Пару цитат и фотография Опции

[Гость_Ia-Ia_*]

Перечитывая богемника:

У людей русской культуры приняты определённые нормы общения и поведения. Не имеет ни малейшего значения, живёт ли русский человек в СССР-РФ, в Западной Европе, во Внутренней Монголии, в Южном полушарии или на Северном полюсе - нормы везде одни. Сниженная и фекальная лексика, мат, блатной жаргон и т.д. всегда и везде считаются у русских признаком принадлежности к социальному и культурному дну.

Русский взгляд на жизнь вообще крайне иерархичен.

В глазах русского собеседника статус человека, прибегающего к подобной лексике, автоматически опускается до самого нижнего уровня. Некоторым исключением являются иностранцы. Будучи плохо знакомы с русской культурной иерархией, они иногда подражают манерам русского дна, принимая их за манеры русского общества (вплоть до мата). Иностранцам это прощается.

Советским понять русские поведенческие нормы ещё труднее, чем иностранцам. Это люди другой культуры. При этом советскую культуру вообще можно считать культурой только в сугубо антропологическом смысле слова. Советские нормы поведения вынесены из лагерей и тюрем с их блатным жаргоном и повальным гомосексуализмом.

Например, назвать телевизионный канал "аналом" может только человек, испытывающий традиционные советские трудности с сексуальной ориентацией. Русскому подобное словосочетание просто не может прийти в голову, русские культурные коды предполагают совершенно иные ассоциации и совсем другую игру слов.

С русской точки советские находятся на уровне папуасов, к тому же испорченных долгим пребыванием в тюрьме. Но это папуасы свои, отечественные, поэтому им, в отличие от иностранцев, не прощается ничего.

[Гость_Ia-Ia_*]

В какой степени русский язык может быть материалом для построения философской системы? Ответ прост: «В никакой.» Это принципиально «нефилософский» язык. Русский язык мним. Он постоянно раздваивается, «двусмыслится», неуловимо перетекает из одной формы в другую, мнится. Слово «мнится», мерцающее своей субъективностью и бесплотной неистинностью, есть самое русское слово. Мнимость как сомнительное мнение есть символ смутной призмы русской культуры и постоянной русской смуты. Сама манера письменной фиксации русской речи весьма сомнительна. Для русского человека характерно пристрастие к запятым. Ему очень важно как-то структурировать свою речь, разбить ее на ряд соподчиненных элементов. Но одновременно он органически неспособен на короткие фразы. Предложения все тянутся и тянутся, нанизываясь придаточными, причастными и деепричастными оборотами, вводными словами, словосочетаниями и предложениями. Как бы в ужасе перед этим разрастающимся потоком слов русский сыплет пригоршнями знаки препинания, но это, в свою очередь, лишь запутывает обрывки мыслей в безобразный лохматый узел.

Если взять не фиксацию речи, а фиксацию мышления как такового, то тут картина еще хуже. Отсутствие стандартного ударения и стандартной интонации, бесконечные перескакивания членов предложения с места на место и масса различных окончаний, судорожно пытающихся связать рассыпающийся текст в единое целое – все это делает наш язык темным, аморфным и парадоксальным. Русская речь похожа на мед в сотах. Она сладко тягуча и одновременно пронизана пресными восковыми перегородками.

(Дмитрий Галковский. Бесконечный тупик)