Сказка про радужного пони Опции

[А. Нур]

Грязно-белесое солнце, словно гнойный волдырь, висело над липкими болотно-зелёными джунглями. С верхушек изъеденных слизнями листьев капала затхлая горькая вода. Исполинские жирные чёрные многоножки ползали в прелой листве, выискивая редкие деликатесы – откормленных кровянисто-багровых червей. Верхушки деревьев были затканы плотной синеватой паутиной, в глубине которой неслышно скользили смутные тени её гигантских создателей.
Лес был голоден. Под зыбким слоем трухи и полусгнивших корней, в пустотах, заполненных тонкой клейкой паутиной, вплетенные в неё, висели опустошённые оболочки упавших туда когда-то животных, людей и аборигенов. По тропинке неверным шагом брёл молоденький «оленёнок», отбившийся от стада. Вдалеке послышался хриплый улюлюкающий вой земляных попугаев. Следы от их кривых зазубренных клювов виднелись на жирной ляжке «оленёнка». От ужаса он не чуял под собой ног. Вдруг подстилка леса под ним разверзлась, и он провалился в яму с паутиной. «Оленёнок» взмемекнул от неожиданности – и с истошным воплем стал барахтаться, стараясь выбраться из паутины.
Зря.
Тысячи крохотных паучков со всех концов ямы начали сбегаться к зверьку, привлечённые барахтаньем паутины и запахом свежей крови. «Оленёнок» завопил ещё раз, затем визг сорвался на хрип, и из развёрстой глотки вместо истошных воплей поползли пауки. Корни и ползучие лианы жадно устремились в яму, восстанавливая девственный покой тропы.

[А. Нур]

Всех выживших в одной связке, как животных, вели через город. Отовсюду слышалось это отвратительное рыгающее вяканье ИХ музыки, в такт которому на стенах и в воздухе всплывали багровые, синие, желтые, лиловые знаки. Фэггс был подавлен – он изо всех сил готовился к издевательствам со стороны нелюдей, стойко перенёс бы все насмешки этих грязных тварей. Но к равнодушию он не был готов. Встречные нелюди останавливались на миг, спокойно созерцали процессию пленных миротворцев, а затем возвращались к своим делам, будто бы такое здесь происходило каждый день. Даже детёныши, небольшими стайками носившиеся между деревьев, смотрели на вереницу пленных миротворцев подобно олигофрену, пялящемуся в стену. Судя по бурной реакции, которую вызвало у малышни какое-то некрупное животное, скромно идущее по своим делам, делали они намерено. Фэггс, который поначалу нарочно посылал полные презрения взгляды направо и налево, вскоре просто смотрел в бритый грязный затылок впереди идущего, устав натыкаться на стену вежливого удивления или – что было для него куда мучительнее – сочувствия.
Бри-конвоиры, которые ещё час назад буквально голыми руками рвали человеческую плоть, сейчас являли собой эталон равнодушия. В отчаянии Фэггс рванулся в сторону, едва не повалив цепь – и заорал от продравшего тело разряда. Рядом стоял конвоир и крутил в руках короткое электрическое стрекало, равнодушно глядя в сторону. Поняв намёк, Фэггс послушно занял место в строю и сосредоточил своё внимание на городе – это было интереснее, чем пялиться в затылок сослуживца.
Нелюди умели жить – это он признал сразу. Казалось, в городе нет ни одного одинакового здания, однако материал был один и тот же – нечто, похожее на зубную эмаль. Каким-то образом этот твёрдый материал мог менять форму - на глазах людей прямо из стены вырос питьевой фонтан, из которого дали напиться пленным. Нигде не было видно ни канализационных люков, ни тёмных грязных проулков, ни оргий, которые так красочно описывались в пропагандистской литературе. Это был чистый, светлый, приятно пахнущий, до тошноты опрятный весёлый городок, и сержант ощутил укол совести – если бы они победили, всё это было бы безвозвратно уничтожено.
Фэггсу казалось странным, что их ведут пешком, а не перевозят в закрытом транспорте, однако он промолчал, потому что в животе раздалось голодное бурчание. Никакой еды им никто не предлагал, но, как случайно выяснил один из впередиидущих, плодовые деревья, в изобилии растущие вокруг дорожек, можно было обирать всем желающим – и пленники не оказались исключением. Фэггс сам не побоялся попробовать какой-то жёлтый шар, размером с кулак. Внутри оказалась крепкая сочная мякоть, по вкусу напоминающая маргарин с сахаром – но не в пример вкуснее…
Вскоре процессия вышла на круглую площадь перед монументальным сооружением, которое Фэггс тут же обозвал «храмом» - другое сравнение не подходило. Там уже собралась приличная толпа горожан, которая тут же окружила конвоиров и пленников.
Конвоиры встали в круг, в центре которого друг к другу жались бывшие бравые миротворцы. Фэггс чувствовал – сейчас что-то будет. Мотив фоновой музыки стал громче и будто агрессивнее. Под его ритм конвоиры вдруг начали самый странный танец, который человеку доводилось видеть. Выгибаясь и дёргаясь в такт рычанию и вяканью нечеловечьей музыки, они метались вокруг пленников жутким хороводом, то сжимавшимся вокруг напуганных людей, то почти сливавшимся с толпой горожан. Это было странное, противоестественное торжество, некий пережиток седой древности, облагороженный и разукрашенный – победный танец дикаря над телом поверженного противника. Только противник был живой, и, судя по всему, менять это никто не собирался.
Музыка умолкла. Толпа раздалась в стороны, пропуская… У людей отвисла челюсть. На площадь, будто на невидимых носилках, влетали павшие миротворцы. Ужасные раны были бережно заращены и, если бы не рваная форма, солдаты выглядели, как спящие.
- Люди! – Вдруг, откуда ни возьмись, появился тот самый деймнгуури в фиолетовой рясе и с посохом, вблизи похожим на какую-то электрическую катушку. Если бы воспоминание о битве не было так болезненно свежо, трудно было бы поверить, что тогда он породил столь могучего электрического монстра. – Вы готовы были совершить ужасную глупость, если бы наша Охрана не остановила вас…
Охрана?! Фэггс присвистнул. Так значит, они сражались лишь с местной полицией? А он-то думал…
- Но мы не держим на вас зла, ибо вы не ведаете Сути Вещей, а, значит, не вполне разумны, - продолжил черноносый «пастырь». – Нам жаль ваших павших товарищей, и посему мы будем просить у Кшай, дабы они вернули их души в тела, вызволив их из плена Пустоты! Н’хомаа Кшай!
- Н’хомаа Кшай! – раздалось со всех сторон.
«Пастырь» забормотал что-то, регулярно поминая некоего Ильмэйн-Кшай. Тот, похоже, прекрасно его слышал – площадь засветилась фиолетовым светом, а в воздухе возник синевато-белый символ – то ли глаз, то ли путник, уходящий в закат…
Вдруг от символа в лежащие на земле тела протянулись толстые разноцветные хоботы. «Пастырь», охваченный лиловым пламенем, с грохотом ударил посохом о землю и завертелся в танце, неуловимо похожем на «победный» танец конвоиров. Посох искрил и бил молниям, как ему, очевидно, и полагалось делать. Толпа вокруг стояла молча и сосредоточено.
Один из трупов – капрал Гарц – дёрнул рукой. Фэггс зажмурился, подождал три секунды и открыл. Капрал уже стоял на ногах и растерянно оглядывался. А вокруг стонали, поднимаясь и размахивая руками, рядовой Дигга со странными белыми пятнами на лбу и щеках («От пуль», - подумал Фэггс равнодушно – страха не было, осталось только тупое безразличие), капрал Богга, которому даже вернули потерянный совсем в других обстоятельствах глаз, десятки, сотни павших солдат восстали – и вот, как и планировалось, сто первый анти-оккупационный миротворческий гуманитарный дивизион в полном составе стоял посреди вражеского города на вражеской планете – но никто не радовался.
Музыка закончилось, символ растворился, и лиловое пламя потихоньку угасло. Жители встряхнулись и, тихо переговариваясь, небольшими группами покинули площадь. Деймнгуури в фиолетовой рясе скромно улыбнулся и, отойдя, вальяжно улёгся под деревом. Посох завис в воздухе и неторопливо полетел в «храм».
Фэггс почувствовал, что на них больше нет цепи – он и не заметил, как она исчезла. Появилась, было, мысль: навалиться… заломить… отобрать автомат…
- Ну, и чего мы ждём? – резко спросил конвоир, уперев руки в бока. – Живо на свой корабль!
Никто не шевельнулся.
- Идите же! – повторил конвоир тоном, каким отгоняют от мусорных баков уличных шавок. И Фэггс понял, что ни на кого здесь он нападать не будет, что это вторжение – чушь собачья, а их бессовестно надули на своей же родине…
Он развернулся и поплёлся по гладкой дорожке, не глядя по сторонам – путь своего позора, позора своей Родины он запомнил слишком хорошо.