Tempus, И время во власти воли случая? Опции

[Yan Steeltyes]

Добрый вечер всем заседателям форума. Нынче презентую первые страницы романа в перспективе, а пока, скорее, эскиза "Tempus". Интересны ваши мнения и отзывы.


ГЛАВА ПЕРВАЯ

В спешке
(Отрывок I)

— Приходилось тебе когда-нибудь задуматься о том, что такое время, Артем? Секунды, минуты, часы, столетия, целые эпохи?.. — как-то пополудни, за одной из непринужденных бесед в кабинете у столика, где мужчины любили коротать время, невзначай заметил Федор Алексеевич.
— Ах, нет… — улыбнулся Артем. — Всерьез — никогда. Сидя в окопе, думаешь, скорее, о том, как не схватить в висок свинцу, да и сколько патронов осталось в обойме… Но знаете, я так устал от войны, от острых приказов капрала, что сейчас рад бы наконец забыть все это, помянуть словом хоть даже далекое обычному рядовому. Это, должно быть, похоже на жажду. Знаете ли, жажду солдата по краске настоящей жизни…
— Да, — вздохнул Федор Алексеевич, — мне этого не понять. Честно, никогда не пошел бы на фронт добровольцем — мне противна эта идея, а к кричащим девизам плакатов и листовок я уже давно успел охладеть…
Он поправил полы своего халата и с любопытством, даже с азартом, казалось бы, глянул на мужчину.
— А как, по-твоему, была эта борьба предсказуемой? Могли бы вы остановить войну, найти другой, окольный путь, что не утоплен в крови и слезах, Артем?
— Какой бы высокой мы не строили плотину, — пожал плечами мужчина, — воды все равно прибывает больше. Если тучи сходятся, скоро грянет гром. Как говорится, чему быть, того не миновать…
— Но любая плотина стоит на речке. А если перед нами океан, Артем?
— Имеете в виду, выход всегда найдется?
— Думаю, так, — пробасил Федор Алексеевич. — Пожалуй, его можно найти, даже если нельзя увидеть.
— Думается, смертельно больному уже не сыскать дороги обратно на этот свет... Дипломатия? Политика? Мораль? А если мы сами все это давно утопили в грязи?
— Скажи ”где-то”, а не ”давно”, Артем, — усмехнулся в ответ мужчина. — И тогда, ручаюсь, все встанет на свои места.
— Федор Алексеевич, пулно Вам говорить загадками. Скажите прямо, а не то я безнадежно запутаюсь в словах.
Собеседник хитро улыбнулся и искоса глянул на Артема.
— Мы привыкли к мысли о том, что из году в год идем через часы и месяцы прямо. Ни шагу в одну сторону, ни шагу в другую… Но ведь не говорил никто, что мы обречены на это. Знаешь, Артем, только двое людей смогли бы понять, наверное, о чем я говорю тебе сейчас, и только семеро сумели сделать этот самый шаг…
Он кашлянул и поднял вверх указательный палец.
— Ты, например, считаешь, что ”здесь”, а точнее ”сейчас” бой уже отгремел и улегся, а ведь если он не начинался вообще? Подумай только, Артем, стоит уйти в сторону от этой узкой полосы — и…
Впрочем, Федор Алексеевич не закончил: в комнату тихой поступью вошел дворецкий со склянками на серебряном подносе. Мужчина кивнул Артему, а после, обернувшись, тепло заметил:
— Спасибо, Виктор. Никогда не забываете старика… Артем, пробуй. Позволь угадать, сколько лет тебе уже не приходилось выпить чашку хорошего чаю с каплей ликера. Небогата ведь солдатская жизнь на все эти мелочи…
Когда Виктор застучал каблуками по лестнице, Федор Алексеевич приосанился, и сощурив глаза, пытливо глянул на Артема.
— Знаешь, похоже пора оставить этот номинализм и научные домыслы — как-никак я уже два десятка лет размышляю о сем, а всякое занятие требует отдыха, этакой передышки… Вместо я хотел бы поговорить о том, что имеет немалый вес для обоих из нас, Артем...
Федор Алексеевич помешал напиток в чашке, сделал добрый глоток и серьезно заметил:
— Я хотел бы поговорить об Анне, моей дочери, сказать, что вижу, насколько вы близки, знаю, как любите друг друга… Но вместе с тем, как, наверное, и всякий старый человек, понимаю, что могу не встретить следующий рассвет, не проснуться однажды… Артем, я хочу знать, что в мире, в котором я оставляю её, найдется тот, кто готов всегда ей помочь, поддержать. Действительно ли дорога тебе Аня?
— Федор Алексеевич, — заговорил мужчина, — она для меня всё, и я обещаю, что никогда не оставлю её в беде. Искренне обещаю…
Отец девушки кивнул.
— Пусть так, Артем, я ценю это. Люби её, защищай, я верю — ты достойный спутник. И пусть время скрепит ваш союз… — он почему-то помрачнел, сдвинул брови к переносице, а после еще раз внимательно глянул на Артема. — Помню, мой отец говорил: если тебе сложно, помоги другому, если горько — утешь того, кто нуждается; в этом сила безоружного и надежда умирающего. Пусть ты станешь для Ани крепкой опорой, а она для тебя — огоньком добра и любви.
— Я не предам вашего доверия, Федор Алексеевич. Можете положиться на меня…
— Вот и хорошо, — улыбнулся тот в ответ, после показав Артему на дверной проем. — Смотри, похоже, Виктор к тебе.
Он обернулся и действительно углядел у входа дворецкого, который легко поклонился мужчине и вежливо заметил:
— Вас просили в фойе.
Федор Алексеевич кивнул Артему:
— Не стану задерживать тебя больше… Наверное, это Аня.
— Спасибо за ваши слова, Федор Алексеевич, — молвил Артем, — я буду помнить этот разговор. До скорой встречи.
Он вышел из комнаты, и, сбежав по лестнице вниз, оказался в просторном холле. Несколько колонн справа, слева, книжные шкафы под высокими резными рамами, изысканные полотна — видать, работы художников прошлых столетий — делали его похожим на викторианский зал: роскошный, богато обставленный, но в то же время сдержанный, строгий. Окна роняли на пол теплые отсветы, и в полутьме впереди Артем смог видеть любимую: Аня глядела на него, улыбаясь одними лишь кончиками губ.
— Великолепный день, Артем, правда ведь? Приятно встретить замечательного человека… Ах, я только от Николая Ивановича, знаешь ли, что он говорит?
— Что, Аня? — кивнул Артем.
— Товар уже вот-вот будет готов, а значит, и отец скоро снова возьмётся за дело. Только не рассказывай ему до завтрашнего вечера, ладно?
Впрочем, в двери постучали, и девушка, заметив, что это, верно, Слава, зашагала ко входу. На порог и впрямь ступил мужчина лет тридцати, военный в прошлом: по обыкновению расстегнутая зеленая шинель, лихо и несколько небрежно зачесанные набок волосы, тяжелые башмаки с железной подбивкой… Он был часто захож в дом Федора Алексеевича, а задерживался только изредка, беседуя с хозяином в кабинете за затворенной дверью; ему едва не каждый вечер случалось подоспеть в особняк к ужину, да вот как бы Славу не просили остаться, тот только бросал пару шуток на этот счет, тепло приветствовал Аню, пожимал Артему руку, и шепнув несколько словечек на ухо отца девушки, снова спешил идти.
В этот раз он, казалось, торопился пуще прежнего: переступил с ноги на ногу, бросил быстрый взгляд на Анну и выпалил:
— Худые вести, Аня… Ух, как мне это не нравится!
— О чем ты, Слава? — замешкалась девушка.
— Стреляют. Там, за чертой. Только с чего бы это? Какая заварушка? Ручаюсь, я бы и думал так, если б не эти кордоны… Знаю, там часто стоит патруль, а нынче второпях набросали баррикад, и стреляют. Очередями. Далеко, километров, этак, за десять-двадцать. А это, знай, не к добру. Федор Алексеевич здесь? А Артем?
Слава огляделся, а после подошел к мужчине и похлопал его по плечу.
— Здравствуй. Ты тут, стало быть. Извиняй, не заметил… Аня, ты бы мне могла услугу оказать небольшую? Поинтересуешься у Федора Алексеевича, свободен ли он, мог бы со мной поговорить с глазу на глаз?
Девушка кивнула.
— Я узнаю, Слава.
Артем подошел к окну, и отодвинув штору, выглянул на улицу.
— Думаешь, стоит чего-либо опасаться?
Снаружи рос, крепчал шум, и Славе пришлось говорить громче, чтобы его услышали.
— А кто его знает… Времени будет немного, в любом случае.
— Времени на что, Слава?
Мужчина не успел дать ответ. Сильный, оглушающий треск заставил обоих отпрянуть и насторожено переглянуться. Тогда же они услышали, как вскрикивает на лестнице девушка.
— Аня! — позвал что есть силы Артем, стремглав бросаясь к ступеням. Слава в сердцах выругался и побежал следом, а у комнат наверху девушка прижалась к стене и испуганно глядела на мужчин.
— Что такое, Аня? Что тут случилось?
И снова громкий гул, шум, скрежет; весь особняк заходил ходуном, посыпалась с потолка штукатурка, настежь распахнулось окно…
— Какого черта?! — выдавил Слава. — Что происходит-то?
Этажом выше было слышно, как кричит что-то дворецкому Федор Алексеевич, а после и он сам, хлопнув дверью, выбежал из своего кабинета.
— Артем, Аня, Станислав! Скорее из дома, наружу!
Он был испуган, но по обыкновению решителен, его голос дрожал, и страх будто передался всем стоящим ниже на лестнице.
— Отец…, — взмолилась Анна.
— Бегите! Не мешкайте! — гаркнул в ответ Федор Алексеевич, а Слава, стоя где-то позади, совсем тихо добавил: ”Самолеты…” Одного мгновения хватило Артему, чтобы услышать, осознать то слово, которое выронил тогда его товарищ. У мужчины ёкнуло сердце…
А через секунду-другую он оступился и обхватил руками поручень. Он видел взрыв? Нет, лишь короткую вспышку света. Задрожали, заходили стены, из двери наверху вырвался ярким хлыстом огонь, с потолка посыпались бетонные глыбы… Он видел, как падает на пол Федор Алексеевич, и прыжками устремился к Ане.
И снова шум, невыносимый грохот, треск стекол и оконных рам, а девушка казалось, уже не замечала ничего вокруг. Взбежав вверх по качающейся лестнице, она присела на колени рядом с пожилым мужчиной и рукой вытирала кровь с его виска.
— Отец… Отец…

[NatashaKasher]

Опять "мужчина", опять "смог прочесть"... Почему наконец не вычитать всё это?

[Yan Steeltyes]

Опять "мужчина", опять "смог прочесть"... Почему наконец не вычитать всё это?

Все во избежание лексических повторов. Ведь если постоянно употреблять слова "Артем", "он", и глаголы на "-л(а)", текст хорошенько потеряет в благозвучности. Или, напротив, эти фразы его только портят? Как Вы считаете?

[NatashaKasher]

Все во избежание лексических повторов. Ведь если постоянно употреблять слова "Артем", "он", и глаголы на "-л(а)", текст хорошенько потеряет в благозвучности. Или, напротив, эти фразы его только портят? Как Вы считаете?

Считаю, что "мужчина" это ужасно... Вам и фотка это же написала, так что это не только я!
Ещё я считаю... Но тут я знаю, что некоторые со мной не согласны... Я лично считаю что нет никаких проблем использовать слова "он", "был" и "сказал", когда они к месту. Для меня эти слова "прозрачны", и начинают мешать, только когда используются неверно, или когда лишние... Не люблю, когда писатель начинает вокруг себя крутиться, лишь бы слова в простоте не сказать. Но это уже действительно вкусовщина.
Думаю к тому же, что те кто ратуют за изничтожение слова "он" не имеют ввиду просто его замену на "мужчину", "молодого человека" итд. Это очень нелепо смотрится, когда речь идёт о главном герое! Скорее имеется ввиду, что можно просто по другому построить предложение, чтобы и так понятно было, о ком речь. Например: сколько презрения и злости было в его глазах. И никакого "мужчины" и не надо, а заодно и "смог прочесть" уничтожено (по русски так не говорят, это англоизм).

[Yan Steeltyes]

Считаю, что "мужчина" это ужасно... Вам и фотка это же написала, так что это не только я!
Думаю к тому же, что те кто ратуют за изничтожение слова "он" не имеют ввиду просто его замену на "мужчину", "молодого человека" итд. Это очень нелепо смотрится, когда речь идёт о главном герое! Скорее имеется ввиду, что можно просто по другому построить предложение, чтобы и так понятно было, о ком речь.

Уж не знаю, что и ответить. Лично у меня подобные слова и обороты отторжения не вызывают. Если два читателя уже обратили на это внимание, может быть и стоит поразмыслить...

Я совершенно согласна с NatashaKasher, "мужчина" вместо "он" - ужасно. Местоимение можно просто опустить. Я так всегда делаю. Если в тексте не встречается предмет мужского рода, я просто опускаю слово он и оставляю только глаголы, наречия. Вообще мне всегда это режет по глазам. Или чередую имя и фамилию.

Ага, вот и третий читатель. Давайте попробую изменить эту деталь в следующем отрывке ради эксперимента - вдруг выйдет что-либо дельное.

Это грубо. Это звучит, как приказ. Женщина мужчине приказывает?
"Пойдем. Нам стоит поторопиться, дорогой."

Не знаю... Не всегда расстроенный, убитый горем человек предельно вежлив. Но я взял на заметку.

Как вы зевак отделяете от пострадавших и прохожих мимо? Надо больше деталей. Не надо писать вообще. Надо давать детали. Вот этот просто зевака, с любопытством все осматривает и ему плевать. Вот у этих на лицах написан недавно пережитый страх, волнение, у них бледные лица, расстрепанные волосы, одежда в беспорядке. Вот эти просто лишь на мгновение остановились и пошли дальше, углубившись в свои мысли.

Учту в дальнейшем. Нужны детали - поработаем над нами.

Один мужчина посмотрел на другого. И кто в чьих глазах увидел ненависть и презрение? И почему?

Артем в глазах нищего. Исправил. Читатель ещё встретит второго в конце главы, тогда как раз-таки вопрос "почему?" должен смениться возгласом "почему?!".

В общем знаете, я не чувствую совершенно то, что вы хотите передать.

Вот уж не знаю, дело это Вашего вкуса, восприятия, или негативная особенность стиля. Стоит подождать другие мнения.

[silverrat]

Уж не знаю, что и ответить. Лично у меня подобные слова и обороты отторжения не вызывают. Если два читателя уже обратили на это внимание, может быть и стоит поразмыслить...

Фотка - не читатель. Она филолог и писатель, издающийся. Поэтому вы должны прислушаться к таким советам. Они ценнее всех остальных.

Не знаю... Не всегда расстроенный, убитый горем человек предельно вежлив. Но я взял на заметку.

Аня была убита горем? А где это вы показали? В лице, глазах, мимике, жестах? Вы видели людей, убитых горем?

Что у меня есть под рукой. Пример людей, убитых горем. Анатолий Аграновский. "Открытые глаза". О создании первого реактивного истребителя.
Когда я читаю, у меня слезы наворачиваются на глаза, потому что я ощущаю боль, горе и невосполнимую потерю.

И тут ему говорят, что пришла вдова испытателя. Да-да, конечно, он примет ее. Немедленно. Микоян чувствует, как сжалось сердце. Он идет к двери кабинета.
— Здравствуйте, Дина Семеновна.
— Здравствуйте, Артем Иванович.
Долго они молчат. Перед главным конструктором очень бледная, прямая и высокая женщина. Да, высокая: у всех, кто видел в те дни маленькую Дину, оставалось такое впечатление. Может быть, от осанки ее, оттого, что держалась она почти неестественно прямо. На ней черное глухое платье. Микоян усаживает вдову в кресло, сам садится. Так проходят первые минуты. Потом он говорит, слыша свой голос как бы со стороны. Спрашивает о матери Гринчика, оправилась ли она после удара. Спрашивает о детях, Коле и Ирише, здоровы ли, как себя чувствуют.
— Ничего, спасибо, — говорит она. — Растут. Всем довольны.
У нее странно спокойный голос.
— Да... Потеряли такого отца... Дина Семеновна, мы сделаем все, чтобы они ни в чем не нуждались. Ни в чем и никогда.
Она молчит. Она вспоминает слова Гринчика: «Чтоб слез твоих не видели! Ты плачь дома, одна, но никому слез не показывай. Ты Гринчика жена». И она не плачет.
Микоян говорит о персональной пенсии, о пособии на детей, о том, что летчик-испытатель первого класса Гринчик представлен посмертно к ордену Ленина. Говорит о квартире, не прошенной Гринчиком, — будет квартира, он обещает, нельзя вдове пилота жить возле аэродрома.
Она все молчит. Пересилив себя, Микоян смотрит ей в лицо. И видит застывшие глаза. Глаза — зеркала: они отражают чужие взгляды, в душу не пускают. Глаза сухие, полные такой несказанной муки, что плохо становится человеку, заглянувшему в них.
Микоян поднимается, огибает стол, достает из ящика фотографию — ту самую, последнюю, сделанную за полчаса до катастрофы. Он смотрит на снимок, прежде чем передать его вдове пилота, и она видит слезы на его глазах. Потом она держит в руках снимок веселой группы, бесконечно долго вглядывается в улыбку Гринчика и слышит далекий-далекий трудный голос конструктора:
— Дина Семеновна, хочу, чтоб вы знали: ваше горе — это наше общее горе... Вот так бывает: жив человек, встречаешься с ним, да все по делу, по делу и, бывает, споришь с ним по мелочам, а нет его — и видишь: жил среди нас светлый человек... Рыцарь авиации, отдавший ей всю свою жизнь. Да, именно всю жизнь...
Он говорил, сознавая, что не находит нужных слов. Ей не нужны сейчас эти слова. А какие слова нужны ей? Найдутся ли в целом мире такие слова?

Вот уж не знаю, дело это Вашего вкуса, восприятия, или негативная особенность стиля. Стоит подождать другие мнения.

Это не негативная особенность стиля. Это просто ваш стиль. Я не могу навязывать вам свой стиль. Просто, когда я читаю, я должна ощущать, что автор вкладывает свои собственные эмоции и переживания в текст. Я этого не ощущаю. Вы делаете описание, а я не чувствую ничего. А у вас там война. Гибнут люди, а я не вижу и не чувствую потери.
Какие книги вы о войне читали?