— Я же говорю: для профилактики. Чтобы не расслаблялся.
— Дерьмо! Все они — суки и дерьмо! — Иван посмотрел в зеркало. Да, он изменился. То же лицо, но что-то изменилось. Дело не в том, что похудел, и скулы приобрели более жесткий и мужественный вид. Глаза стали другими. Странно, раньше были карие глаза, а теперь темно-коричневые. И взгляд стал пронзительный и дерзкий. Не нравится он им... Пусть катятся к черту — другого лица у меня нет!

— Сколько до приказа осталось, Ворона? — перед Иваном стоял Немченко. В руке он держал тарелку с овсяной кашей.
— Тридцать шесть, — Ивану не нравилось прозвище, но он ничего не мог поде-лать. По крайней мере, ближайшие месяцы.
— Молодец, шаришь, — похвалил дед и, выудив из тарелки желтый цилиндрик масла, плюхнул его в тарелку Ивана. Это был обычай: когда приходили духи, деды имели право отбирать у них масло, но когда начинались сто дней до приказа, дембеля сами должны отдавать масло духам. Этот дешевый, извращенный символизм Иван никак понять не мог.
Он посмотрел на сидевшего напротив Художника. В лешиной тарелке лежало четыре куска масла. Интересно, сможет он это съесть? Леха, хоть и худой, аппетит имеет отличный и всегда съедает все полностью. Сегодня друг был не в на-строении и вяло размазывал кашу по алюминиевой тарелке.
— Что случилось, Леша?
Художник поднял голову от тарелки. У него были вечно задумчивые и водянистые, как у рыбы, глаза.
— Не везет мне, Ваня.
— Что произошло-то? Мелецкий достает? — Иван знал, что дембель недолюбливает Леху, стараясь унизить при первом удобном случае. Мелецкий был порядочной сукой, ненавидевшей всех, кто умнее - и армия была раем для таких подонков. Здесь чествовали силу и умение держать язык за зубами, прочие качества никого не интересовали.
— Да черт с ним, с Мелецким, — отмахнулся Художник. — Меня девушка бросила.
— То есть, как? — глупо спросил Иван.
— Вот так. Написала, что... В общем, все. Кранты.
— Да ладно, — попытался успокоить приятеля Иван. Он впервые услышал, что у Леши была девушка, и весьма удивился. Почему-то он не мог представить себе Лешу с девушкой. Он сам, как девушка. Тихий, мягкий, с тонкими девичьими руками и пушистыми ресницами. Интересно, какая его девчонка? Но теперь уж лучше не спрашивать. — Не ты первый, не ты последний. Знаешь, сколько...
— Знаю, — сказал Леша. — Только мне от этого не легче. Как все задолбало!
— Держись, Леха! Нам недолго осталось. До приказа дотянуть. А там уже легче будет.
— Ты как они заговорил. А потом, как они, молодых п...ть будешь?
Иван промолчал. Он давно уже думал над этим. В этом монастыре свои правила, жить по-другому не дозволялось никому. Но ему не хотелось уподобляться стаду, не хотелось становиться таким же, как все, быдлом. Здесь он понял, что добро побеждает лишь в фильмах. В книгах писали, что сильные великодушны. Какое заблуждение! Нет. Есть закон джунглей: сильный должен доказывать свою силу. Как? Унижая слабых. Это самый простой и понятный каждому муравью путь. А скоро и он станет на этот путь.
Иван понимал друга, но обижался, что Художник не верил ему. Леша — хороший друг, все понимает, с ним интересно говорить о чем угодно, но иногда кажется, что тот держится на расстоянии, чего-то недоговаривает, в то время как Иван ничего не скрывал. Это было неприятно, но Иван не выражал недовольства, оставляя все, как есть.
Леша встал с недоеденной кашей, но рядом оказался Мелецкий:
— Художник! Сколько до приказа?
— Тридцать шесть, — устало произнес Леха. Мелецкий плюхнул ему масло, рядом прошел еще один дед и бросил желтый цилиндрик на тарелку Художника. Леша перешагнул через скамейку и направился сдавать посуду. Аппетита сегодня не было. Но Мелецкий был начеку:
— Ты куда?
— Тарелку положить, — сказал Художник, пытаясь пройти, но дед не пустил.
— Вот съешь масло — и иди, — ухмыляясь, проговорил он. Съесть шесть масляных цилиндров по пятьдесят грамм каждый Иван бы не смог. У него в тарелке лежало четыре, и он не собирался их есть. Надо дождаться, пока дембеля уйдут, и отнести тарелку на мойку. Но Леша не дождался, и это было ошибкой.
— Не хочу я есть! — сказал Леша.
— Чего? — приподнял брови дед. — Садись и ешь! Чтоб все схавал, понял! А я по-смотрю.
— Не буду!
Это был бунт. Иван хорошо представлял последствия, но что он мог сделать? Умолять Мелецкого не трогать Лешу или просить Художника съесть все масло? Ни того ни другого он делать не станет.
— Жри, я сказал! — Мелецкий гневно смотрел на духа, осмелившегося перечить деду.
— Не буду я есть! — твердо повторил Леша. Он поднял тарелку и, перевернув, припечатал масло и недоеденную кашу к столу. Здорово он разошелся, подумал Иван.
— Ну, п...ц тебе! — пообещал дед и вышел из столовой. Иван быстро отнес тарел-ку и побежал за Лешей, который уже становился в строй.
— Взвод! Шагом марш, — отдал приказ Немченко, и они пошли к казарме.
Ночью их разбудили и построили. Всех четверых. На этот раз «учили» не в ленинской комнате, а прямо в коридоре.
— Стоять смирно! — сказал Немченко. Почти все деды собрались вокруг четырех духов, замерших вдоль стены. «Полное дерьмо,» — подумал Иван. На ум пришла реплика Арамиса из любимых «Трех мушкетеров»: «Интересно, нас здесь пристрелят, или отведут за бруствер?» Раньше эта фраза вызывала улыбку. Теперь было не до смеха. «Быстрей бы все закончилось», — подумал он, стараясь не дрожать. Стоять босиком на бетонном полу было холодно.
— Ты что, солдат, нюх потерял? — Мелецкий подошел к Леше, смеривая того уни-чижительным взглядом. Леша был бледен и молчал. Возможно, теперь он жалел, что сорвался, но было поздно.
— Да он ох...л, в натуре! — сказал кто-то. — Учить надо!
— Что, кому-то тут плохо служится, солдаты? — сержант Немченко прошелся вдоль ряда духов. — Что тебе не нравится, сынок? — он остановился напротив Леши, оттерев в сторону Мелецкого. — Говори, что не нравится?
Леша молчал. Иван повернул голову, чтобы посмотреть на товарища, и по-лучил кулаком по «фанере»:
— Смирно стоять, сказали!
Ивану вспомнились вороны. Эх, если бы они могли... как тогда, на Лиговке! Он бы с удовольствием поглядел, как ворон вырвет глаз у этой ухмыляющейся сволочи! Но они не прилетят. Здесь жизнь на гражданке казалась далеким краси-вым сном, а до дома тысячи километров. Здесь надо самому решать свои пробле-мы.
— Все нравится? — продолжал Немченко. — А хули тогда выеб...ся?
Послышался гулкий удар. Иван не видел, но услышал, как Художник пова-лился на пол. Ударом Ивана опрокинуло навзничь и, повернув голову, он увидел безумный, затравленный взгляд Лехи. Его остервенело пинали несколько дембелей. Леха глухо стонал, сжимаясь в комок.
— Ты у меня не только масло, ты говно жрать будешь! - отоваривая духа, приговаривал Мелецкий.
— Мелецкий, иди сюда! — выкрикнул Иван. Действо приостановилось. Дембель подошел к Ивану, тот поднялся на ноги и произнес:
— Ты сука, Мелецкий! — и без замаха, изо всех сил ударил лбом в лицо. Мелецкий, застонав, скрючился и отошел, прижав руки к хлещущей из носа крови. Немченко, подскочив к Ивану, точным ударом под дых свалил непокорного духа наземь.
— Ну, сучара, сдохнешь теперь! — замесившие Алексея деды переключились на Ивана. Что делали с Тунгусом и Саней, он уже не видел. Удары сыпались со всех сторон, он сжимался, закрывая голову и пах, и бессильная злоба жгла сердце. Будь у него пистолет или нож, он пустил бы их в ход, не задумываясь. И пусть потом его судят.
Экзекуция закончилась внезапно.
— Атас, дежурный идет! — крикнул дневальный. Ивана и остальных подняли с пола и швырнули в кровати.
— Лежать тихо! — предупредил Немченко. — Всем спать!
Деды разбежались по местам и накрылись одеялами. В казарму вошел дежурный.
— Товарищ капитан, во время дежурства происшествий не было, младший сержант Петраков, — отрапортовал дежурный по казарме.
— Вольно, — произнес офицер. — Значит, все в порядке?
— Так точно.
— Ну, хорошо, — каблуки застучали по ступеням, и звук их затих вдалеке.
Иван лежал в постели, чувствуя, как болит все тело, и думал. Зачем он здесь? Защищать Родину? Как ее защищать, если себя защитить не могу? Он долго не спал, а утром узнал, что Художник повесился.