Дети Гамельна ( пишется ), Эпоха Тридцатилетней войны. И всякая нечисть ) Опции

[Зеленый Пес]

«Моровая дева»

Густав Вольфрам и сам не знал, что толкнуло его остановиться именно тут. Насколько память не подводила, чуть дальше по тракту, в паре баварских миль, стоял неплохой кабачок. По крайней мере, год назад точно стоял. И намного умнее было бы доплестись до него, чем останавливаться тут.
Но очень уж много противных струек воды прокралось за шиворот, да и конь еле переставляет ноги, явно выбирая лужу поглубже, чтобы при падении хозяин полностью все понял.
Вот и свернул Густав к маленькой деревушке, примостившейся у тракта.
Проехал пару домов, выискивая, где б побогаче. Старый ландскнехт-доппельзольднер не собирался грызть траву всякую, запивая прокисшим пивом, из которого хозяева не всегда и крыс утопших вылавливают. Пока в мешочке за пазухой чуть слышно позвякивают маленькие дружки, можно позволить себе что приличнее. Может даже шлюха какая найдется. Хотя, вряд ли. Это в городе проще, иль в походе. Деревня проще живет. Без излишеств.
Есть. Вроде бы то, что надо. Покосившийся забор доверия не внушал, но маленькие оконца светились теплым огнем, да и вывеска обещала «Свежая пиво и ида». Брюхо громко квакнуло, почуяв скорую жратву.
Странно. Вроде бы и звенел кольцом, подвязывая норица у коновязи, но не выскочил ни хозяин, ни даже мальчишка какой. Ладно, посмотрим. Ветерану Дессау негоже впадать в панику только потому, что у местных селян заложены уши.
Цвайхандер пусть так и висит. Вряд ли найдется сумасшедший, кто вздумает ограбить ландскнехта. Ну а если что, так и корда хватит у пояса, да малого пистолета, что греется рядом с гульденами.
- Да пребудет Господь в этом славном месте! - поприветствовал Вольфрам, толкнув тяжелую дверь.
Обернулись. Все трое присутствующих. Толстый как бочка кабатчик и двое крестьян. Явно местных. И явно чем-то озабоченных.
Кабатчик, мазнув опытным взглядом по гостю, сразу оценил цветастую раскраску одежды.
- Герр - ландскнехт? – спросил, очевидно, на всякий случай, хозяин.
- Именно! – сразу же надулся важностью Густав. – И не просто ландскнехт, а доппельзольднер!
- Это как? - не понял один из крестьян.
- Не знать такого стыдно! – покраснел от гнева Вольфрам.
- Прошу вас, герр доппельзольднер, не гневаться на нас! Ибо незнанием вызван вопрос сей, а отнюдь не желанием оскорбить столь достойного воина, коим вы без сомнения являетесь! – влез в разговор второй крестьянин, который, судя по гладкости речи, таковым вовсе и не являлся. Уж в этом-то, недоучившийся студент, в далекой юности являлся Густав, разбирался на славу.
- Салерно? - подмигнул Вольфрам «крестьянину».
- Прага. – Коротко ответил тот, вмиг растеряв словоохотливость.
- Пива желаете? – спохватился кабатчик.
- Лучше вина. Если такое тут имеется. – Густав сдернул, наконец, промокшую насквозь шляпу и положил ее на лавку, подле себя.
- Для такого гостя – найдем. - Кивнул толстяк и исчез в полумраке подсобки.
Вскоре он объявился на свет, поставив на стол пыльный кувшин и тарелку с холодным мясом. И застыл монументальной аллегорией стяжательства. Фыркнув в усы, Вольфрам выложил пару монет.
- Хватает?
- Вполне! – кивнул довольный хозяин и снова скрылся в подсобке.
На удивление вино оказалось вполне неплохим. Не фалернское, и даже не рейнское, но всяко лучше того пойла, что представлялось по-первости.
- Эй, пражанин! - приглашающее кивнул ландскнехт, опрокинув первый кубок. – Присоединишься?
-Благодарю. Не хочется. – Не поворачивая головы ответил студент.
- Брезгуешь, что ли? – оскорбился Густав.
- Отнюдь. Хочу оставить этой ночью голову трезвой. Хоть и пьяным легче это пережить.
- Что «это»?
Студент вдруг резко встал с насиженного места и пересел к Вольфраму.
Склонившись так, что край плаща чуть ли не лежал в тарелке, он быстро зашептал на ухо.
- Так и не представившийся герр наемник по какому профилю изволил обучение проходить?
- Юриспруденция. – удивился Густав, - А что?
- А то, милейший мой романтик пьянок и изнасилований, что вы знаете что-нибудь про Черную Смерть?
Вольфрам отшатнулся, чуть не перевернув на себя стол.
- Не стоит так волноваться. По глазам вижу, что знаете в достаточной мере. – Довольно улыбнулся «пражанин». – Тогда может и про Моровую деву краем уха слышали? Кстати, за кинжал хвататься не советую. Или вы хотите вдобавок ко всему еще и обвинение в убийстве монаха на себя повесить?
Густав собрался с мыслями. Странный крестьянин-студент-монах опасным противником не казался. И от этого был еще страшнее. Да и что-то острое в районе гульфика намекало, что лучше выслушать, а потом уже делать выводы.
- Ну, знаю, довольно много. Общенаучная подготовка присутствовала. А вот про деву вашу, моровую, первый раз слышу.
- А вот это как раз совсем не страшно! Пойдем, ландскнехт, как раз время скоро, такое увидеть суждено далеко не каждому! Не стоит терять свой шанс!
Как оболваненный Вольфрам послушно поднялся из-за стола и потащился за переодетым монахом на чердак. Толстяк-кабатчик делал вид, что ничего не замечает, и это в порядке вещей.
Крыша была худая, как решето, и вода лилась ,словно они так и стояли под дождем.
- И что я тут должен увидеть? – начал сердится Густав, немного придя в себя от напора монаха.
Пражанин, не сказав ни слова, сунул ему в ладонь подзорную трубу.
Наемник вскинул ее. Хоть дождь стоял стеной, но улица была видна отлично.
- И что я должен увидеть? – повторил вопрос Густав.
-Сейчас, сейчас… - пробормотал монах, чего-то выжидая…
- Туда смотри, возле второго дома по левой стороне.
Увеличительное стекло послушно приблизило к глазам второй дом по левой стороне. Обычный дом, каких двенадцать на дюжину. Тут, то ли Вольфрам моргнул, то ли еще что, но вдруг возле окна дома появилась женщина, укутавшаяся в серый плащ, волочащийся по земле. Женщина держала в руке платок. Почему-то черный…
- И…? – Густав не договорил. Рука женщины прошла сквозь ЗАКРЫТОЕ окно. Ее плечо несколько раз дернулось, словно взмахивая. Порыв ветра чуть не вырвал трубу из рук. Вольфрам, чуть не уронив, снова навел ее на то же место.
Рядом с домом не было никого. И ничего. Даже следов под окном не было. Не успела бы их вода смыть за такое малое время.
- Доннерветтер! – ругнулся Вольфрам. – Что за бесовское отродье?
- Именно! – устало вздохнул монах. – Именно, доннерветтер, и именно бесовское отродье. Это и была Моровая Дева. Утром в том доме живой останется только кошка. Если не сбежит, конечно. А эта тварь пойдет дальше. Или решит уничтожить всю деревню. Моментальная форма чумы.
Густав выдал сложную конструкцию на нескольких языках сразу.
- И что делать?
- Не знаю. – Плечи монаха опустились. – Я иду за ней уже второй год. Пражская курия.
- «Иезус Сладчайший»? – передернуло Густава. – Никогда не любил ваше племя, одни гадости от него.
- Но почему-то, кроме нас никто даже не пытается остановить эту суку. Ладно, наемник, теперь ты видел ее тоже. Пошли спать. За комнату плачу. Может, хоть тогда об иезуитах хоть иногда будешь лучше думать.
- Знаешь, пражанин, - хохотнул Густав, - ты хоть даже имени своего не назвал, но я начинаю о вашем ордене думать все лучше и лучше. А если ты еще и вина возьмешь – вообще буду считать первыми после Бога.
- Марьян Байцер. – протянул ладонь монах. – Это если выговорить сможешь не коверкая.

- Всегда знал, что нельзя пить с монахами. – Простонал Вольфрам, пытаясь подняться с узкой лавки, где ночью вроде бы отлично разместился.
- А особенно с иезуитами. – Кротко улыбнулся Марьян. Сволочной монах выглядел так, как будто и не орали они вчера «Скачет по Фландрии смерть», выхлебав все вино в кабаке.
- Это точно… Что нового?
- Нового? – помрачнел лицом Байцер. – Дева снова не пощадила никого. 7 человек сегодня отправились к Богу. А я опять ничего не смог сделать…
- Эй, монах, я, кажется, готов могу твоему горю. – В голову Густаву прокралась неожиданная мысль
- И?
- Тут такое дело, - задумчиво поскреб затылок Вольфрам, - у меня в рукоять меча вделан настоящий гвоздь из Распятия Христова.
- Что еще смешного скажешь? Густав, ты пропил последний ум. – Махнул рукой Марьян. – В Праге есть целый цех по производству голов Иоанна Крестителя, думаешь твои гвозди чем-то лучше?
- Да? - Скривился наемник. – Всегда знал, что чехи – банда симулянтов и обманщиков. Все равно, монах, это не меняет дела.
Густав все-таки сумел сесть прямо.
- Как бы то ни было, но любой, кто верует в Господа, не должен оставаться в стороне!
Байцер подозрительно пригляделся к опухшей с перепоя роже ландскнехта.
- Тебя ночью, случайно не подменили? Хоть и староват ты для альвов.
- Чего?
- Того, что не ожидал такого от типуса подобного вам, о, милейший доппельзольднер. К тому же, какое твое дело до местных, если они не католики?
-А что в таком случае тут делает иезуит, а? Или он, скрываясь во тьме ночной, тайно вводит заблудших протестантов в лоно истинной Церкви? – парировал Густав.
- О, Мадонна, - воздел руки Марьян, - я забываю, что общаюсь с так и не взошедшей звездой адвокатуры.
- Ну, так что, монах, скажешь правду, или так и будешь молчать?
Иезуит помрачнел.
- Что тут говорить. – Ответил он после паузы. – Курия не знает, что Господь направил стопы мои в сторону сию. Личное. – Подвел итог монах.
- Понятно… - протянул Вольфрам. – Бывшая семья?
- Страговский монастырь. Почти весь…
- Так ты из Премонстратов? – удивился наемник. - "Адлик как ангел красивый в грязь упал" и все такое? А как же Иисус Сладчайший?
- Господь дает много путей.
- Ясно все с тобой, не хочешь – не говори.
-Так будет лучше для всех. – Смиренно согласился монах.

Толстый Рольф двадцать с чем-то лет управлял «Хромым Оленем». В жизни повидал немало, да и сам ей показал кое-что. И посетителей видел самых разнообразных. Тракт на Штутгарт под боком. Война всяких носит.
Но таких, как эти - еще не было. Ландскнехт, внимающий монаху… Притом ландскнехт со всеми руками и ногами, что удивительнее всего. Еще понятно было бы, если б калека. Самое время о душе подумать и спасении. У наемника много грехов, в ад потянут мигом. А вот отрубленная конечность – отличный повод свести дружбу с монахом. Может и подскажет чего. Например молитвы почитать. Или там, написать чего, душеспасительное. Рольф намедни читал о похождениях некого дона Кихота. Так там, автору, то ли руку, то ли ногу отрубили агаряне нечестивые. Он и подался в писатели.
Хотя, этому-то точно подобное не грозит, вон, железяку какую под бок примостил. Да и рожа такая, что ни одна приличная тюрьма не возьмет. Проще повесить сразу. А монах - молодец. Даже такую душу заблудшую спасти пытается, вон, как руками размахивает, наверное, размер кольев адских показывает… Как раз вовремя. Намедни-то, семь душ встретил Петр у Ворот…
- Вот так вот. - Сказал Байцер и замолк.
- Дела… - поддержал грусть монаха Густав. – А посему, предлагаю выпить вина. Или пива. Выпить, короче говоря. А то от мудрствований голова треснет скоро.
- И это будет самым лучшим выходом… - остекленевшие глаза Байцера выдавали его состояние на раз.
- Самым лучшим выходом будет, если я тебе смахну сейчас тупую башку! -рассвирепел Вольфрам. – Выходы есть всегда!
- Даже если тебя съели? – грустно ответил монах.
- Тогда тоже есть. Правда, всего один. Короче, слушай сюда…

Позицию выбирал Вольфрам, как самый сведущий в воинском деле. По расчетам Байцера, Дева должна была или уйти дальше по Тракту или пройти по другой стороне улицы. Там-то ей и готовили встречу.
- Не ушла… - шепотом ругнулся Марьян. – Цубка, курва драт!
- Где-то так. – Невозмутимо шепнул в ответ Густав. – А потом еще и влез ми на хрб!
Монах удивленно оглянулся. – Густав, мать твою, чем больше узнаю о тебе, тем меньше ты похож на наемника.
- Ты тоже иезуит хреновый. Тихо! Услышит еще.
Не услышала. Деве не до этого было. Чуть раскачиваясь под порывами снова налетевшего с вечера ветра, она шла от дома к дому, прилежно исполняя страшный ритуал.
Вольфрама начала бить крупная дрожь. Очень и очень злое происходило сейчас в паре десятков любекских локтей.
А Моровая Дева подходила все ближе и ближе…
-Шиксешустерн! – Взревев, ландскнехт вылетел из-за угла дома, выводя на удар цвайхандер…
Дева развернулась всем корпусом навстречу угрозе. Словно вывернулась наизнанку. Время вдруг остановило свой бег… Медленно-медленно опускался клинок, и так же медленно тянулась навстречу немцу рука Девы, удлиняясь каждое мгновение…
Вспышка на миг ослепила Байцера. Когда монах сумел протереть слезы, хлынувшие из глаз, то увидел, как падает в грязь ландскнехт белый, как сама Смерть, а рядом с ним падает рука с платком. Отрубленная. Они упали разом. Платок, выпавший из отрубленной руки, коснулся земли и распался на десяток серых крыс, разбежавшихся в разные стороны.
Монах видел себя как со стороны. Вот он, поскальзываясь, бежит к Деве. Вот, вылетает из ладони пузырек тонкого стекла, разбрызнувшись о порождение Геены, мириадом осколков. Святая вода ручейками бежит по савану, укрывающему плечи Девы. И Она смотрит на Марьяна. Внимательно, запоминая. И растворяется, словно слившись с мировым эфиром….
- Густав, идиот, зачем?!
Посреди деревеньки, утонувшей в грязи, монах тряс за плечи умирающего ландскнехта и кричал от неописуемой боли, рвущей душу.
- Зачем?! Ты ведь весь род свой на Черную Смерть обрек, коснувшись ее!
- Знаешь, Марек, - улыбнулся Вольфрам, - а ведь я сирота… И про проклятие Девы знал не хуже тебя…
-Заукерль! – взвыл Байцер.
- Это лучшее напутствие в моей жизни,монах…
С неба рушилась плотная стена дождя.

[Зеленый Пес]

Морской Змей

Он был стар и одинок. Так стар, что и не помнил уже, когда ушли последние из Его рода. Когда перестали рассекать темную воду черные тела. Когда взлетали вверх брызги, под тяжестью рухнувшего тела, что вылетало радостно из-под воды, радуясь жизни. Но это было так давно… Одиночество хуже старости. Он знал это всегда. Но раньше готов был терпеть, ожидая чуда. Прошло многое множество лун, а чуда не было. Не скользила рядом тень, и никто не шептал рядом, вспоминая Время Большого Льда. Пришло время умирать. Время пришло. Время умирать. А умирать надо в бою…
Черная громада ушла в глубину, навстречу Тому-Кто-Несет-Много-Рук. Тот нынче зол. Про многорукого забыли. Но не все. Он помнит. И напомнит многорукому Время Вечного Льда. И Вечного Боя. И придет покой…


«В час поздний вечерний когда девятые склянки пробили, появилось вдруг на поверхности морской громада неописуемая в пол-лиги длинною, с головой подобной дому, с глазами адовыми, с пастью зубов полной, гноем дышащей, да с ноздрями что норы глубочайшие, серою пышущие. И обрушилась громада сия, несомненное порождение Нечистого, на корабль мой несчастный. Потопив его к вящей скорби и печали моей, с грузом всем и командою. Волею Божией токмо я выплыл, да матрос мой, Отто Витманом прозванный. Претерпели мы с мужем сиим достойным многие беды и лишения, однакож не отринула длань Божия да направила на избавление наше от мук вельми почтенного Тюго Ларсена с кораблем его,кои и спасли нас.
Собственноручно писано в Куксхафене в лето 1634 от Рождества Христова почтенным Мартеном Рюндемаром»
- То, что он утопил собственный корабль – это не страшно. – Раздражение, владевшее невысоким толстячком,так и хлестало через край. Да он и скрыть его не пытался, раз за разом нервно комкая перганент с докладом купца. – А вот то, что вместе с « Золотой Ланью» на дно ушло МОИ товары… - «Мои», толстячок отчетливо выделил голосом. – Намного все усложняет…
- Круг зубов его - ужас; крепкие щиты его - великолепие; они скреплены как бы твердою печатью; один к другому прикасается близко, так что и воздух не проходит между ними; один с другим лежат плотно, сцепились и не раздвигаются. От его чихания показывается свет; глаза у него как ресницы зари; из пасти его выходят пламенники, выскакивают огненные искры; из ноздрей его выходит дым, как из кипящего горшка или котла. Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас. Мясистые части тела его сплочены между собою твердо, не дрогнут. Сердце его твердо, как камень, и жестко, как нижний жернов", - Меланхолично процитировал отрывок из книги Иова секретарь, невозмутимо наблюдавший за терзаниями бургомистра.
- Левиафан? – пришибленно, даже как-то, сказал бургомистр, затравленно озираясь. Но в затхлом помещении, что расположилось в глубине ратуши не было никого, кроме них. А в секретаре, бургомистр был уверен как в себе. А вот в себе не очень. Особенно сейчас.
- Похоже на то. – Все так же меланхолично продолжил секретарь. – Я бы не удивлялся, Петер. Датчане спасают добрых немцев, рискуя собой. Фердинанд зарезал в Эгере Альберта. В Нижних Землях за луковицу тюльпана дают доброго коня… Конец света близок. И сия «громада неописуемая» только знак первый, что печати сняты.
Тон секретаря не поменялся ни на гран. – А вот доклад я бы спрятал под сукно. Негоже панике идти дальше в народ. Торговля опять же испортится. Налоги будет не собрать. Придется солдат вводить. К чему нам сие? Да и «муж достойный Отто Витман», вкупе с Рюндемаро , как по мне, уже зажились. Пора Господу призвать их к себе. Я займусь? – и, дождавшись кивка, неприметный секретарь вышел, неслышно прикрыв дверь.

Отто наливали не скупясь. Еще бы, счастливчик, какой рядом с ними сидит! Что пол-дня проболтался в воде, что твой клещ, вцепившись в доску, это, конечно, мелочь. И не через такое проходили седые морские волки, у которых даже пузо с кормой ракушкой поросло. А вот, что удалость матросу спастись от твари, Адом порожденной, это да! За это выпить стоит! И парню налить. Пусть радуется, что живой.
Парень и радовался всей душой. Николаю Чудотворцу поставил свечу в три фунта в благодарность за спасение чудеснейшим образом. Благо, бывший владелец утопшей шхуны оказался не жаден и выплатил все жалование, добавив сверху несколько десятков монет. И позвав в следующий рейс. Отто отказался, но прислушавшись к голосу благоразумия, категоричен не был. Деньги имеют свойство кончаться. А снова в солдаты идти, после относительно вольного моряцкого житья особо не хотелось. А умереть можно везде. Что на суше, что на море. Небо над головой везде одно.
Две кружки пива стукнулись о стол. Пышная пенная шапка щедро плеснула через край.
-Ты, что ль, Отто? Которого датчане выудили?
- Ну, я. – Матрос хоть и нагрузился преизряднейше, но весь ум не пропил. И малая часть, что трезвой осталась, сразу заподозрила что- то недоброе в глазах угощающего.
- Вот и отлично! - Улыбнулся подсевший к нему человек. Вот только за улыбкой показался оскал. – Угощайся, парень, за твою удачу! – И, показывая пример, припал губами к живительной влаге.
- Благодарю, но воздержусь. – Отодвинул подальше кружку начавший трезветь Витман. – Зарок сегодня дал. Во благодарность за спасение. Не пить, не грешишь бляжим образом с блудницами вавилонскими, да Имя Божье всуе не поминать?
- Не уважаешь, значит?! – взревел гость, поднимаясь из-за стола. – Угощением брезгуешь?
- А ты сам из чаши мужа сего отпей, а потом орать будешь. – На плечо крикуна опустилась рука. Точнее, лапа, придавившая того тяжестью свода небесного к земле. – Испей. А потом и поговорим. Про уважение, смирение и покорность Воле Божьей!
Крикун побледнел и начал что-то лопотать. Пока ему не врезали по бокам два подошедших посетителя. По виду - обычных наемников. Врезали, стукнули по зубам кружкой, которую он Витмана угощал, залили прау глотков в рот и дали в зад пинка, отправив передавать привет бургомистру.
Напротив обалдевшего от калейдоскопа событий матроса, присел еще один из спасителей. Невысокий, худощавый. С обжигающе холодными глазами.
- Я – капитан Швальбе. А ты – Отто Витман. Матрос с «Золотой Лани». – Палец худощавого уперся Витману точно между глаз. – Две седьмицы назад тебя вытащили из воды датчане. А вот «Золотая Лань» не пришла ни в один порт Немецкого Моря. И не придет. А только что тебя пытались отравить. Люди местного бургомистра. Почему?


Он был зол. Очень зол. Тот-Кто-Несет-Много-Рук не принял бой. Многорукий сбежал. Не принес Ему желанную гибель. Это плохо. Обидно. Опять придется слушать плеск волн и писк китов. Надоело. Устал. Скучно. Не беда. Выход есть всегда. И сейчас есть. Неживые. Те, что скользят по поверхности Его владений, иногда принося Ему жертву своими маленькими детьми, которые не в силах плыть, тонут. Они вкусные. Хоть и очень много надо их, чтоб насытить Его чрево.
Неживых много. Иногда очень много. Целыми стаями бегут куда-то, изредка опускаясь на дно, наверное, тоже умирать.
Он объявляет им войну. На смерть. Неживых много. Они смогут. И подарят Ему покой. Вечный покой.

- Ну а потом он пасть как откроет! – распаленный воспоминанием, матрос широко раскинул руки. – Где-то так, но раз в пять больше! Или в шесть!
Капитан переглянулся с соседом. Неприметным пожилым наемником с такими же холодными глазами. Швальбе его как Мирослава представил.
- Ярдов 6-7?
Капитанов сосед только плечом дернул.
- Все может быть. У страха глаза велики. А вода еще и очень меняет размеры. Притом в разные стороны.
- Не верите?! - подскочил Отто. – Да я почти у Зверя в зубах был! Пречистая вызволила! – матрос истово перекрестился. – Зубищи – Во!
- Только в пять раз больше. – Закончил за матроса капитан. – Отто, не волнуйся, лучше хлебни пивка. А потом, собери мысли в кучу, и повтори все с начала.
- Да что там повторять. – Последовал совету Витман и выпил пива. Хорошо так выпил. Пол кружки за раз. Мирослав только за ус себя дернул раздраженно. – Ну, значит так. Шли мы из Антверпена в Куксхафен. Сюда, стало быть. Грузом шерсть была, ну и по мелочи всякой, что Мартен в трюмы набил. Мартен – это владелец наш.
- Мы знаем. – Кивнул Швальбе. – Еще пива?
- Не откажусь! - стукнул пустой кружкой об стол Витман. – Шли спокойно. Ветер ровный, море, что зеркало твое. И тут…
- Отто, ты не в театре, а мы не восхищенные зрители. – Вмешался второй наемник. – Давай без пауз. Строго и по существу.
- А то сержант пиво отберет. И сам его выдует. Он такой. - Усмехнулся Швальбе. – Мирослав, не дави парня. Пусть рассказывает, как может.
- Да кто давит?! – возмущенно фыркнул сержант. – Капитан, вы слушайте его дальше, а я к стойке пойду. Надоело.
Витман проводил взглядом фигуру злого сержанта и продолжил.
-И тут, на траверзе Гельголанда, эта чуда на нас и полезла. Длиннючая, зараза. Мартен говорил, что в пол-лиги точно, но вы ему не верьте. Такая громада нас бы и не заметила. А так, как «Лань» утонула, потом еще моряков честных ловил. Пастью своей мерзкой. И ел…
- Опиши его, если можешь. – Швальбе подвинул к матросу блюдо с обжаренным луком. – Только пиво закуси. А то развезет совсем. Забудешь все.
- Не развезет! – вскинулся Витман. – У меня, до сих пор перед глазами рыло это мерзкое. И глаза. Красные такие. Без зрачка совсем. Прям аж в душу заглядывает, скотина. И весь черный такой, и чешуя с фонарный щит.
- Так ты из солдат? – удивился Швальбе.
- Был грех, после Брейтенфельда, когда наши папистов вздули, в аккурат и ушел.
- Со шведами служил? – снова удивился капитан.
- С ними самыми. У судьбы кривые дороги.
- Вот даже как получается…. – Швальбе задумался, а скажи-ка, любезный мой сослуживец, почему Рюндемар корабль свой «Золотой Ланью назвал»? Он же саксонец, насколько знаю, а вовсе не англичанин.
- Так у него в Нижних Штатах связей по торговле много, а там, если испанцев куснул – скидка полагается. Вот в честь Дрейковской и назвал.
- Неисповедимы пути коммерционные! – засмеялся Швальбе и позвал от стойки сержанта. – Мирослав, бросай девок кадрить, да тащи пива! Мы с Отто, оказывается, под одними знаменами на католическую сволоту ходили.
Сержант ухватил за раз несколько кружек и попер через народ к столу, где сидели сослуживцы. И никто в гаме окружающем не услышал, как буркнул себе под нос старый солдат.
-С кем ты только под одними знаменами не ходил, курец заснежный…


Ему пока не везло. Неживые не принимали вызов, как Он и не старался. Хотя, может это потому, что Неживые погибают, а их дети не добираются до суши? Точно. Так и есть. Некому рассказать,кто убивает их. Одного за другим. Ничего, Он – умный. Он все понял. И сделает так как надо. Прямо сейчас. Ведь в десятке его длин плывет Неживой, царапая гладь обросшим животом. Разогнаться, ударить головой в бок, круша хрупкие ребра врага. Отойти, снова набрать скорость, и вылететь из воды, упав точно поперек туши. А потом, дождавшись, пока враг утонет подобрать нескольких детей. И до самого берега бороться с искушением…


Отто сам себе не поверил бы месяц назад, что так может быть. Что есть все-таки Господь на небе. И что видит Он своего раба неразумного. Всего ничего назад, Витман думал, как бы не пойти рыбам на корм, а сейчас, сидит рядом с капитаном Швальбе, которого про себя уже считал своим новым командиром.Ну и сержант Мирослав рядом. И пивом стол заставлен. А сидят они посредине лучшего антверпенского кабака, слушая сбивчивый рассказ о Змее. На флейте уцелевшего боцмана было под пятдесят душ. А живих осталось всего трое. Нервно дернув плечом, Отто от души приложился к кружке, пытаясь запить горький привкус, вдруг объявившийся во рту.
- … И вот, как аршбакэ бешиссен этот, на флейт сиганул с размаху, с небес об нас грянувшись, поняли мы, что смерть пришла. А даже помолится, напоследок, никак. Так и ушел на дно наш «Единорог». Даже словом его не помянули. Не идет молитва, когда корабль твой тонет, а рядом такая скотина бултыхается, глазищами сверкая.
- Это точно! – мрачно подтвердил Витман, перебив рассказчика. – Только ругань лезет, да богохульства непотребные.
- Со Змеем сталкивался? – совсем по-другому уставился на него спасшийся.
Мирослав незаметно наступил на ногу, и пихнул локтем, чуть не выбив дыхание.
- Кх, гм.. – закашлялся Витман.
- Тонул он, - сказал Швальбе, недобро косясь на несвоевременно разговорившегося Отто. – А когда из воды тянули – румпелем по башке получил. А потом и веслом. Вот и заговаривается иногда.
- Ну, это бывает… - понимающе протянул боцман. – Дело такое. В горячке могут и не такое учудить.
- Так вот, флейт булькнул с концами. А когда даже мачт видно не стало, гад этот, ехидна форменная, пасть свою отворил во весь размах, и нас ею зачерпнул. Как ложкой. И попер так, как будто карета восьмериком запряженная, к нам только брызги летели.
Боцман перевел дух, успокоив натруженную рассказом глотку пивом, принесенным прямо с ледника.
- Ага. И прет, как бык на случку. Мы ж перепуганные, в пасти тесно у него, как в рундуке. Лежим, кто молится, а кто Господа поносит непотребно… А оно воняет вокруг и как будто кто-то шепчет постоянно.
-Шепчет? – насторожился капитан, подавшись всем телом вперед.
- Есть такое, то есть было. – Поправился моряк. – Со всех сторон такой тихий-тихий «Умру. Скоро. Быстрее» и все такое, тому подобное. Думал, по-первости, что наваждение. Потом ребят расспросил, те тоже самое слышали.
- Занятно… - Швальбе задумчиво крутил неприметный перстень. – А потом что?
- А потом… - боцман замолчал.
- Ну, что потом? – спросил, молчавший до этого сержант.
- Выплюнул он нас из чрева своего. Нильс тогда шею и сломал, когда точнехонько в камень ударился. На песочке полежали, дух перевели да пошли потихоньку, пока на стражу не наткнулись. А потом в Морской Совет отповедь. Ну и вы пришли, бумагами грозными размахивая. – Первый раз за весь разговор боцман попытался улыбнуться.
- Мы такие. – Подтвердил Мирослав, подкручивая ус. – Можем и бумагами, можем и ряшку разквасить.
- Шепчет он, зараза… - чуть слышно сказал Швальбе, не замечая взгляда Витмана. - Ой, как интересно-то…


Ветер настойчиво толкал легкий кораблик вперед. Флейт то забирался на вершины водяных гор, то, казалось бы, падал до самой Преисподней. По крайней мере, так казалось Мирославу, потерявшему на борту «Небесного Ангела « большую часть гонора.
На снисходительный взгляд Витмана, сержант держался неплохо. Но кое-что, мстительный баварец ему бы припомнил при случае. А что случай подвернется, не сомневались оба. Даже Швальбе не сомневался. Наверное. Прямо у капитана о таком пустяке никто не мог и помыслить.
Капитан крутил в руках карту, то, примеряясь циркулем, то ругаясь сквозь зубы, поминая недобро Матку Бозку Ченстохову и все остальную Речь Посполиту. Какое отношение к поискам Змея в штормовом Немецком море имеет ясновельможная шляхта, Отто не знал. Но спрашивать побоялся.
Наконец, Швальбе определился с курсом, попросту махнув рукой в сторону зюйд-веста.
- «Треугольник ошибок» не выходит никак. – Проорал капитан на ухо сержанту. – Принимаем поправку «И» и идем прямо. Бочки проверь! Чтоб не залило детонатор, а то взлетим прямо к Петру в гости! Начинаю с Божьей помощью!
Укрываясь за фальшбортом от волн, капитан ушел на корму.
Что за поправка такая диковинная, Отто, отходивший несколько лет в море не знал, но вот бочки, выстроенные рядами вдоль обоих бортов, поневоле внушали опасение. Под сто фунтов зерненного пороха в каждой. Командир гарнизона, ван Дер Дамм схватился за сердце, когда к арсеналу подкатило полдюжины телег, а капитан Швальбе, немного злорадно улыбаясь, достал на свет Божий толстенную пачку предписаний. И с каждого печать в пол-фунта свисает…
- Не спать! – воспоминания оборвал злой рык сержанта. – Банда, готовимся к делу. Все помолились? Время есть еще! Может кто успеет даже в штаны наложить заранее!
Десяток наемников, до этого сидевшие в тесном кубрике, высыпали на палубу, застыв в готовности…

Его звали. Требовали даже. Он недоуменно моргнул. Сверху. Родич? Или Многорукий решил все-таки принять бой? Огромное тело медленно поднималось из глубины. Навстречу. Он ничего не мог разобрать в настойчивом зове. Но и не услышать никак не мог. Если зовут – надо там быть…

В просвете между волнами вдруг показался громадный валун, вмиг укутавшийся пенной завесой разбившихся об него волн. Валун с длинной шеей и здоровенной головой. И чешуей, что выходила с добрый щит.
- Говердомм… - донеслось с мостика. Капитан «Ангела», наконец-то понял, куда его завела тяга к кружочкам из желтого металла. – Лево руля!
- Яйца отрежу! – Рычание сержанта перекрыло даже свист ветра в парусах. – Держать курс, аршгезихты, мать вашу!
Флейт шел прямо на Змея, словно надеялся одним ударом покончить с проклятием местных вод. Проклятие с ревом раскрыло пасть, сверкнули в неярком свете зубы, каждый в половину человеческого роста…
- Таким хлебалом, да медку б навернуть… - Засмеялся кто-то из наемников, судя по акценту, из казаков русских.
Флейт наклонился, чуть не черпнув бортом воду. Поворачиваем, сообразил Отто.
- Руби!- взлетела над «Ангелом» команда. Дружный взмах. Клинки легко рубят канаты, и сыпятся с правого борта бочки, до этого заботливо укрытые сложенным вдвое парусом.
«Ангел» дрожал всем корпусом, где-то в глубине, громко трещали шпангоуты. Но они уходили. Как и приказал капитан Швальбе, перед тем, как потерять сознание.
От момента поворота хронометр и нескольких минут отсчитать не успел, как за кормой глухо рвануло, и в небо поднялся великанский столб воды. Затем второй, третий…
- На обратный курс ложимся. Быстро. Взрывы – все. – Рулевой пытался было возразить, но клинок даги, упершийся точнехонько на вершок ниже пояса подсказывал, что лучше не спорить с нанимателем, а делать так, как велит хмурый сержант с бледно-зеленым лицом…

Пивом запивали. Основным блюдом шнапс был. Закуски по мелочам. Потому и напились очень быстро. Остальные добропорядочные посетители незаметно разбежались, решив, что выбитые зубы не та цена, которую может искупить вечер, проведенный в любимом кабачке.
Наемники гуляли. Этим сказано многое, если не все. Притом не открытые всей душой ландскхнехты, которых олтлично знал любой кабатчик, а настоящие волки. С пустыми глазами. И привычкой, после третьей бутылки петь песни, мешая чешский с немецким, да поминать погибших, плеская из кружек прямо на пол…
- И все-таки, что за поправка «И» такая? – решил все же добраться до истины Витман, сейчас планомерно осаждавший с этим вопросом Гавела, второго из сержантов отряда.
- Многие знания – многие печали! - засмеялся сержант. – Сразу видно, не из пушкарей ты, хоть лямку и тянул. Поправка на «Иисуса» это. На везенье дурное расчет, если по-простому говорить. А у капитана нашего – везенья того, на сотню хватит. Вот и держимся за него…