Путь к последнему приюту, Первые главы романа Опции

[Гость_AndreyBondarenko_*]

Серия – «Параллельные Миры»
Книга третья – «Путь к последнему приюту»
Жанр – героическая фантастика.




ПУТЬ К ПОСЛЕДНЕМУ ПРИЮТУ




Сгину я – меня пушинкой ураган сметёт с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром,
Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони!
Хоть немного, но продлите – путь к последнему приюту…

(В.С. Высоцкий)





От Автора

Как уже было сказано неоднократно, путешествие по Параллельным Мирам – дело, априори, непростое, захватывающее, суровое, трудное, многоплановое, серьёзное и непередаваемое.
А ещё, иногда, и спасительное.
Спасительное – во всех пониманиях, смыслах, подтекстах и последствиях…

Автор




Миттельшпиль, середина Игры

Взошло солнце – круглое, злое, кроваво-красное.
Оживился ветер, нагоняя с запада тёмно-сизые облака, обещавшие серьёзную грозу.
Послышался звук отодвигаемого запора. Нудно и долго проскрипели дверные петли.
- Всё у окна, злыдень, пасёшься? - недобро проскрипел ехидны фальцет старшего тюремщика. - Много высмотрел?
- С меня хватит, - усмехнулся Егор. - Солнышко – уже хорошо…
- Это, уж, кому как…. Обернись, ворог!
- Обернулся…. Что дальше?
- Дальше? Казнь…. Следуй за мной.
- Я бы с удовольствием. Цепь мешает. Извини.
- Ах, да. Цепь, - вспомнил старик. - Она же, идя от твоих ножных кандалов, закреплена на бронзовом кольце, вмурованном в пол…. Кузнеца сюда! Живо!
Пришёл кузнец – бородатый, смуглолицый и, как полагается, с золотой серьгой в мочке правого уха.
Не один пришёл, а с двумя подмастерьями. Первый подросток – высокий и худенький – принёс на вытянутых руках, кисти которых были спрятаны в толстенные рукавицы, бронзовый чан, заполненный пурпурными углями. Второй – низенький и приземистый – притащил квадратный железный лист и несколько разноразмерных молотков-кувалд.
-Бух-бух! Стук-стук! Бух-бух!
- Цепь раскована, - через несколько минут доложил кузнец. - Что дальше?
- Закрепи к её свободному концу пушечное ядро, - последовал ответ. - Вон, под нарами валяется. Этому узнику не стоит давать даже малейшего шанса. Проверено…
«Приятно, конечно», - подумалось. - «Приятно, когда к тебе относятся с должным уважением…. Но как же выпутаться из сложившейся ситуации? Как? Как? Как? Или остаётся – только одно? Надеяться на помощь из вне?».
Кузнец, смачно сплюнув на сторону, принялся внимательно осматривать предложенное пушечное ядро.
А Егор, плотоядно и задиристо поглядывая на стражников, затянул:

Так приятно, когда все уже до конца – поверили,
Что ты просто марионетка – из детских сладких снов…
И, вдруг, перед ними – гвардейская Кавалерия,
Вылетает – с шашками наголо – из-за синих холмов…

И на башне высокой – старинного замка,
По указу одного очень Светлого короля,
В честь наших подвигов, возможно, уже завтра
Трубадуры – громко – протрубят…

Каждый, он достоин – только своей участи.
Того, что заслужил – всей прожитой жизнью.
Если достоин – простят. Не достоин – мучайся.
Или, вдруг, вмешаются, направив Кавалерию – в гущу событий…

Друг мой, просыпайся, уже стража стучит в двери.
Да, пришло время казни, просыпайся и не ворчи.
Помощь – не за горами, и я в нашу победу верю.
Гвардейская кавалерия – копытами – где-то стучит…

Только в эту сентенцию глупую – верю я.
Громкий стук разрывает – картинку из призрачных слов…
Это просто – спешит к нам на помощь – гвардейская Кавалерия,
Из-за синих – покрытых местами цветами – холмов...

Это просто – спешит к нам на помощь – гвардейская Кавалерия,
Из-за синих – покрытых местами цветами – холмов...

Из-за синих – покрытых местами цветами – холмов...


Глава первая
Мы успели…

Хижина была очень старенькой, но ещё крепкой, а главное, тёплой. Это в том смысле, что зимовать в ней было достаточно комфортно и уютно. Для привычного и опытного человека, понятное дело, комфортно. А Егор, как раз, таковым и являлся – тёртым и виды видавшим чукотским охотником. По крайней мере, он сам себя ощущал – таковым.
То есть, был железобетонно уверен в этом. Так было надо. В этом и заключалась задуманная фишка.
Ещё несколько слов о старой хижине, вернее, об охотничьей землянке-каменке.
Когда-то – лет так пятьдесят-шестьдесят назад – кто-то глазастый и шустрый высмотрел в местных гранитных скалах аккуратную прямоугольную нишу подходящих размеров – девять метров на четыре с половиной. Высмотрел, и решил приспособить под надёжное и долговечное жильё.
Тщательно укрепил в земле, то есть, в вечной полярной мерзлоте несколько толстых сосновых брёвен, принесённых к берегу морскими южными течениями, обшил брёвна – с двух сторон – крепкими досками, а пространство между ними засыпал мелким гравием и песком – вперемешку с обрывками сухого ягеля. Получилась четвёртая стена хижины. Три, понятное дело, остались каменными. Естественно, что в этой четвёртой стене имелась надёжная и приземистая (тоже засыпная), дверь, а также крохотное квадратное окно. Односкатная же крыша строения была сооружена самым простейшим образом-методом. На аккуратно уложенные жерди и доски были настелены толстые моржовые шкуры, поверх которых разместился полуметровый слой мха. Крыша – с течением времени – густо заросла карликовой берёзой, ивой и высокими кустиками голубики. Ещё землянка была оснащена отличной печью, сложенной из дикого камня. Именно эта печка и позволяла успешно выживать – в сорокоградусные суровые морозы.
Почему было не построить обыкновенную бревенчатую избу? Потому, что вокруг – на многие сотни и сотни километров – простиралась дикая чукотская тундра, и дельную древесину можно было отыскать только на морском берегу мыса, который назывался – «Наварин».
Конечно же, мыс Наварин – это юго-восток Чукотки, и климат здесь помягче, чем на севере, да и до Камчатки уже рукой подать. Следовательно, вдоль ручьёв и лесок – какой-никакой – встречался. Но, так, совсем ерундовый и не серьёзный. Берёзки-осинки высотой по грудь среднестатистическому взрослому человеку (надо думать, только наполовину карликовые), тоненькие сосёнки-ёлочки, да и куруманника было – сколько хочешь. Куруманник – это такой густой кустарник высотой до полутора метров: ракита, ива, ольха, вереск, багульник….
Короче говоря, с серьёзной древесиной на мысе Наварин было туго, и настоящую бревенчатую избу строить было практически не из чего.
Егор любил свою хижину-землянку. Она служила ему и спальней, и столовой и многопрофильным складом.
Широкая печка условно разделяла помещение на два отделение – жилое и хозяйственное. В жилом отделении – меньшим по площади – он готовил пищу, умывался, ел, стирал нижнее бельё и спал. В хозяйственном – обрабатывал шкурки добытых песцов, чернобурок, медведей и полярных волков, засаливал пойманную рыбу, очищал от грязи и вековой плесени длинные бивни мамонтов, найденные в юго-западных распадках. Здесь же хранились продовольственные и прочие припасы, необходимые в повседневной жизни чукотского охотника-промысловика: патроны, ружейное масло, широкие лыжи, керосин, дубильные вещества, звериные капканы, рыболовные снасти, нитки-иголки, ножницы для стрижки волос и бороды, прочее – по мелочам. Включая стандартную аптечку и зубные пасты-щётки.
На задней стене избушки, рядом с печью, красовалась странная надпись, выполненная белой краской: - «Шестьдесят три градуса двадцать семь минут северной широты, сто семьдесят четыре градуса двенадцать минут восточной долготы».
Кем была построена эта хижина-землянка? Когда? Егор этого не знал, да и, честно говоря, не хотел знать. А, собственно, зачем? Что это могло изменить? Ровным счётом – ничего. Игра, придуманная им самим, началась. Приходилось соблюдать правила.
От прошлой жизни у Егора осталась только одна единственная безделушка – крохотная фигурка белого медвежонка, искусно вырезанная из светло-сиреневого халцедона. Медвежонок доверчиво улыбался и являлся единственным собеседником-слушателем-приятелем. Именно с ним Егор, чтобы окончательно не утратить навыки человеческой речи, и беседовал долгими вечерами. Вернее, медвежонок загадочно молчал, а Егор рассказывал ему о событиях прошедшего дня. О добытых пушных зверьках, о происках хитрых бурых медведей и коварных росомах, о рыболовных удачах и погодных реалиях. Другие вопросы-темы Егора совершенно не интересовали.
Хижина располагалась на узкой каменной террасе, поросшей разноцветными лишайниками и редкими кустиками голубики. Наверх поднимался пологий косогор, усыпанный разноразмерными валунами и булыжниками. Внизу – метрах в трёх-четырёх – ненавязчиво шумел ручей, носящий поэтическое название «Жаркий», не замерзавший даже в самые лютые морозы. Ручеёк – через семьдесят-восемьдесят метров от землянки – впадал в Берингово море.
То есть, месторасположение жилища было выбрано со смыслом. Во-первых, всегда под рукой была пресная вода. Во-вторых, косогор защищал хижину от противных северных и северо-восточных ветров. В-третьих, прекрасно (даже из окошка землянки), просматривалась уютная морская бухточка.
Два раза в год – в конце мая и в начале октября – в бухту заходил маленький пароходик «Проныра», принадлежавший Ивану Николаеву. Пароходик бросал якорь – по причине мелководья – примерно в ста пятидесяти метрах от берега, и с его борта спускали шлюпку, на которой Егору – молчаливые и хмурые матросы – доставляли продовольствие, бумагу, шариковые ручки и прочие, заранее заказанные им припасы, а также листок с новым план-заданием от неведомого ему господина Николаева. И, соответственно, забирали меховые шкурки, рыбу (вяленую и копчёную), бивни мамонтов и список с материально-продовольственными пожеланиями на следующий визит. Книги, газеты и прочие интеллектуальные штуковины в этих списках никогда не фигурировали…
Зимой, конечно же, приходилось нелегко. Метели, вьюги и пороши дули-завывали неделя за неделей. Из хижины было не выйти, звериные капканы и петли оставались непроверенными. От вынужденного безделья иногда наваливалась лютая безысходная тоска, хотелось выть в голос и кататься по полу, круша – от бессильной злобы – всё и вся….
После вспышек внезапной и ничем немотивированной ярости приходили странные и тревожные сны, наполненные странными призрачными картинками. В этих снах умиротворённо и задумчиво шумели густые сосновые и лиственные леса, беззаботно щебетали незнакомые шустрые птички, элегантные корабли – под всеми парусами – неслись куда-то по лазурным волнам, вспенивая по бокам белые буруны.…
По поздней осени и ранней весне мыс Наварин частенько посещали белые медведи. Но близко к хижине они не подходили и, вообще, вели себя на удивление прилично, словно доброжелательные гости, из вежливости заглянувшие на огонёк. Медведи проходили, не останавливаясь, по береговой кромке, изредка приветственно и одобрительно порыкивая в сторону землянки.
О соблюдении личной гигиены он никогда не забывал. Умывался и чистил зубы два раза в сутки – утром и вечером. А ещё регулярно – летом раз в две недели, в остальные времена года раз в месяц-полтора – организовывал банные процедуры. То есть, натягивал на аккуратном каркасе, изготовленном из сосновых веток-стволов, кусок толстого полиэтилена, заносил в образовавшееся «банное помещение» – в специальном казанке – заранее раскалённые камни, а также – в обычных вёдрах – горячую и холодную воду. После чего раздевался, плотно «закупоривался» и поддавал на раскалённые камни крутой кипяток, благодаря чему температура в «бане» очень быстро поднималась – вплоть, по ощущениям – до семидесятиградусной отметки. Егор отчаянно парился-хлестался берёзовыми вениками – короткими, с очень мелкими листьями. А потом тщательно мылся – с помощью самого обычного мыла и таких же обыкновенных мочалок.
Всё бы и ничего, но только очень досаждало ощущение полного и окончательного безлюдья. Появленье хмурых матросов – два раза в год – было не в зачёт. Первобытная тишина, песцы, чернобурки, медведи, росомахи, наглые полярные волки, стаи перелётных уток-гусей, тучи комаров и гнуса, всполохи полярного сиянья, да далёкий морской прибой. На этом и всё.
Впрочем, иногда у Егора появлялось чёткое ощущение, что за ним кто-то старательно наблюдает.
Во-первых, это происходило – примерно ежемесячно – в периоды новолуния. Как только Луна приближалась – по своей геометрии – к форме идеального круга, так всё крепче зрела уверенность, что за тобой установлена тщательнейшая слежка….
Во-вторых, при каждом дальнем походе – по письменному требованию господина Ивана Николаева – за новыми бивнями мамонта.
До юго-западных заболоченных распадков – от хижины-землянки – надо было пройти километров тридцать-сорок. Если вдуматься, то и не расстояние вовсе – для взрослого и подготовленного человека. Семь часов хода до распадков. Два часа – на «раскопки» в болотистой жиже. Девять с половиной часов – усталому и гружённому – на обратный путь. Ерунда ерундовая. В любом раскладе – ночуешь дома. Но, ощущения….
Путь к юго-западным болотам пролегал через странное плоскогорье. Чем, собственно, странное? Своими камнями – необычными по форме, да и по содержанию. Идёшь мимо них, и, кажется, будто бы эти загадочные плиты разговаривают с тобой….
Плиты? И грубо-обработанные плиты, и высокие плоские валуны, поставленные на попа, с нанесёнными на них непонятными руническими знаками.
Руническими? Да, где-то на самых задворках подсознания Егора жило-существовало это понятие-воспоминание…
- Шаманское кладбище, - шептал Егор, - Подумаешь, мать его, не страшно. И не такое видали.
Здесь он Душой не кривил. Действительно, в глубине этой самой Души жила железобетонная уверенность, что её (Души), хозяин способен на многое. На очень – многое. Что, собственно, и доказал – когда-то, где-то, кому-то – в жизни своей прошлой, сознательно позабытой.
Тем не менее, проходя – туда и обратно – мимо шаманского кладбища, Егору казалось (чувствовалось?), будто бы за ним кто-то наблюдает. Внимательно так наблюдает, вдумчиво и пристально. Может, действительно, казалось. А, может, и нет.
Ещё каждый день – по два-четыре часа – он работал. То есть, писал. Егор для этого и поселился в заброшенной хижине, расположенной на далёком чукотском мысу.
Игра такая, мол, пока не напишу полноценную трилогию – о верной и счастливой любви – домой, то есть, в Питер, не вернусь.
Главную Героиню трилогии звали – «Александра». Так звали и жену Егора, безвременно умершую несколько лет тому назад…

Все мы играем – в Игру – на природе.
Все мы – играем. Вдали
Замерли в стенке – железные гвозди.
Замерли – все корабли.

Замерли, замерли. Все – давно – замерли.
Быт – как всегда – правит бал.
Сердце давно – безнадёжно – изранено.
Осень, старый вокзал.

Новый побег – лекарство от скуки.
Старая, право, Игра.
Новенький труп, а над трупом – мухи.
Это – увы – навсегда.

Как бы там ни было – Зла уже налито.
Там. На заре. Поутру.
Счастлив бывает лишь тот, кто – как правило,
Часто играет – в Игру…

Счастлив бывает лишь тот, кто – как правило,
Часто играет – в Игру…

Роман был закончен.
- И жизнь – закончилась, - решил Егор. - Не вернусь я в Питер. Никогда.
Он выключил ноутбук, прошёл к кровати, лёг и отвернулся к стене.
- Всё на этом. Буду лежать и ждать смерти…
Лежал и ждал.
Сутки, вторые.
Время текло – как приторный яблочный сироп.
Перед внутренним взором мелькали – надоедливым калейдоскопом – картинки из прошлой жизни. Всё медленней и медленней мелькали. Очень хотелось пить.
«Вот, и всё», - пробежала в голове печальная мысль. - «Прощайте, люди. Но как же хочется пить…».

Запёкшиеся губы почувствовали влагу.
- Пей родной, - посоветовал смутно-знакомый баритон. - Пей, бродяга. Молодец…
- Как он там? – поинтересовался густой бас. - Жить будет?
- Будет, - заверил баритон. - Мы успели…


Глава вторая
В гости к Богу – не бывает опозданий…

[silverrat]

Вы вроде хорошо пишите. Но пролог начинается с описания погоды, природы. Ну ладно, он все-таки короткий и вы вроде там пытается заинтересовать читателя гибелью героя. Но первая глава опять начинается с описания хижины? Ну вот нафига читателю читать про хижину? Ему нужно действие. А про хижину потом расскажите.
И очень много стихов. Я их сразу пропускаю. Максимум в прозу можно вставить один стихотворный абзац. А грузить стихами, значит говорить читателю, что автор не знает, о чем писать.