Tempus, И время во власти воли случая? Опции

[Yan Steeltyes]

Добрый вечер всем заседателям форума. Нынче презентую первые страницы романа в перспективе, а пока, скорее, эскиза "Tempus". Интересны ваши мнения и отзывы.


ГЛАВА ПЕРВАЯ

В спешке
(Отрывок I)

— Приходилось тебе когда-нибудь задуматься о том, что такое время, Артем? Секунды, минуты, часы, столетия, целые эпохи?.. — как-то пополудни, за одной из непринужденных бесед в кабинете у столика, где мужчины любили коротать время, невзначай заметил Федор Алексеевич.
— Ах, нет… — улыбнулся Артем. — Всерьез — никогда. Сидя в окопе, думаешь, скорее, о том, как не схватить в висок свинцу, да и сколько патронов осталось в обойме… Но знаете, я так устал от войны, от острых приказов капрала, что сейчас рад бы наконец забыть все это, помянуть словом хоть даже далекое обычному рядовому. Это, должно быть, похоже на жажду. Знаете ли, жажду солдата по краске настоящей жизни…
— Да, — вздохнул Федор Алексеевич, — мне этого не понять. Честно, никогда не пошел бы на фронт добровольцем — мне противна эта идея, а к кричащим девизам плакатов и листовок я уже давно успел охладеть…
Он поправил полы своего халата и с любопытством, даже с азартом, казалось бы, глянул на мужчину.
— А как, по-твоему, была эта борьба предсказуемой? Могли бы вы остановить войну, найти другой, окольный путь, что не утоплен в крови и слезах, Артем?
— Какой бы высокой мы не строили плотину, — пожал плечами мужчина, — воды все равно прибывает больше. Если тучи сходятся, скоро грянет гром. Как говорится, чему быть, того не миновать…
— Но любая плотина стоит на речке. А если перед нами океан, Артем?
— Имеете в виду, выход всегда найдется?
— Думаю, так, — пробасил Федор Алексеевич. — Пожалуй, его можно найти, даже если нельзя увидеть.
— Думается, смертельно больному уже не сыскать дороги обратно на этот свет... Дипломатия? Политика? Мораль? А если мы сами все это давно утопили в грязи?
— Скажи ”где-то”, а не ”давно”, Артем, — усмехнулся в ответ мужчина. — И тогда, ручаюсь, все встанет на свои места.
— Федор Алексеевич, пулно Вам говорить загадками. Скажите прямо, а не то я безнадежно запутаюсь в словах.
Собеседник хитро улыбнулся и искоса глянул на Артема.
— Мы привыкли к мысли о том, что из году в год идем через часы и месяцы прямо. Ни шагу в одну сторону, ни шагу в другую… Но ведь не говорил никто, что мы обречены на это. Знаешь, Артем, только двое людей смогли бы понять, наверное, о чем я говорю тебе сейчас, и только семеро сумели сделать этот самый шаг…
Он кашлянул и поднял вверх указательный палец.
— Ты, например, считаешь, что ”здесь”, а точнее ”сейчас” бой уже отгремел и улегся, а ведь если он не начинался вообще? Подумай только, Артем, стоит уйти в сторону от этой узкой полосы — и…
Впрочем, Федор Алексеевич не закончил: в комнату тихой поступью вошел дворецкий со склянками на серебряном подносе. Мужчина кивнул Артему, а после, обернувшись, тепло заметил:
— Спасибо, Виктор. Никогда не забываете старика… Артем, пробуй. Позволь угадать, сколько лет тебе уже не приходилось выпить чашку хорошего чаю с каплей ликера. Небогата ведь солдатская жизнь на все эти мелочи…
Когда Виктор застучал каблуками по лестнице, Федор Алексеевич приосанился, и сощурив глаза, пытливо глянул на Артема.
— Знаешь, похоже пора оставить этот номинализм и научные домыслы — как-никак я уже два десятка лет размышляю о сем, а всякое занятие требует отдыха, этакой передышки… Вместо я хотел бы поговорить о том, что имеет немалый вес для обоих из нас, Артем...
Федор Алексеевич помешал напиток в чашке, сделал добрый глоток и серьезно заметил:
— Я хотел бы поговорить об Анне, моей дочери, сказать, что вижу, насколько вы близки, знаю, как любите друг друга… Но вместе с тем, как, наверное, и всякий старый человек, понимаю, что могу не встретить следующий рассвет, не проснуться однажды… Артем, я хочу знать, что в мире, в котором я оставляю её, найдется тот, кто готов всегда ей помочь, поддержать. Действительно ли дорога тебе Аня?
— Федор Алексеевич, — заговорил мужчина, — она для меня всё, и я обещаю, что никогда не оставлю её в беде. Искренне обещаю…
Отец девушки кивнул.
— Пусть так, Артем, я ценю это. Люби её, защищай, я верю — ты достойный спутник. И пусть время скрепит ваш союз… — он почему-то помрачнел, сдвинул брови к переносице, а после еще раз внимательно глянул на Артема. — Помню, мой отец говорил: если тебе сложно, помоги другому, если горько — утешь того, кто нуждается; в этом сила безоружного и надежда умирающего. Пусть ты станешь для Ани крепкой опорой, а она для тебя — огоньком добра и любви.
— Я не предам вашего доверия, Федор Алексеевич. Можете положиться на меня…
— Вот и хорошо, — улыбнулся тот в ответ, после показав Артему на дверной проем. — Смотри, похоже, Виктор к тебе.
Он обернулся и действительно углядел у входа дворецкого, который легко поклонился мужчине и вежливо заметил:
— Вас просили в фойе.
Федор Алексеевич кивнул Артему:
— Не стану задерживать тебя больше… Наверное, это Аня.
— Спасибо за ваши слова, Федор Алексеевич, — молвил Артем, — я буду помнить этот разговор. До скорой встречи.
Он вышел из комнаты, и, сбежав по лестнице вниз, оказался в просторном холле. Несколько колонн справа, слева, книжные шкафы под высокими резными рамами, изысканные полотна — видать, работы художников прошлых столетий — делали его похожим на викторианский зал: роскошный, богато обставленный, но в то же время сдержанный, строгий. Окна роняли на пол теплые отсветы, и в полутьме впереди Артем смог видеть любимую: Аня глядела на него, улыбаясь одними лишь кончиками губ.
— Великолепный день, Артем, правда ведь? Приятно встретить замечательного человека… Ах, я только от Николая Ивановича, знаешь ли, что он говорит?
— Что, Аня? — кивнул Артем.
— Товар уже вот-вот будет готов, а значит, и отец скоро снова возьмётся за дело. Только не рассказывай ему до завтрашнего вечера, ладно?
Впрочем, в двери постучали, и девушка, заметив, что это, верно, Слава, зашагала ко входу. На порог и впрямь ступил мужчина лет тридцати, военный в прошлом: по обыкновению расстегнутая зеленая шинель, лихо и несколько небрежно зачесанные набок волосы, тяжелые башмаки с железной подбивкой… Он был часто захож в дом Федора Алексеевича, а задерживался только изредка, беседуя с хозяином в кабинете за затворенной дверью; ему едва не каждый вечер случалось подоспеть в особняк к ужину, да вот как бы Славу не просили остаться, тот только бросал пару шуток на этот счет, тепло приветствовал Аню, пожимал Артему руку, и шепнув несколько словечек на ухо отца девушки, снова спешил идти.
В этот раз он, казалось, торопился пуще прежнего: переступил с ноги на ногу, бросил быстрый взгляд на Анну и выпалил:
— Худые вести, Аня… Ух, как мне это не нравится!
— О чем ты, Слава? — замешкалась девушка.
— Стреляют. Там, за чертой. Только с чего бы это? Какая заварушка? Ручаюсь, я бы и думал так, если б не эти кордоны… Знаю, там часто стоит патруль, а нынче второпях набросали баррикад, и стреляют. Очередями. Далеко, километров, этак, за десять-двадцать. А это, знай, не к добру. Федор Алексеевич здесь? А Артем?
Слава огляделся, а после подошел к мужчине и похлопал его по плечу.
— Здравствуй. Ты тут, стало быть. Извиняй, не заметил… Аня, ты бы мне могла услугу оказать небольшую? Поинтересуешься у Федора Алексеевича, свободен ли он, мог бы со мной поговорить с глазу на глаз?
Девушка кивнула.
— Я узнаю, Слава.
Артем подошел к окну, и отодвинув штору, выглянул на улицу.
— Думаешь, стоит чего-либо опасаться?
Снаружи рос, крепчал шум, и Славе пришлось говорить громче, чтобы его услышали.
— А кто его знает… Времени будет немного, в любом случае.
— Времени на что, Слава?
Мужчина не успел дать ответ. Сильный, оглушающий треск заставил обоих отпрянуть и насторожено переглянуться. Тогда же они услышали, как вскрикивает на лестнице девушка.
— Аня! — позвал что есть силы Артем, стремглав бросаясь к ступеням. Слава в сердцах выругался и побежал следом, а у комнат наверху девушка прижалась к стене и испуганно глядела на мужчин.
— Что такое, Аня? Что тут случилось?
И снова громкий гул, шум, скрежет; весь особняк заходил ходуном, посыпалась с потолка штукатурка, настежь распахнулось окно…
— Какого черта?! — выдавил Слава. — Что происходит-то?
Этажом выше было слышно, как кричит что-то дворецкому Федор Алексеевич, а после и он сам, хлопнув дверью, выбежал из своего кабинета.
— Артем, Аня, Станислав! Скорее из дома, наружу!
Он был испуган, но по обыкновению решителен, его голос дрожал, и страх будто передался всем стоящим ниже на лестнице.
— Отец…, — взмолилась Анна.
— Бегите! Не мешкайте! — гаркнул в ответ Федор Алексеевич, а Слава, стоя где-то позади, совсем тихо добавил: ”Самолеты…” Одного мгновения хватило Артему, чтобы услышать, осознать то слово, которое выронил тогда его товарищ. У мужчины ёкнуло сердце…
А через секунду-другую он оступился и обхватил руками поручень. Он видел взрыв? Нет, лишь короткую вспышку света. Задрожали, заходили стены, из двери наверху вырвался ярким хлыстом огонь, с потолка посыпались бетонные глыбы… Он видел, как падает на пол Федор Алексеевич, и прыжками устремился к Ане.
И снова шум, невыносимый грохот, треск стекол и оконных рам, а девушка казалось, уже не замечала ничего вокруг. Взбежав вверх по качающейся лестнице, она присела на колени рядом с пожилым мужчиной и рукой вытирала кровь с его виска.
— Отец… Отец…

[Yan Steeltyes]

ГЛАВА ВТОРАЯ

Из истории одной семьи

Тем вечером Федор Алексеевич взялся перелистывать газеты, которые накануне заказал купить в лавке дворецкому. Он поправил очки, поднес к глазам одно из изданий с видным заголовком: тот чеканной фрактурой кричал об убийстве городового в одном из округов провинции. Федор Алексеевич кашлянул, нахмурил брови, и пробежав глазами по строкам текста, вгляделся в ленту новостей. “Свободная газета” увеличивает наклад: Фома Львович Поляков пообещал, что его издательство свободно от всякого влияния со стороны, и теперь готов способствовать печати правдивых свидетельств и новостей из достоверных источников”. На каком-то из бюллетеней под государственным гербом было можно прочесть открытое обращение сейма, несколько других с обложек вопрошали в один голос: “Комиссариат предлагает протекцию Утрехтской Унии. Так что же лучше: подписать смертный приговор и принять сладкую пилюлю или броситься на алебарду грудью?” Федор Алексеевич покачал головой и хмуро отложил газету.
“К чему, стоит думать, это все приведет? А ведь мы живем в иммигрантском городке почти на самой границе с Германией…”
Он поднялся с кровати, отыскал рядом вязаные тапочки, и налив себе чашку малинового настоя с консоли у входа, подошел к отворенному окну, оперся о подоконье. Под стенами цвел белым цветом вереск, а его аромат смешивался с запахом копоти и дыма от горевших заграждений…
Федор Алексеевич глянул на календарь над креслом: семнадцатое сентября тысяча девятьсот третьего года... Знать, около недели уже продлились беспорядки в городе, семь дней он старательно отрывает листы с числом, хоть раньше случалось забыть об этом и на целый месяц. Позавчера он приказал дворецкому наглухо запирать все двери, а по выходу во двор — за газетой, новостями, за пакетом молока или свежей буханкой, нести в кармане револьвер, чтобы ночью спрятать его под подушку. Теперь такой же шестизарядник лежит в комоде у дверей — только бы не пришлось бы ему когда дождаться своего часа…
Цвел вереск… Помнится, пять лет назад он пришел с букетиком белых цветов к кровати умирающей дочери. Врач говорил: пневмония, а он не верил, не хотел верить! Он брал руки маленькой Натали в свои, целовал их. Он шептал: “Крепись, дочурка”, глядя на её белое изможденное личико… Ночью, наедине с пламенем свечи и тяжелыми мыслями, он сидел, обхватив голову руками. Он смотрел, как увядает рядом с дочерью Марта и отводил взгляд. Он стонал и рвал на себе волосы, он ходил по комнате взад-вперед, заложив за спину руки, он бросался к Натали, едва услышав её хриплый вздох... А спустя двенадцать дней боли и страданий, отчаянной борьбы, он сомкнул глаза всего на несколько часов перед рассветом, а снова приоткрыв их, понял, что тонет в холодной тишине... Стук часов: мерный, монотонный, пугающий, тление огарка на тарели, карминовые лучи взошедшего солнца; морозный воздух сквозь занавес играет с лепестками георгин. Он пролежал без движения минуту, а после вдруг резко сорвался, сбежал по лестнице вниз, хотел броситься к маленькой кроватке, нежно взять за руку Натали, но не сделал и шагу... Кровать была пуста, простыни — аккуратно сложены, а Марта в оцепенении сидела на стуле рядом...
Через шесть месяцев он потерял жену. Врач говорил: её ослабленное тело убивает само себя. Федор Алексеевич молча слушал. Он не мог произнести слова, ему не хватало сил плакать, он оставил надеяться... Ночью он проводил часы подле, молча склоняясь над любимой.
Помнится, одним вечером он запер за собой двери дома, и, обойдя пустые теперь комнаты, понял, что совершенно одинок... Одинок, уничтожен, разбит — как и теперь, пятью годами позже. Он переехал в эту квартиру, чтобы не поддавать сердце постоянной пытке, он старательно вел дневник, чтобы наполнить смыслом каждый серый, подобный другим, день.
Он вдыхал аромат цветущего вереска, и память рисовала перед глазами явственную картину: флигели старых домов тонут в сизоватой дымке, осенняя морось туманом покрывает шляпу и пальто. Стряхивая с кустов на одежду мириады лучистых капель, он рвал цветы и веселился, как ребенок; он любил, надеялся, хотел обрадовать дочь. Тогда казалось, что Натали шла на поправку. Казалось...
Где-то рядом зазвонил телефон, а Федор Алексеевич тотчас подошел к аппарату, прислонил к уху медную трубку.
— Я вас слушаю…
Через несколько секунд он вздрогнул, переменился в лице, потом поспешно заговорил:
— Да что вы, Фаина Ивановна... Что он сделал?.. Что он сказал вам? Я еду, я мигом буду там, Фаина Ивановна.
Он быстрым шагом прошелся по комнате, после, подбежав к комоду, отворил один из ящиков, снова бросился к телефону, и набирая номер, нетерпеливо переступал с ноги на ногу.
— Станислав Стрелец, констебль, сейчас на месте? Прошу, вызовите его сюда...
Через минуту-другую Федор Алексеевич вновь заговорил: поспешно, быстро.
— Слава... Слава, ты мне нужен. Так скоро, как только сможешь. Бери карету и проси кучера к моему дому. В форме, в должности, с оружием.
Он покачал головой, выглянул из окна, и с нажимом молвил:
— Спеши, Слава! Ради Бога! Я объяснюсь по пути.
Тогда же Федор Алексеевич вновь оказался у комода, достал оттуда револьвер, и на ходу надевая сюртук, застучал каблуками по лестнице. Внизу, с керосиновой лампой, показался из своей комнатушки дворецкий.
— Изволите что-нибудь приказать, господин?
— Возьми оружие, Виктор. Мы выезжаем.
Тот коротко кивнул. И пока дворецкий был занят сбором, Федор Алексеевич подошел к гардеробу, набросил на себя шарф. Сколькое он связывал с этой полосой полотна, единственным теперь воспоминанием о Марте...
Помнится, еще тогда, двадцатью годами раньше, они одни в Большом зале Венского университета... Он играет ей Шопена, седьмой вальс — музыку осени и опавших листьев, а она танцует подле рояля: легко, грациозно.
Помнится, еще тогда, в лекционной аудитории, на первом же занятии, они встретились взглядами... Скучный степенный профессор читал с кафедры что-то о началах ньютоновской механики, а они еще и еще поднимали глаза, чтобы испытать то волшебное чарующее чувство...
Шли дни и недели, а он неизменно ждал её на лужайке перед факультетом. Он мог заметить её издалека: прямой стройный стан, высокая черная прическа, всегда строгое платье. Неизменно с книгой классика, которые они так любили читать друг другу вслух. Он заслушивался её непривычно бархатным немецким, она, улыбаясь, исправляла его.
А по вечерам, после утомительных занятий, он зажигал подсвечники в Большом лекционном зале и учил её игре на фортепиано. Моцарт, Григ, Вагнер, Шуман, Шопен. Изящные пальцы бегали по клавишам: аккорды сливались в гаммы, гаммы — в чудную мелодию. Так им случалось засидеться до самой ночи, так пролетали счастливые, беззаботные дни, недели, месяцы...
И вот уже в мантии магистра он зачитывает перед коллегией профессоров текст своей научной работы. Он ищет глазами её в аудитории, находит, и ему вспоминается первый день в университете: волшебство раннего сентября и волшебный блеск её взгляда. Теперь Марта ждала от него ребенка.
Она вышла на кафедру следующей под громкие аплодисменты. Она шагала, покачиваясь из стороны в сторону, держась руками за спинки стульев, а встав перед коллегией, испугала его тем, что так бледна и слаба. Девушке не хватило сил держаться, и она упала прямо перед трибуной... Засуетились, забегали люди; кто-то звал врача, кто-то спешил оказать первую помощь, а он, не помня себя, вмиг оказался рядом, сбросил мантию и академическую шляпу, склонился над любимой... Страх, ужас, стук сердца...
После короткого осмотра доктор отвел его в сторону и ледяным голосом заметил: “Ребенка не будет. Возможно, вообще. Смиритесь с этим: его рождение может обернуться его же смертью или гибелью матери”.
За спиной кто-то несмело заметил:
— Господин... Господин, вы говорили, что нужно выходить?
Дворецкий? Он по-прежнему здесь?
— Да, Виктор, иди. — прошептал Федор Алексеевич, вытирая рукавом слезы. — Иди, я мигом...
Скрипнули двери, и Федор Алексеевич упал на колени там же, где и стоял.
— Марта... Марта... Марточка, дорогая... Мне так жаль... Так жаль...