Печать ворона, мистический роман Опции

[Гость_Monk_*]

Уважаемые читатели! Если нетрудно, прошу поделиться вашими ассоциациями по поводу первой главы ( и последующих, что я выложу ). Что хорошо, что плохо, чего не хватает, какие впечатления. Роман написан очень давно, но не думаю, что это влияет на читабельность.
Итак, поехали...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Следи за собой!
Будь осторожен!
Следи за собой!
В. Цой

— Ваня, купаться идешь?
Иван выглянул в окно. За деревянным забором выстроилась его «кумпания», как говорила бабушка: Андрюха, долговязый Димка с младшим братом Витькой и Антон, которого все звали Тоха.
Иван с сожалением закрыл «Всадника без головы» и махнул друзьям рукой:
— Сейчас выхожу!
Наскоро застегнув сандалии, он выскочил во двор. Бабушка возилась у хлева, откуда раздавалось басовитое хрюканье поросенка. Хотя какой там поросенок — настоящий свин и бандюга! На днях, когда бабушка вошла в хлев, он укусил ее за руку, сбил наземь и вырвался из загона. Со двора убежать не смог — стоял за-бор, но потребовались усилия трех мужиков-соседей, чтобы поймать наглого хряка и водворить на место. Удивительно, но любовь бабушки к кабанчику не уменьшилась, и этого Иван никак понять не мог. В тот день, припомнив прокушенную бабушкину руку, Ваня заглянул в бесстыжие кабаньи глазки и ударил ногой по перегородке:
— У-у, свинина ходячая! — хотелось отвесить борову пинка за бабушку. Впрочем, Иван догадывался: рано или поздно хряка забьют на мясо, и жалел глупое беззащитное животное.
Местные ребятишки незлобиво смеялись:
— Колбаску, небось, любишь покушать! — он посмеялся тоже, и тут же о хряке забыл...
Галдящей гурьбой они шли на речку. По пыльной деревенской дороге с огромными лопухами и колючками вдоль разноцветных заборов. Дальше дорога выводила на старые заброшенные карьеры с красивыми, нанесенными ветром барханами. Коровы, задумчиво пережевывая траву, равнодушно провожали взглядом шумную ораву. Как всегда, чуток не дойдя до берега, кто-то крикнул:
— Кто последний — тот дурак! — И компания, толкаясь и хохоча, понеслась к воде. Как всегда‚ последним прибежал Витька — он был на три года младше всех и только пошел в первый класс, но никто над ним не смеялся. Понимали, что еще малой.
Вообще‚ компания - что надо! Иван уже во второй раз приезжал сюда, в белорусскую деревню из Ленинграда на каникулы, довольно легко нашел общий язык с местными ребятами‚ особенно с Андрюхой — курносым‚ белобрысым, удивительно простодушным и добрым пареньком, и Димкой — угловатым, высоким и загорелым до черноты. Во дворе некоторые звали его «Маугли», но Диме это прозвище не нравилось, и Ваня никогда его так не называл. Через месяц знакомства Иван пожалел, что таких друзей в городе у него нет. Конечно, в школе были приятели вроде Кирилла‚ с которым они жили в одном дворе и когда-то ходили в один детский сад‚ но такого единения‚ такой радости и понимания в городе он не находил. Почему? Разве можно думать об этом‚ когда на дворе — жаркий июль‚ до конца каникул целый месяц‚ рядом прохладная речка и горячий желтый песок?
Вдоволь набултыхавшись‚ они разлеглись на пляже — небольшой песчаной косе на излучине, подставляя тела теплому ветру и жгучим солнечным лучам. Где-то вдалеке слышался гул проходящего поезда. На пляже никого не было, лишь какой-то приезжий осторожно прохаживался вдоль кромки воды, разглядывая подступавший к тому берегу лес.
— Димыч‚ ты про акул когда дочитаешь? — спросил Иван. Сквозь прищуренные от яркого солнца веки он разглядывал скользящую по течению байдарку.
— Скоро. Может, дня через два‚ — ответила Димкина голова. Тело было полно-стью засыпано песком‚ и Витька возводил на животе брата мокрую песочную пирамиду.
— А чего там интересного? — спросил Тоха. Его, единственного из всех знакомых парней, Иван недолюбливал. Тоха слыл задиристым и шебутным пацаном. Что такое «шебутной» — Иван не знал, так говорила бабушка, а она знала много старинных и непонятных слов.
В первый же день знакомства Тоха вызвал новичка на борьбу. Иван бороться не хотел и сопротивлялся вяло, почти беспрепятственно позволив уложить себя на лопатки, после чего Тоха неделю ходил, задрав нос, и хвастал, что уложил Ваньку-ленинградца. Но Димка и Андрюха не придали проигрышу Ивана ни малейшего значения, ведь они настоящие друзья!
— Там все про акул, — пояснил Ваня. — С фотографиями. Про нападения на людей! Интересно!
— И страшно! — добавил Витька, которого в компании называли просто: «малой».
Тоха засмеялся. Его рот с острыми неровными зубами растягивался почти до ушей:
— Чего тут страшного? Вот если бы акулы в нашей речке водились!
— Есть такие акулы, — оживилась Димкина голова, — они бы эту байдарку целиком проглотили! И людей бы сожрали!
— Да ну... — Тоха был завзятым скептиком. — Не бывает таких акул. И совсем не страшно.
— Хочешь сказать, что ничего не боишься? — прищурился "Маугли". — А с кладбища, забыл, как драпал?
Витька засмеялся, повалившись на песок. Тоха ничуть не смутился:
— Драпал не я, а вы. Я просто домой пошел. Надоело мне.
— Ничего себе «пошел»! — согнулся от смеха Димка, и пирамида на животе рассыпалась в прах. — Только пятки сверкали!
Все захохотали. Антон презрительно фыркнул и замолчал. А потом сказал:
— Подумаешь, кладбище! Нету там никаких мертвецов, и нечего там бояться.
— Конечно, нечего, выдумки это все! — сказал Ваня. Но Тоха вдруг оживился:
— А спорим, я вас щас напугаю?
— Давай! — Димка повернул голову с прилипшим к носу песком.
— А сходите на Воронову Гать! Слабо?
Об этом месте Иван слышал давно, еще с первых каникул в Подгородском. За деревней, если перейти железнодорожные пути и углубиться в лес, пролегало обширное болото. Говорили, во время войны там прятались партизаны, а немцы боялись соваться в топь — там и сейчас запросто утонешь, не зная тропы. Воро-нова Гать — место глухое и нехоженое, грибники и охотники обходят болото стороной, а среди стариков оно слывет проклятым.
Каждый мальчишка в Подгородском слышал легенду: что давным-давно, еще во времена рыцарей, один человек нечаянно забрел в это болото, а как стал тонуть, взмолился лесовикам — духам леса, чтобы они спасли его, обещая взамен свою душу. Духи спасли его и дали крылья, чтобы выбраться из трясины. Утопающий спасся, но потерял человеческое обличье, превратившись в черную птицу. И теперь сотни лет живет на болотах и ищет живые души, чтобы освободиться от чар и передать свое проклятие...
Еще Иван слышал, что через болото ведет тропа, а в конце ее стоит старый дом лесника. В нем-то и живет проклятый. Ваня спросил о доме у бабушки, но она лишь отмахнулась: слушай больше, пацаны тебе не такое расскажут... А на болото не вздумай соваться — утонуть и впрямь можно. Иван и не думал соваться. Зачем? Ему вполне хватает близлежащего леса и речки.
— Слабо? — спросил Тоха. Почему-то смотрел он исключительно на ленинградца.
— А тебе слабо? — вяло отбрыкнулся Ваня.
— Ты же не веришь в призраков и мертвецов! Сам сказал! — прицепился Тоха. — Чего тогда боишься?
— Да не боюсь я. Не хочу просто.
— Все так говорят, — хохотнул Тоха и передразнил. — Не хочу просто! Слабо — так и скажи!
— Чего пристал? — спросил Иван. — Сам иди, если хочешь!
— А я-то был! — сказал Тоха.
— Когда? — удивился Димка.
— Был!
— Ага-а! — недоверчиво протянул белобрысый Андрюха, погрозив Тохе пальцем. — Ври больше!
— Да был я там! — уперся Тоха. — В прошлом году с братом туда ходил.
У Антона был брат, который сейчас служил в армии. Тоха хвастал, что брат воюет в каком-то Афганистане, и что у него есть медаль.
— Хм-м. А чего раньше не рассказывал? — спросил Димка. Он окончательно выбрался из груды песка и уставился на Тоху.
— Да забыл, — пожал плечами Тоха.
— Ну, и что ты там видел?
— Ничего. Дом видел, — размеренно сказал Тоха. — Старый. И все. Никого там не было.
— А болото как прошли? — не унимался Димка.
— Как? Ногами! Тропинка там есть, и зарубки на деревьях сделаны. Только в од-ном месте зарубок нет... — Тоха сделал загадочную паузу. Ребята притихли, и стало слышно, как над водой гудит шершень.
— Почему? — наконец спросил Андрюха.
— Потому что там нет деревьев! — засмеялся Тоха.
— Как же вы прошли? — Иван надеялся перевести неприятный разговор на другую тему, но вышло не так.
— Палку берешь, — объяснил Тоха, — длинную. И тыркаешь ей впереди, проверяешь, глубоко там или нет. Всего делов! Ну, что, слабо сходить?
— Я вот тебе тоже скажу, — парировал Ваня, — заберись вон на то дерево и спрыгни вниз головой! Слабо?
— Так то дерево! — не согласился Тоха. — Тут ясно: прыгнешь — и в лепешку! А Воронова Гать — другое дело. Ничего там страшного нет, болтают только, а все боятся.
— А болото? — спросил Иван.
— Да болото давно высохло! Я там провалился — и то по колено. Ну, что, пойдешь?
— Ты с братом ходил, — в последний раз попытался отвертеться Иван. — А он большой...
Не то, чтобы Ваня трусил, просто понимал: если заблудит в лесу или провалится в болото, то... Не хотел он огорчать бабушку и маму. Бабушка повторяла из года в год: «Не расстраивай маму, Ваня, ей и так нелегко. У нее жизнь тяжелая. Она тебя одна растит». И Ваня старался не расстраивать.
— А я думал: если ленинградец, то смелый...
— Давай так, — сказал Иван. — Мы с тобой вместе и сходим. Ты ведь уже дорогу знаешь?
Он был уверен, что Тоха не пойдет. Но тот вдруг согласился:
— Ладно, идем вместе!
Едва Иван познакомился с местными ребятами, он тут же почувствовал, что его постоянно оценивают. Каждое слово, каждый поступок. Еще бы! Ведь он ленинградец — а это слово звучало!
Однажды он заступился за Витьку, Димкиного брата, когда кто-то из парней постарше обидел его. Своих рядом не было, но Иван не испугался и оттолкнул обидчика, тот неуклюже отступил, зацепился ногой за куст и упал. После того случая среди деревенских пошла молва, что ленинградец - боксер, хотя Ваня спортом не занимался.
Зато он любил читать книги, особенно исторические и фантастические романы, а потом придумывать игры по мотивам прочитанного - и местные ребятишки бегали за Ваней гурьбой. Они изготавливали луки, наносили боевую раскраску черникой или растертой сердцевиной ромашек и крались вдоль опушки, следя за деревней бледнолицых. Быть замеченными означало верную гибель, и индейцы прятались в засаде за поваленным деревом, где придумывали друг другу грозные имена...
Или становились рыцарями, вооружаясь крышками от старых выварок и наспех оструганными палками, устраивая рыцарские турниры и конные бои, где конем становился кто-то из друзей. Обходились без прекрасных дам. И без них весело! Разбежавшись, рыцари сталкивались на берегу, и Иван отчаянно боролся с могучим противником, стараясь свалить его в воду. Иногда побеждал, а иногда проигрывал, вместе с Андрюшкой-конем плюхаясь в речку Жабинку...
Или старый сарай превращался в космический корабль и, дрыгая ногами, космонавты вылетали в открытый космос, приземляясь на лежащий внизу стог сена, именуемый Марсом или Луной...
Он приходил домой лишь к вечеру, в колючках, шишках и занозах, ободранный и счастливый, и увещевания бабушки не могли удержать Ваню от приключений.
Лето катилось, играя красками, как огромный разноцветный шар. Ваня не мог и подумать, что однажды прекрасный шар лопнет, открывая черную изнанку мира.

[Гость_Monk_*]

Оглянись! Это драка без права на отдых.
Лишний день — днем больше, днем меньше.
Ночь. Окурок с оплавленным фильтром,
Брошенный тем, кто хочет умереть молодым.
В. Цой

— Как ты, Леха? — Иван присел напротив лежащего в кровати Художника. Шея его была замотана бинтами. Леша слабо улыбнулся:
— Нормалек, Ваня, как у тебя? — говорил он медленно, и Иван представлял, как у него, должно быть, болит шея и горло.
— Да ничего, — Иван смотрел на друга и не верил, что два дня назад тот пытался умереть. Лешу спасло то, что один из дедов случайно зашел в туалет и заметил висящего на трубе духа. Иван подумал, что никогда не смог сделать что-либо подобное, у него не хватило бы смелости. Он смотрел на друга, как на героя, осмелившегося бросить вызов смерти, и выигравшему бой.
— Мелецкого видел?
— Видел, — еще шире улыбнулся Леша. — Хорошо ты его приложил! Поедет домой с распухшим рубильником.
Иван повеселел. Он был рад, что Леша шутит. Значит, все будет хорошо.
— Деды не достают?
— Да нет. После того, как ты... В общем, все в порядке. Да скоро уже и приказ.
— Ты молодец, Ванька, — проговорил Леша. Он смотрел на товарища снизу вверх. — Жаль, что я так не смог. Я просто трус.
— Ты не трус. Я бы тоже не смог сделать то, что сделал ты, — сказал Иван. Художник покачал головой, и тут же замер, сморщившись от боли:
— Фигня все. Я не вешался. Только никому не говори!
— Как не вешался? — не понял Иван.
— Я увидел, что в туалет идут. И тогда повесился, — сказал Леша. — Понимаешь? Чтобы меня спасти успели. И чтобы отстали...
Иван молчал. Да и что тут скажешь? Под сердцем давно уже что-то оборвалось и болталось внутри, задевая оголенными нервами душу.
— А если бы не зашли? — помолчав, спросил он.
— Не знаю, — Художник отвел взгляд к стене.
— Ладно, выздоравливай, Леха, — Иван поднялся с кровати и пошел к выходу. На душе стало муторно, он подумал, что быть довольными жизнью в этом гнусном мирке могут только последние подонки, а значит, правильней всего умереть. Только почему должен умереть он, а не они?

Наступал Новый год. В части царило приподнятое настроение: деды уходили на дембель, «черпаки» готовились занять место, «духи» же ждали молодой призыв, который станет «летать» вместо них.
Иван не чувствовал праздника. Праздник — это когда ты дома, в кругу лучших друзей, когда у тебя все в порядке, когда на душе спокойно и радостно. Здесь не так. И тут нет друзей. Есть твой призыв, с которым ты должен дружить, чтобы выжить...
Санек получил, наконец, машину, на которой будет возить начальство, и целыми днями пропадал в гараже. Понятно: не хочет появляться в казарме, чтобы не попасть под руку разболтавшимся дембелям. Им скоро домой, и потому позволительно все.
Выйдя из санчасти, Художник днями и ночами просиживал за дембельскими альбомами, что-то рисуя и клея. Поэтому дембеля не трогали Лешу и не позволяли трогать его дедам, так что «летать» приходилось Ивану да Тунгусу, и даже черпакам. Дембеля считались священными особами. В казарме они обладали неограниченной властью, и даже Басмачный относился к ним снисходительно, не гонял, заставляя, как всех, бежать пять кругов по стадиону или изо всех сил задирать ноги на плацу. Иван завидовал дембелям. Не гонору и положению, а тому, что скоро они увидят дом и родных, станут свободными!
На тридцать первое декабря в часть привезли какие-то фильмы, и Иван отправился в клуб. Это были старые французские комедии, смотреть которые на гражданке после «Коммандо» и «Чужих» Иван не стал бы, даже если бы ему заплатили, но сейчас смотрел их с удовольствием. Смотрел потому, что эти несколько часов выпадали из реальности, и он оказывался где-то во Франции семидесятых. Иван не следил за сюжетом, он смотрел на этих свободных людей и мечтал оказаться на их месте... Когда сеанс закончился, Иван остался на следующий и смотрел, пока клуб не закрылся. Вокруг шутили и смеялись, жевали дешевые конфеты, выданные по случаю праздника в столовой, но Иван не ощущал праздника и не хотел обманываться.
— С Новым Годом, братан! — кто-то хлопнул по плечу, но Иван даже не обернулся. «Дерьмо должно называться дерьмом, — думал он, шагая по заснеженным аллеям к казарме, — какого черта я должен веселиться, когда мне не смешно? Большинство только изображает веселье, на самом деле в их душах так же дерьмово, как и в моей. Просто я не хочу лицемерить. Я устал».
Где-то грохнули петарды. Иван посмотрел вверх: в черном небе догорали последние огоньки, один держался особенно долго, зеленой искрой прочертив дугу, но исчез, не долетев до земли.
Вскоре пришло пополнение, и в роте появилось сразу пятеро молодых. Одним из вечеров деды собрали Ивана и его призыв в ленинской, но лишь затем, чтобы сообщить:
— Теперь вы — черпаки, и будете учить молодых. Если возникнут проблемы, мы поможем, но если будете плохо учить, получите п...лей вместе с ними, понятно?
Теперь уже они должны учить молодых извращенной системе, где разница в полгода делает из человека бессловесного раба. Иван посмотрел на товарищей и нашел лишь один понимающий взгляд. Леша, как и он, не хотел участвовать в беспределе, Санек смотрел равнодушно, лишь раскосые глаза Тунгуса светились радостью.
Противопоставить себя системе было невероятно тяжело. Иван слышал о таких случаях, но все они заканчивались либо дисбатом, либо увечьями. И вот Иван, как и остальной призыв, заламывал «петуха», не застегивал крючки на воротнике, ослабленный ремень болтался пониже пупа. Эти мелочи, едва заметные постороннему взгляду, могли многое сказать посвященному в скрытую армейскую иерархию. Отныне их не поднимали ночами, заставляя что-то делать, не избивали, но на душе было гадко. Потому что Иван знал, какой ценой дается отдых и свобода. Просто теперь их место заняли другие, и дьявольский конвейер работал, как и прежде.
Единственной отдушиной были письма из дома, от матери и сестры, да от друзей, сумевших закосить и поступить в институты. Они восторженно писали, что наступают новые времена, что многое теперь можно, что страна меняется... Иван читал и удивлялся: что меняется? Вести с гражданки казались сказкой, ведь он находился на другой планете. Планете зла и лжи, где хаос и беспредел назывался порядком, унижения и издевательства — воспитанием, а бесправные существа, обитавшие на ней, гордо именовались защитниками родины.
В середине февраля пришло письмо от мамы, где она писала о смерти бабушки и прислала фотографии с похорон. Иван глядел на них мокрыми глазами, понимая, что больше никогда не поедет к ней в деревню, не увидит ее, не поест удивительно вкусных вареников с ягодами. Все осталось в прошлом: и старинная колыбельная, слова которой он запомнил на всю жизнь, и шкодливый свин, укусивший бабушку за руку, и детские проделки, наказывавшиеся длинной хворостиной, и... даже Воронова Гать. Бабушка была единственной ниточкой, ведущей в детство, но время оборвало ее тихо и безжалостно.

Художника отправили в командировку рисовать какие-то плакаты в соседней части, Санек почти не появлялся, разъезжая с офицерами из штаба бригады, и Иван еще более чувствовал себя одиноким. Выручали книги. Познакомившись с секретчиком из штаба, часто ходящим в увольнительные, Иван через него купил несколько хороших книг и вечерами взахлеб читал, отвлекаясь от казарменного быта. Особенно Ивану понравился Кен Кизи. «Полет над гнездом кукушки» вызвал массу эмоций и просто потряс. «Какая книга! — думал Иван, глядя в окно на запорошенный снегом плац. — Как она правдива! Ведь все так! Все так и есть!»
В проход между рядами кроватей влетел ошалелый «дух». За ним возникла сутулая фигура Тунгуса. Прижав молодого к стене, Тунгус методично молотил кулаками по бокам солдата. Тот пробовал закрываться, но потом рухнул на пол от боли.
— Тунгус! Ты чего делаешь? — Иван привстал с кровати, откладывая книгу.
— Учу! — буркнул Тунгус, поворачиваясь к Ивану. Лежащий на полу «дух» затравленным взглядом смотрел на них.
— Ты чего, обалдел, что ли? Забыл, что тебя так же пинали?
— Это ты забыл! — скуластое лицо Тунгуса перекосилось. — Сидишь, книжки читаешь! Я что, один должен молодых воспитывать?! А?
— Тунгус, ты понимаешь или нет? — крикнул Иван. — Ты же в животное превратился, будь ты человеком!
— Иди на х..., чмо! — внятно произнес Тунгус. Иван оторопел:
— Что ты сказал?
— Иди на х...! — повторил Тунгус. — Ты, чмо!
Иван понял, что он имел в виду.
— Сам ты чмо! — сказал он, глядя в черные первобытные глаза. — Из-за таких, как ты, мы все в дерьме! Чурка е...аная!
Тунгус ударил. Иван не успел увернуться и повалился на пол рядом с «духом».
— Сука! Будешь летать, как они! — пообещал Тунгус. Иван вскочил, сжимая кулаки:
— Я тебя убью!
Они сцепились, повалившись на кровать, и покатились на пол, сминая и разбрасывая одеяла. Иван молотил Тунгуса изо всех сил, вымещая все, что наболело, тот не оставался в долгу. Наконец, их растащили. Немченко и еще один старослужащий удивленно глядели сверху:
— Вы чего, парни? Чего не поделили?
Иван поднялся на ноги, ходившие ходуном от избытка адреналина. Правый глаз медленно заплывал, зато у Тунгуса шла носом кровь.
— Рядовой! — встряхнул его Немченко. — В чем дело?
Иван молчал.
— Он духов воспитать не хочет! — проговорил Тунгус. Его рябое, грубое, неподвижное лицо действительно напоминало чурку, выструганную не слишком хорошим мастером. Оно хорошо отражало суть Тунгуса.
— Что? — спросил Немченко. — Как не хочет? Ты что, Ворона, — он повернулся к Ивану, — он правду говорит?
Иван облизал пересохшие губы. Вот он, момент истины. «Сесть на электрический стул или трон», как пел Цой. Нельзя вечно быть в стороне, рано или поздно приходится делать выбор.
— Да, — ответил он.
Немченко приблизился. Сержант остановил взгляд на Иване, его губы сжались в одну твердую бескровную складку:
— Не будешь учить молодых, будешь сам как они, понял! Летать будешь до дембеля!
Тунгус погано улыбался.
— Не ты эти правила придумал, и не тебе их ломать, Ворона! Ты что, зря летал целый год? Зря п...лей получал? Хочешь, чтобы молодые тебя гоняли? Я это устрою, понял?
— Пошли вы все, уроды! — зло сказал Иван. Немченко ударил под ложечку, и Иван согнулся, глотая воздух.
— Сдохнешь здесь, чмо, понял? — сказал Немченко, приподняв голову Ивана за волосы.
— Понял? — Иван сжал зубы и не отвечал. Сержант отпустил его и ушел с остальными. Иван разогнулся и подошел к окну. Пальцы впились в запотевшее стекло и сползли, оставляя кривые полосы. Что теперь будет?

Как и чувствовал Иван, новый год не принес радости. Наступила весна. На одном из построений объявили, что несколько человек из роты поедут служить в отдаленные дивизионы, и назвали фамилии. Фамилия Ивана значилась первой.
Он ехал на новое место службы в новеньком «уазике» в сопровождении майора Ордина — своего нового командира. Машина промчалась по ташкентским улицам и выехала за город. Серые сейсмоустойчивые девятиэтажки, построенные после знаменитого землетрясения, расступились, и Иван увидел плавающую в дымке цепочку островерхих гор. Казалось, до них рукой подать, но машина ехала — а горы не приближались. Дорога петляла меж колхозных полей, расчерченных на аккуратные квадраты водяными границами арыков, забиралась на холмы, откуда Иван видел глинобитные дома узбеков, окруженные такими же желто-белыми заборами из старой потрескавшейся глины. И даже в закрытой брезентовым тентом машине чувствовалось жаркое апрельское солнце. Даже в Ленинграде весной оно светит так, что невозможно смотреть на небо, а здесь был просто праздник солнца. Его лучи проникали и играли в стеклах домов и воде придорожных канав. Оно блестело на мотыгах крестьян, ковырявших сухую пыльную землю, и беззаботным зайчиком прыгало по холмам, отражаясь от стекол автомобиля.
Снег давно сошел, и трава перла в полный рост. Иван, привыкший к ленинградской холодной и слякотной весне, с радостным удивлением смотрел на разросшуюся зелень и усыпанные белым цветом абрикосовые деревья.
— Приехали, — сказал майор. Иван прильнул к окну, но увидел лишь огромный голый холм, неровный и изрытый, и до вершины окруженный тысячью столбов с натянутой между ними проволокой. А где же казарма? Машина запетляла по еле заметной дороге и остановилась у ворот. Ворота были странными: зеленая сварная рама по периметру, а центр перемотан колючей проволокой вперемешку с выцветшей маскировочной сеткой. Водитель просигналил, и Иван увидел вынырнувшую из-за бугра фигурку солдата с автоматом за спиной.
— Говорят, ты из Ленинграда? — спросил майор.
— Да, — ответил Иван и спохватился, забыв, что надо отвечать «так точно». Но Ордин не поправил его.
— Я ведь тоже из Ленинграда, — сказал майор, улыбаясь в усы. Лицо его было щекастым и круглым, кончики усов смешно висели вниз, как у популярных когда-то «Песняров». «Вот здорово, командир из Ленинграда, — подумал Иван. — Как повезло!»
— Ну, не подведи, ленинградец! — сказал Ордин. Подбежавший к воротам солдат распахнул створки и отскочил, придерживая одну. Уазик пропылил мимо, направляясь к высокому бугру, а Иван заметил высокий бруствер, накрытый маскировочной сеткой, и торчавшие из-за него остроносые сигары ракет. Через минуту машина остановилась. Иван открыл дверь и вышел, с изумлением разглядев, что в бугре имеется окно и дверь.
— Это казарма, — сказал Ордин. — Позови дневального! — приказал он водителю.
Солдат с залихватски заломленной набекрень панамой открыл дверь и исчез внутри. Ожидая, Иван вертел головой, оглядывая место, где предстояло отслужить оставшийся год. Асфальтового плаца не было, перед казармой располагалась утоптанная земляная площадка, на которой, видимо, и происходили построения. Справа, у самой колючки, обнаружилась курилка с железными скамейками и навесом от солнца, рядом — наклонный стенд для зарядки и разрядки оружия. Слева вдоль дороги стоял ряд мощных «Уралов», накрытых маскировочной сеткой. Взгляд Ивана отметил несколько врытых в землю вагончиков, совершенно незаметных издали. «Зачем такая маскировка, — подумал Иван, — если вокруг дивизиона сто рядов колючей проволоки? Тут любой дурак догадается...» Тогда он не знал, что это не заграждения, а колхозные виноградники.
Из дверей вынырнул солдат.
— Дневальный по казарме младший сержант Магомедов! — отрапортовал невысокий смуглый азербайджанец. За год службы Иван безошибочно научился различать лица всех народностей, населявших страну Советов. Фамилия лишь подтвердила догадку.
— Товарищ майор, за время дежурства происшествий не произошло!
«Как знакомо, — подумал Иван. — И вряд ли это так».
— Наш новый водитель-оператор, — сказал командир, посмотрев на Ивана. — Рядовой Воронков. Проводи в казарму, найди ему место и... где старшина?
— Был где-то здесь! — ответил Магомедов.
— Он всегда где-то здесь. Найди мне его. Я у себя. Слава, помой машину.
— Будет сделано, — ответил появившийся из казармы водитель. Вроде русский. С усами, что говорило об особом благоволении командира: по уставу солдату носить усы не полагалось. А может, дембель?
— Магомедов! — окликнул Ордин.
— Я!
— Кто сегодня дежурный?
— Прапорщик Шевцов.
— Его тоже ко мне!
— Есть!
Иван вошел в казарму. Это был большой железобетонный бункер, наполовину врытый в землю, и, войдя внутрь, Иван почувствовал приятную прохладу. Справа в выкрашенной коричневым цветом стене было несколько дверей, между которыми висели обязательные стенгазеты и графики дежурств, слева, в конце короткого коридора — только одна. Туда и вошел Иван вслед за Магомедовым. Единственное окно все же давало немало света, и в казарме царил мягкий, приятный глазу полусумрак. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати с рядом табуреток вдоль прохода, у самого окна находился стол, а в углу на тумбе — большой телевизор.
— Сколько служил? — спросил младший сержант.
«Главный вопрос в Советской Армии», — подумал Иван.
— Год.
— Мой призыв, — осклабился азербайджанец. — Здесь будешь спать, — он указал Ивану на одну из верхних кроватей. — Старшина даст белье. Откуда сам?
— Из Ленинграда, — ответил Иван. Дневальный удивленно посмотрел на него круглыми навыкате глазами:
— Да-а? Я думал, с юга. Отдыхай пока.