Коньяк для Диктатуры Бетельгейзе, отрывки из повести Опции

[Омон Ра]

Коньяк для Диктатуры Бетельгейзе

Повесть
(фантастика)

Обломьев сидел в кафе, но не в главном зале, а на открытой веранде, под красным пластмассовым тентом. Сначала он хотел выпить большую чашку кофе, но как только официант принес ее и поставил на клетчатую скатерть, нос Обломьева уловил отвратительный запах бензина и автомобильных выхлопов, который приносило с улицы. Пить кофе сразу же расхотелось, и теперь он просто сидел на веранде, рассеянно осматриваясь по сторонам.

Весна была в самом разгаре, деревья покрывались мелкими ярко-зелеными листочками, было еще не жарко, но уже очень тепло. Если бы не этот бензиновый смрад, то Обломьев чувствовал бы себя очень хорошо и даже комфортно. Он был совсем не против того, чтобы посидеть здесь вот так просто, спокойно, ни о чем не думая, но этот тяжелый городской запах портил все. Бензиновый смрад разрушал хрупкую душевную гармонию, которая как-то неожиданно возникла в душе Обломьева сегодня, сразу после пробуждения, и даже запах сырой, оживающей после зимней спячки земли, смешанный с ароматом только что сваренного кофе не мог его перебить.

Обломьев вздохнул и быстро провел ладонью по щекам, словно бы смахивая с них принесенные ветром паутинки, или невидимые слезинки, или капли невидимого, моросящего в его сознании весеннего дождика. Эта привычка появилась у него недавно, когда он собирался отпускать бороду, но так и не смог этого сделать. Дело в том, что на лице Обломьева постепенно образовались две довольно заметные кожаные складки, с правой и с левой стороны от носа, которые со временем грозили превратиться в морщины и это его сильно угнетало. Такие складки обычно образовывались на лицах людей, которые часто и подолгу смеялись в детстве и в юности, а потом, уже после прекращения смеха, кожа на их щеках постепенно теряла здоровую, возникшую в результате уходящей веселости, упругость и сама собой собиралась в эти вертикальные кожаные складки. Он надеялся, что борода сможет скрыть эти складки от посторонних глаз, а еще он всегда хотел иметь массивный волевой подбородок, но природа не сделала ему такого подарка, а густая окладистая борода могла бы помочь и с этим. Когда Обломьев начал отпускать бороду, он часто вот так проводил ладонью по щекам, чтобы волосы на лице росли в правильном направлении и плотно прилегали к коже.

Дела в самом начале вроде бы шли неплохо, но затем жена Обломьева воспротивилась его намерению, и потребовала сбрить только-только нарождавшуюся бороду. Она сказала тогда, что мужчины с бородами очень похожи на стареющих орангутангов, и что в их глазах возникает какое-то жалкое и просительное выражение, а при отсутствии бороды оно не так заметно. Обломьев с тяжелым сердцем уступил жене и сбрил свою нарождавшуюся бороду, а вот привычка проводить ладонью по щекам у него осталась. Отпуская бороду, он заметил, что эта простая манипуляция помогает ему изменять ход течения мыслей, не позволяя сознанию зацикливаться на них, как бы переключая их ход в другое русло, а это было очень полезное свойство, оно позволяло обдумывать множество вещей в очень сжатые сроки. Правда, стороннему наблюдателю могло показаться, что Обломьев, воспроизводя это движение, как бы торопливо смахивает со щек текущие по ним слезы, но всмотревшись повнимательнее такой наблюдатель мог убедиться, что это не так. Вот и сейчас Обломьев провел ладонью по щекам намеренно, чтобы отвлечься от мыслей о городских запахах и сосредоточиться на чем-нибудь другом.

Город, в котором проживал свою жизнь Обломьев, располагался на холмах, почти как Рим, но точное количество холмов скрывающихся под этими пыльными городскими улицами было ему неизвестно. Считалось, что все города возникали в каких-то особенных сакраментальных местах, которые почему-то располагались на вершинах холмов, но Обломьев этому не верил. Он думал, что все можно объяснить проще – в древние времена с естественной возвышенности было легче заметить облако пыли, которое поднималось быстро приближающимися толпами врагов и успеть спрятаться от них в лесу раньше других. И действительно, рядом с такими холмами всегда находился какой-нибудь лес. А еще рядом должна была находиться река, из которой брали воду для приготовления похлебки и, конечно же, рыбу для приготовления жаркого. Со временем города разрастались, вражеские толпы приходили все реже и реже, леса изводились на постройку городских домов, в реку начинали сбрасывать отходы, а потом и вовсе эти холмы обкладывали булыжником или закатывали в асфальт, вот и вся городская сакраментальность. Обломьев был почти на сто процентов уверен в своей теории возникновения городов, хотя теперь это не имело для него никакого значения. Он снова провел ладонью по щекам, прямо по складкам и откинулся на спинку пластмассового стульчика.

Веранда кафе располагалось практически в центре города, как бы на возвышении, на склоне какого-то, еще черт знает когда закатанного в асфальт древнего холма, а второстепенный городской проспект лежал внизу, метрах в тридцати от нее и даже сейчас, утром, по нему непрерывным потоком двигались автомобили. Пешеходов вокруг было совсем мало, а машин было, наоборот, слишком много и это обстоятельство почему-то действовало на нервы. “Вот откуда эта ужасная вонь,- раздраженно подумал Обломьев.- Этот тошнотворный запах городской цивилизации. Если бы подул хотя бы слабенький ветерок, то все было бы нормально сейчас, все было бы просто замечательно. Погода сегодня чудесная”.

Но ветерок не подул и Обломьев полез в карман пиджака за сигаретами. Ему совсем не хотелось курить, но он уже давно привык именно так вот сосредотачиваться – выпуская дым из ноздрей, да и этот отвратительный смрад нужно же было хоть чем-нибудь перебить, и главное - ему определенно было над чем поразмыслить.
Обломьев был профессиональным журналистом и работал корреспондентом в самой большой городской газете – официальном печатном органе местной областной думы. Вчера, когда он сидел за своим столом в редакции и смотрел в окно, на двух дерущихся за хлебную корку воробьев, ему позвонил давнишний его знакомый, о существовании которого, если честно, Обломьев уже давно и думать забыл. Фамилия этого человека из прошлого была Длиннов.

Когда-то, еще в годы своей юности, которая трагическим образом совпала с “бурными девяностыми”, Обломьев был членом левой молодежной организации “Левант”. Не то, чтобы он даже тогда, в юности был таким уж убежденным левым, просто в те бурные и суматошные времена было модно примыкать к различным молодежным движениям, и Обломьев стал членом “Леванта” из чистого юношеского романтизма. Однажды он даже принял участие в передаче “7 этаж” и сбивчиво ответил там на какой-то вопрос маститого журналиста Эдуарда Сагалаева. Принимать участие в подобных ток-шоу на американский манер было тогда модно, и возможно поэтому он поступил вскоре на журналистский факультет. В “Леванте” же Обломьев тогда просто тусовался в свободное от учебы время, поскольку искренне считал, что таковы его политические убеждения на текущий момент. Теперь-то такое, конечно же, было невозможно. Теперь Обломьев понимал, что любые политические убеждения напрямую зависят, так сказать, от величины получаемого от жизни материального содержания.

Если у вас крошечная зарплата и очень тяжелая работа, то вы, безусловно, коммунист. Если вам увеличивают зарплату и улучшают условия труда, вы тут же переходите в разряд социалистов. А вот, если у вас уж очень хорошая зарплата, и отличная, легкая, интеллектуальная и интересная работа, то вы, конечно, сразу же превращаетесь в убежденного либерала. Обломьев точно знал теперь, что люди, обладающие огромными состояниями, являются империалистами уже в силу одного только факта обладания такими состояниями. И еще – любого человека может сделать в некотором роде империалистом (но не тем, не классическим, не денежным, а как бы биологическим, а возможно, что и классическим тоже, но несколько позже) красивая жена. “И дети,- подумал Обломьев.- Дети особенно”.

В настоящее время он был либералом по зарплате, а по жене и детям так и вовсе махровым биологическим империалистом. Ни о каких темных “Левантах” сейчас не могло быть даже и речи, но, тем не менее, вчера раздался этот тревожный звонок от человека из темного левого прошлого Обломьева - Длиннова.

Работа корреспондентом официального печатного органа приучила Обломьева к осторожности. Теперь у него была хорошая, большая зарплата, прекрасная квартира, очень красивая жена и двое замечательных детей (мальчик и девочка, двенадцати и четырнадцати лет), что еще более эту осторожность усиливало. Работа у Обломьева была не сложной, легкой и интеллектуальной, а платили за нее очень хорошо.

Время от времени он писал большие развернутые статьи с хвалебными отзывами о мудрых решениях областной думы, губернатора и мэра вот этого вот самого, лежащего черт его знает на скольких холмах большого областного города. За все это немудрящее словесное творчество, за все это составление классических панегириков, чертовски хорошо платили, и именно это обстоятельство постепенно превратило Обломьева в убежденного либерала (а по жене и детям – во внеэкономического, биологического империалиста).

Когда же на территории области проходили очередные выборы, доходы Обломьева возрастали скачкообразно. Он охотно брался за заказные статьи, восхваляющие всех этих кандидатов, депутатов и претендентов. Брался исключительно ради заработка, как умелый и расчетливый ремесленник, как древний плотник, который когда-то, точно так же как он сейчас за заказухи, брался за изготовление стропил для чьей-нибудь крыши или столбов для ворот какого-нибудь хлева. Конечно, многие из людей, которые давали Обломьеву свои заказы, были не вполне хорошими. Некоторые из них были махровыми коррупционерами, иные в чем-то определенно были подлецами, и среди них был довольно большой процент откровенных негодяев, поэтому писать о них статьи, восхваляющие их деловые, моральные и душевные качества, было непросто. Однако своим пером Обломьев теперь владел неплохо, почти так же, как какой-нибудь древний плотник владел, возможно, своей пилой или рубанком, а платили все эти мерзавцы очень хорошо.

Как сказал однажды коллега Обломьева по газете, такой же корреспондент, как и он сам, Толик Перегибов: “Степень морального падения журналиста определяется местами его семейного летнего отдыха. Если падение не очень глубокое, приходится летом возить семью в Крым. А далее по возрастающей – Анталия, Египет, Черногория, Южная Италия. И, наконец, верх падения журналиста – летний отдых в Ницце. Но ведь все мы – люди? Не так ли, Обломьев?” “Да,- сказал тогда Обломьев.- Дальше падать журналисту уже просто некуда. Ницца – это предел”. “Вот видите, Обломьев,- сказал тогда Перегибов. После этого он достал из кармана засаленную замшевую тряпочку и начал вяло протирать ею дорогие очки в тонкой золотой оправе.- Вот видите, дружок”.

Вообще-то, вопросы морального падения современных журналистов Обломьева с некоторых пор абсолютно не беспокоили – он отлично понимал мотивы поступков и своих клиентов, и Пергибова, и себя самого. У всех его клиентов, вне всякого сомнения, были очень красивые жены, или, по крайней мере, любовницы. Жена Перегибова, правда, была дурнушкой, что сразу же переводило его в разряд убежденных биологических либералов, а вот жена Обломьева была очень красивой женщиной, и поэтому себя самого он уверенно причислял к биологическим империалистам. Жена обладала прелестными, чудесной классической формы, бедрами, которые он очень любил. Конечно же, он любил свою прелестную жену всю целиком, от челки до пяток, но ее чудесные бедра любил особенной, граничащей с восторгом, любовью.

Иногда случалось, что во сне жена Обломьева отбрасывала ногами покрывало, а ее короткая шелковая сорочка сдвигалась в сторону и эти чудесные бедра обнажались. Если это происходило под утро, и Обломьев уже не спал, он подолгу любовался классической красотой этих волшебных бедер, стараясь не двигаться и дышать как можно тише. Затем он осторожно, чтобы не разбудить жену, вставал, умывался, брился и заваривал кофе, а потом, уже повязывая галстук, тихо, на цыпочках заходил в спальню и любовался этими совершенными бедрами снова, и только после этого, нехотя, ехал на работу (или на службу, теперь он уже и сам толком не понимал, как называется подобный род занятий).

У Обломьева была профессиональная привычка – во время работы над заказухами вызывать на экране ноутбука изображение заказчика, которое позже должно было быть подмонтировано к его статье, и которые он про себя называл “натюрмортами”. Обломьев и сам не знал, зачем это делал. Возможно, он хотел проникнуть через эти изображения в психические миры своих клиентов, в их, так сказать, души? А может быть, он хотел через рассматривание “натюрмортов” сделать какие-нибудь открытия, касающиеся внутренних состояний своих клиентов и подать эти открытия читателям своих статей в качестве неких психологических зарисовок? Эта странная профессиональная привычка всегда оставалась загадкой для него самого.

Иногда, набирая очередную статью о каком-нибудь престарелом, но очень состоятельном бывшем уголовнике, который неожиданно для всех, вот прямо теперь, перед выборами, решил купить и подарить городскому зоопарку очень дорогого детеныша жирафа, Обломьев запинался и убирал пальцы от клавиатуры. Он смотрел на голый морщинистый череп престарелого уголовника, на его мясистые толстые уши, на дорогой костюм, на волосатые наколотые пальцы, лежащие на пятнистой шее насмерть перепуганного детеныша жирафа, и думал о своей непростой профессии и вообще - о своей жизни.

Обычно, такой клиент с мертвой электронной картинки призывно улыбался, через силу раздвигая свои тяжелые толстые губы, и Обломьеву, после продолжительного пристального всматривания в “натюрморт” иногда казалось, что мясистые уши заказчика словно бы оживают и вяло, по-слоновьи, пошевеливаются. Но сам уголовник при этом смотрел прямо в глаза Обломьева тяжелым, самодовольным, но в то же время и каким-то заискивающим, и даже просительным взглядом. Под этим взглядом путались и пропадали мысли, хотелось захлопнуть ноутбук и бросить его на пол, а затем несколько раз ударить по нему каблуком, или вообще – высоко подпрыгнуть и ударить по его крышке двумя ногами. С другой стороны Обломьев понимал – этого нельзя делать, статью о добродетелях бывшего бандита нужно срочно заканчивать и сдавать непременно сегодня, в конце рабочего дня, так как главному редактору накануне тоже пообещали дать денег на отдых в Черногории.

В такие моменты Обломьев просто закрывал глаза, считал до десяти, и вспоминал совершенные бедра своей жены. Вскоре они выплывали из темноты и замирали перед ним как чудесное, изготовленное из белого мрамора поясное изваяние римской богини Цереры. Насмотревшись на бедра, он резко открывал глаза, зажигал сигарету, выпускал дым из ноздрей, сосредотачивался, клал пальцы на клавиатуру и одной мощной интеллектуальной атакой добивал статью, а затем спускался на первый этаж областного издательства, в бар, и залпом выпивал там сто пятьдесят граммов коньяку.

Звонок Длиннова насторожил Обломьева. Такие звонки его всегда настораживали. Они уже больше десяти, а может и пятнадцати лет никак не пересекались, и Обломьев абсолютно не представлял себе – кем сейчас является Длиннов. Тот попросил о встрече на следующий день вот в этом самом кафе и сказал, что у него есть “кое-что интересное, ну ты понимаешь” и что это “кое-что”, “тебя заинтересует непременно”. Первой мыслью Обломьева было: “Интересно, за кого он меня принимает и откуда, интересно знать, у него номер моего телефона?”, а второй мыслью было: “Неужели органы?”. Вот именно из-за этой второй мысли, Обломьев и сказал вчера в мембрану своего смартфона: “Хорошо”.

Прийти на встречу было нетрудно, так как в редакции работы сейчас практически не было. Следующие выборы ожидались только через два года, а текущие панегирики всем, кому они были положены и нужны, Обломьев сдал выпускающему редактору еще на прошлой неделе.

От нечего делать Обломьев на днях написал небольшую идиотскую статью для какой-то желтой городской газетенки. В этой статье рассказывалось о летающей тарелке, которую, якобы видели недавно на окраинах областного города. Заказ подкинул Обломьеву редакционный художник Славик, за распитием коньяку в баре, который располагался на первом этаже областного издательства. Он же приделал к ней, собственноручно смонтированную в фотошопе фотографию. На фотографии ничего нельзя было толком разобрать, так – висящий над каким-то парком, то ли чайник, то ли кофейник с отбитым носком.

Смеясь и похохатывая, Обломьев прямо здесь, в баре двумя пальцами правой руки (в левой он держал тогда пузатый стакан с коньяком и все время из него отхлебывал) набил эту статью для желтой газетенки. По сути это была все та же заказуха, но Обломьеву было очень смешно ее сочинять. Он только набрал первую строку: “Горожане обеспокоены странным происшествием…”, а потом его понесло, и статья была быстро окончена. И эта статья была так себе, и фотография была так себе, но они со Славиком потом три дня пропивали полученный за нее и скрытый от жен гонорар во все том же баре.

[Омон Ра]

- Ну а ты?- спросил он, стараясь придать своему голосу шутливую дружескую интонацию.- Чем ты занимался все эти годы? Неужели так и левачил все это время, марксюрил, лимонил и прочее, так сказать, кгм?

- Это ты из-за курточки так подумал?- спросил Длиннов.- Из-за беретки?

- Ну да,- нехотя признался Обломьев. Он вдруг понял, что только что “встретил по одежке” в общем малознакомого ему человека и смутился.- Не обижайся, Длино, но выглядишь ты как закоренелый марксист.

- Просто я привык ходить так, а привычка это вторая натура,- беззаботно заметил Длиннов.- А еще это удобно и недорого.

- Значит, марксизм здесь ни при чем?- осторожно поинтересовался Обломьев.

- Ты вот спросил меня о том, чем я занимался все эти годы,- сказал Длиннов.- Так вот. Большую часть времени я потратил на переосмысление теории марксизма, да и не только его теории.

Из дверей появился официант с заказом. Он молча и ловко расставил на скатерти чашки, стаканы и блюдца, а затем развернулся и ушел.

- И как?- спросил Обломьев, прокручивая на скатерти пузатый стакан с коньяком.- Удалось хоть что-нибудь переосмыслить?

- Думаю - да,- ответил Длиннов, поднимая свой стакан.- За здоровье мирового пролетариата!

- Прозит,- вежливо сказал Обломьев, приподымая свой коньяк.

Они отпили по глотку и Длиннов продолжил:

- Понимаешь, Бломо, пристально изучая марксизм, я вдруг понял, что ничего особенно революционного в нем нет.

- Вот как?- сказал Обломьев, возвращая свой стакан обратно на скатерть.

- Да. Это всего лишь скучное бухгалтерское наставление одного бухгалтера другим бухгалтерам. Памятка по рачительной организации производства, или чего-то в этом роде. В нем содержаться только рекомендации по организации безотходного производства на огромной куриной ферме, так сказать. Бухгалтерские мысли о том, как грамотно избегать падежа, постоянно увеличивать привесы, улучшать надои, как часто следует менять подстилку в вольерах и какова должна быть ее приемлемая с экономической точки зрения толщина, а больше там ничего нет.

- В самом деле?- обескуражено спросил Обломьев. После этих слов Длиннова он снова почувствовал тревогу.- Это удивительно. Я только хотел сказать, что ты пришел к весьма необычным выводам.

- Ну да. Понимаешь, Бломо, Маркс в своей бухгалтерии не учел многих важнейших факторов. Он просто не увидел, что даже самую примитивную жизнь невозможно загнать в самый совершенный и толстый бухгалтерский отчет. А рекомендации Маркса? Что же рекомендации? Они не пропали даром. Их сейчас напропалую эксплуатируют все крупные корпорации мира, хотя конечно, стараются этого не афишировать. Да ведь все дело в том, что кроме бухгалтерии у жизни припасена для нас еще масса других факторов.

- Каких, например?- язвительно спросил Обломьев. Он страшно не любил, когда в его присутствии другие люди начинали необоснованно умничать.

- Например – так называемый биохимический фактор,- невозмутимо заметил Длиннов.- Его невозможно описать в бухгалтерских терминах, поэтому Маркс его и не учел, хотя многие очень талантливые бухгалтеры чувствовали этот фактор и время от времени пытались его описывать, но у них ничего не вышло.

- А тебе значит удалось?

- Отчасти, товарищ Бломо. Только отчасти.

- Вот как?- Обломьев зажег сигарету.- Интересно было бы послушать. Нет, правда, интересно.

- А вот смотри,- Длиннов снова отпил из стакана, расплел свои длинные ноги, засунул их под стол и распрямил там на всю длину.- Ты же не станешь отрицать того, что все империалисты на свете страшно любят устраивать мировые войны?

- Ну, прямо уж так вот и “любят”,- сказал Обломьев, наваливаясь локтями на скатерть и придвигая к себе тяжелую стеклянную пепельницу. Он вдруг почувствовал в себе какой-то интерес к этой дискуссии, какой-то странный задор и даже словно бы немного помолодел. А еще ему вдруг захотелось тряхнуть стариной и разрушить любые теории Длиннова меткими остроумными замечаниями.- Но то, что империалисты могут устроить мировую империалистическую войну я отрицать не стану. По крайней мере, самые богатые и могущественные из них вполне на такое способны. Да, иногда они раздувают мировые войны, и что из того?

- А зачем они это делают?

- Ну, это совсем просто,- улыбнулся Обломьев.- Во время войны прибыли империалистов многократно возрастают. Ну там – торговля пулеметами, военные поставки, переброска войск на зафрахтованных по сильно завышенным тарифам и заранее застрахованных кораблях, захват территорий, а потом инвестиции в восстановление разрушенных территорий и все такое. После хорошей империалистической войны они становятся страшно богатыми и все им становятся должны кучу денег.

- Ты рассуждаешь как марксистский бухгалтер,- заметил Длиннов с улыбкой.- Ты не учитываешь биохимию империалистов и важнейший биохимический фактор жизни, который я назвал БФЖ.

- Да при чем здесь это?- спросил Обломьев с досадой. Его раздражение было вызвано тем, что он никак не мог понять – при чем здесь какая-то биохимия, что это еще за фактор такой выдумал Длиннов за прошедшие пятнадцать лет? Какой еще, к чертям собачьим, БФЖ? И вообще все эти аббревиатуры всегда его страшно раздражали, хоть он и был обычным журналистом, а не каким-нибудь эксцентричным эстетствующим литератором.

- А вот смотри,- продолжал Длиннов.- Представь себе молодого неопытного империалиста, который всю жизнь непрерывно увеличивает свои капиталы. А это совсем непросто, уж поверь мне. Сейчас для этого недостаточно просто вгонять в пот мировой пролетариат при помощи организованной научными методами эксплуатации. Сейчас для этого нужны хитрые схемы, постоянные спекуляции на мировых биржах и моральных ценностях, закулисные сделки с собственной совестью и коварными партнерами, разжигание кровопролитных мировых войн и прочее. Вся эта деятельность требует титанических, а порою и колоссальных затрат энергии, здоровья и времени. И вот когда такому империалисту удается, наконец, всеми возможными неправдами скопить огромное состояние, в действие вступает биохимический фактор жизни. В один прекрасный день такой империалист вдруг понимает, что состарился и, по-видимому, скоро умрет. Он обнаруживает себя в такой, знаешь, очень дорогой механической коляске с моторчиком, видит вокруг себя людей в белых халатах, со шприцами и клизмами в руках, а затем он понимает, что это – все, конец. Биржевые новости, цены на нефть, эксплуатация пролетариата и земных недр, дальнейшее увеличение капиталов его больше не интересует нисколько. Все кончено.

- Ну, знаешь ли,- растерянно сказал Обломьев.- Все это, конечно, имеет место в жизни, но…

- Но дело в том, что таким империалистом уже достигнуты естественные биохимические ограничители, а их не объедешь даже на очень дорогой инвалидной коляске с моторчиком!- торжественно и громко закончил Длиннов. После этого он взял со стола чашку с кофе и сделал пару глотков.

- Я думаю, что в этом вопросе даже самый богатый империалист мало чем отличается от последнего беднейшего пролетария,- заметил Обломьев.

- Да, но беднейшему пролетарию в этом случае, как и всегда, впрочем, нечего терять. Он просто падает в борозду, так сказать, и на этом все. А вот сказочно богатому империалисту терять есть чего. Ведь он ужасно привязан ко всем этим, собранным в результате напряженной деловой деятельности, золотым слиткам, картинам, барельефам древних греков и огромным кожаным мешкам с разноцветными акциями и облигациями внутри.

- А если даже и так,- заметил Обломьев,- то я все равно не понимаю - причем здесь мировые империалистические войны?

- Очень просто. Дело в том, что поначалу все престарелые империалисты не верят в происходящее и пытаются бороться с естественной монополией биохимического фактора жизни. Они огромными порциями принимают очень дорогие таблетки, вырезают из своих тел куски старой плоти, колют в себя сыворотки, незаконно спродуцированные из зародышей пролетариев, вшивают в себя молодые пролетарские почки, печенки, и даже сердца, и чего только они не делают, но это им не помогает. Качество старой плоти от этого, конечно, не улучшается, тело постепенно покрывается сыпью и деревенеет, а в местах уколов возникают отвратительные наросты и опухоли. И вот приходит день, когда старый империалист садится в свою механическую тележку, опускается на лифте в бронированный подвал своего роскошного дворца и принимается ездить по нему, напряженно всматриваясь в полки с золотыми слитками, в мертвые глаза мраморных статуй с отбитыми носами, в забитые картинами стеллажи. Он смотрит на барельефы древних греков и наваленные повсюду кожаные мешки с облигациями, а затем, на каком-то этапе этой экскурсии, его глаза наполняются слезами и нервы его сдают. Империалист останавливается в центре своего подвала, начинает рыдать и громко обращаться к различным высшим силам с просьбой помочь ему преодолеть монополию БФЖ. Он готов отдать за это все свои сокровища, но высшие силы безмолвствуют, они не вступают в контакт с империалистом. Похоже, золото, акции и даже шестипроцентные облигации, их не интересует абсолютно. Здесь, кстати, в дело вступает еще один не учтенный марксистскими бухгалтерами фактор – сакраментальный, но я его еще как следует не проработал.

- Складно,- признал Обломьев.- А мировые войны-то здесь при чем?

- А при том, что империалист очень скоро признает свое поражение перед заурядной биохимией и страшно озлобляется на весь мир из-за естественной монополии БФЖ. Сначала он едет в Африку и начинает там делать прививки всем подряд, потом он летит в Бразилию и борется там со СПИДом, затем отправляется в Антарктиду и начинает спасать там пингвинов, но скоро понимает, что все это – полумеры, все это – не то. И вот тут-то, совсем отчаявшись, он и начинает раздувать очередную империалистическую войну. По всему миру молодых пролетариев срочно переодевают в камуфляж, дают им в руки автоматы и отправляют в поля – убивать друг друга. На этих полях, специально обученные корреспонденты снимают хронику войны, и старый больной империалист регулярно просматривает ее в своем бронированном подвале. “Вот,- думает он, всматриваясь в экран.- Этого пролетария разорвало в клочья, а тот сгорел в танке и это факт. А ведь они были так молоды, а я так стар. Но их больше нет, а меня сейчас повезут на процедуры и сделают несколько взбадривающих уколов. Значит, в моей тяжелой деловой жизни какой-то смысл все-таки был. Я прожил ее не зря и теперь могу спокойно умереть”. Одним словом, кровопролитные мировые войны помогают старым империалистам хоть как-то примириться с существованием непобедимой монополии БФЖ. Убив несколько миллионов молодых, полных сил, пролетариев они постепенно успокаиваются и спокойно умирают. Я не отрицаю факта наживы на кровопролитных войнах, но занимаются этим делом только совсем молодые и глупые империалисты. У старых и опытных другие мотивы, а ведь нашим миром наживы управляют именно они. Все мировые войны проистекают именно из этого столкновения империалистов с БФЖ и марксистские сказочки о трехстах процентах прибыли здесь абсолютно ни при чем. Империалисты, конечно, бывают в некоторых вопросах очень мелочными, но только не в вопросах биохимии и не настолько мелочными, как об этом обычно принято думать, уж поверь мне на слово.

Обломьев вдруг понял, что в выводах Длиннова есть кое-какая логика, какой-то скрытый, потаенный резон. Осознав это, он почему-то сильно разволновался и начал большими глотками пить кофе, заедая его крупными кусками слегка подсохшего бисквита. На автомобильную гарь Обломьев больше не обращал никакого внимания.

Равномерная работа челюстями странным образом успокаивала нервы, она работала не хуже чем отирание складок на щеках, и его чашка быстро опустела, а затем с блюдца исчез и бисквит. Обломьев стряхнул с лацканов пиджака бисквитные крошки, а затем показал большой палец официанту, который все это время исподтишка наблюдал за ними из-за шторы главного зала. Официант кивнул головой и исчез в глубине кафе, а сама штора слабо качнулась.

- Но ведь не все определяется исключительно БФЖ?- спросил Обломьев, протирая бумажной салфеткой перепачканные кремом пальцы.

- Конечно,- тут же согласился Длиннов.- Таких факторов множество – ментальный фактор - МФЖ, например, фармацевтический фактор - ФФЖ, сексуальный и гастрономический факторы - СФЖ и ГФЖ, зрелищный фактор – ЗФЖ, фактор информационного продувания мозгов - ИПМФЖ, Х-фактор - Х-ФЖ, и это только основные факторы, так сказать, а ведь есть еще и второстепенные. Такие, как футбольный фактор - ФуФЖ, пивной фактор - ПиФЖ, фактор весенних магнитных бурь - ВеМаБуФЖ и еще целая группа различных факторов. “И-нет-и-да”-фактор, например - ИНеДаФЖ. Я не хочу хвалиться, но, по-моему, Бломо, мне удалось создать очень неплохую теорию, которая подтверждает неизбежность глобальной пролетарской революции - ГПР, основанной на случайном кризисном сочетании всех этих факторов. Ты только вслушайся, как звучит – Великая Сексуалистическая Революция - ВСЕР! Или Всемирная Фармакологическая Революция -ВСЕФАРЕ, или - Пролетарская Революция Весенних Магнитных Бурь - ПРЕВЕМАБУ! А если представить все эти революции в комплексе, так сказать? А? Каково? Никакая Великая Октябрьская Социалистическая Революция – ВОСР, со всем этим даже рядом не стояла!

- Но так ли уж они неизбежны?- с сомнением спросил Обломьев. Он знал, что левые ужасно любят составлять новые аббревиатуры, но их обилие в пламенной речи Длиннова все же неприятно резануло его чувствительное к словесному творчеству журналистское ухо.- Все эти восры и всеры?