"Прототип бога", Стартовая часть, пишется не слишком активно. Опции

[Fr0st Ph0en!x]

Где-то неделю назад начал воплощаться относительно давний замысел, решил вот выложить и здесь. Пока - всего лишь две главы.

Прототип бога

Пролог

Молния сорвалась со стержня накопительной установки. Шипя, ушла в базальтовые недра горы. Камень всхлипнул, лопнул с пронзительным треском, и тотчас эхом рявкнул громовой удар. Взвыл ветер – тоскливо и надрывно, как старуха на сыновних похоронах.
В шести сотнях шагов оттуда, на утесе, как на сторожевой башне, стоял Пыльный Царь. Стоял, облаченный в пурпур и злато, и смотрел на синие ослепительные дуги.
Спешно догорал скупой осенний закат, и долина под ногами Царя рдела тысячами струй пара. Дымка плыла над бесплодной землей, гонимая ленивым ветром. Очертания скал и валунов за ее завесой дрожали и изгибались. Миг – и пышное одеяние тоже оплыло, тая, потекло вниз. Не прошло и получаса, как оно облетело с плеч, осыпалось к ступням невесомым прахом. Теперь наготу Пыльного Царя скрывали широкие штаны, подвязанные тростниковой веревкой, и потертая длиннополая рубаха с цветисто расшитым воротом, поверх нее – начищенный медный нагрудник. Еще мгновение – и нити в узоре потускнели, а медь чуть подернулась бирюзовой пленкой патины.
Ни тени не промелькнуло на прекрасном снежно-белом лице, но Пыльный Царь остался недоволен. Долго. Тоже долго… У него уже было многое, но ему все равно не хватало. Слишком долго, слишком медленно… Ожидание снова затягивалось, а ведь в прошлый раз почти получилось. Он мог бы ждать вечно, но упускать годы было нельзя. Время не утрачивает свою ценность, даже когда его становится в избытке. Конечно, только в том случае, если знать, как его потратить.
А он теперь отлично знал емкость времени.
Далеко-далеко оттуда, за великим океаном, седоволосый, весь сморщенный человек схватился за голову и безвольно привалился спиной к бетонной стене коридора. Только что ему окончательно стало ясно: община протянет, в самом лучшем случае, еще четверть века. Даже если втрое уменьшить потребление.
– Нам кранты, – тихо сказал старик.
Он сел на пол, спрятав лицо в ладонях и чувствуя, как скребется холод в душе. Будущее стало таким безысходным, каким не казалось уже много сотен лет.
Спустя несколько месяцев в подземелье раздались первые выстрелы, а дикие племена узнали, что молились они вовсе не тем богам.

I. Кожаный Капюшон

– Да где ж его носит, раздери его надвое! Сколько ж можно ждать! Места тут, драть его поленом, совсем не для прогулок! Гори он синим пламенем, этот мозголюб, чтоб он в нужнике утоп! – битый час разорялся Фойтрен, главарь небольшой банды, промышлявшей в северных отрогах Кардалирского хребта. На его красном от злости, всегда обветренном носу выступили крупные капли пота, пересохшие губы кривились, выплевывая ругательства. Фойтрен был в ярости. Никто и никогда не заставлял его так долго ждать, да еще и посреди какого-то непонятного леса, о котором много чего в народе говорят. И почти все, что рассказывают, лучше на ночь не вспоминать. А то не ровен час, бессонница замучает.
Восемь плечистых парней, которые пришли сюда с ним, тоже не особенно радовались такой заминке. Страх и крепкая досада смешивались на их суровых лицах. С другой стороны, какие уж там лица – рожи просто, если называть все своими именами.
– Окстись, Фойтрен! – раздался позади них холодный, чуть насмешливый голос. Бандиты вздрогнули и дружно обернулись. – Так ли надлежит мелкому разбойнику, да еще и чужому подпевале, говорить о господине? Или ты забыл, кто ты, а кто я?
Кожаный Капюшон подошел, как всегда, неожиданно и совершенно беззвучно. Чем занимался этот человек в свободное от встреч с ними время, ни Фойтрен, ни кто-либо из его подручных не знал. Так, довольно похабно, они его прозвали по вполне очевидной причине – из-за вечного капюшона, скроенного из толстой блестящей кожи, который полностью скрывал его лоб и глаза. Настоящего его имени, разумеется, бандиты тоже никогда не слышали.
– Но-но… Не слишком-то зарывайся, э! – уже не столь громко возмутился Фойтрен. – Мы тут почти с полудня топчемся. Пора не летняя, между прочим! Все принесли, как договаривались. Хватит кочевряжиться, забирай, что заказывал, и гони оплату!
– Как договаривались, значит? – недоуменно развел руками Кожаный Капюшон, невзрачный тощий человечек, одетый по-дорожному. – Что-то я не вижу тут оглушенных тел. Где вы их спрятали и зачем?
– Да мы тут подумали… – поскреб затылок главарь. – Тебе ж только головы нужны, я знаю…
– И откуда же ты это знаешь? – Резко вздернулся в ответ подбородок Кожаного Капюшона. Чересчур резко, как будет решено впоследствии.
– Ну, это… Да парни мои говорили, что видели кое-что… – Фойтрен понял, что сболтнул лишнего. Вообще, совсем не стоило показывать такому типу, что они хоть немного в курсе его гаденьких привычек. Странный он, этот Кожаный Капюшон, ничего с ним не ясно. Бывает, ввернет какое-нибудь словцо, и приходится только рот раскрыть, потому как даже по пьяни такого не придумаешь. Вроде, знакомо звучит, а что значит… Правда, поправляется всегда сразу же, может, он иноземец просто? Да и платит ну очень пристойно, ради такого можно почти на все глаза закрыть. Кое-кто за такой достаток целой артелью полгода по старым развалинам сияние ловит, а вот он, Фойтрен, получает их за один поход сюда.
– И что же там было? – не отставал тощий человечек.
– Мы ж не следили, мы так, наткнулись один раз… – вяло попытался оправдаться за своего вожака один из разбойников. – Ну, трупы нашли, которые ты изуродовал, и там голов не было. Как-то уже мертвеца тебе принесли, ты вроде принял. Мы и решили…
– А вам вовсе не нужно ничего решать! Кто вам решать дозволил, кто? Решать, мать вашу через колено! Я вас не решать нанимал! Решать они вздумали, умники! – неожиданно разразился безудержно гневной отповедью Кожаный Капюшон, который мгновениями ранее дослушал до конца объяснение парня. Дослушал совершенно невозмутимо. Вот это тоже всегда раздражало Фойтрена – никогда не угадаешь, что в следующий миг у Капюшона случится с настроением. Бесноватый он какой-то. Хотя плевать, лишь бы платить не забывал.
– Ну ладно, ладно, зря мы так! – главарь понурился, пытаясь замереть с повинным видом, и миролюбиво улыбнулся. – Но товар-то все же посмотри! Не просто ж так тащили.
Не стоило им лезть со своими решениями, ох, как не стоило! Плевать, что уж теперь…
– Посмотрю, а как же… Что у вас там, давайте, – уже успокоился тощий. – Ну?
– Вот, держи, – Фойтрен подал ему объемистый мешок из грубой ткани, весьма недвусмысленно выпачканный снизу. Из-за бурых пятен и разводов стало не так просто ответить, какого цвета он был когда-то. Хотя, скорее всего, грязно-серого.
– Что же мы тут видим? – деловито копаясь в содержимом мешка, протянул Кожаный Капюшон, и голосе его звучало явное разочарование. – Вот что это такое, а?
Он наигранным жестом извлек за волосы на свет огромную голову, когда-то принадлежавшую горному риглакору. Голова эта была отделена от туловища с заметным трудом, что отчетливо распознавалось по неровным зарубкам на торчавших остатках позвоночника. На серокожем лице навсегда застыла предсмертная мука, крупный рот с мощными коричневатыми зубами свела агония, заплывший бельмом третий глаз на лбу выпучился от последней судороги. Риглакор, судя по размеру головы и широкому лицу с чуть заметной черной щетиной, был убит почти в самом расцвете сил, так что казалось очень сомнительным, что смертельный удар ему нанесла именно шайка разбойников. Скорее всего, нашли упавшим со скалы или покалеченным ночными хищниками, а потом добили. Либо даже добивать не пришлось.
Голова была в отвратительном состоянии. Даже слепой бы понял, что в этом мешке она пролежала не меньше полутора лун, и догадался бы, конечно, по ядреному, удушающему запаху разложения, исходившему от гниющих тканей. Кожа на лице побурела, вздулась и даже лопнула на скулах, а от множества трупных пятен походила больше на шкуру какой-то змеи, чем на кожу риглакора. Волосы начали клочками вылезать из скальпа. Кроме всего прочего, на правой щеке виднелись две небольшие дыры, подозрительно напоминающие ходы трупных личинок. Да уж, на редкость неприглядное зрелище.
– И что мне сейчас с этим делать? – брезгливо скривился Кожаный Капюшон. – Начать хотя бы с того, что мне и тела тоже нужны, вы совсем напрасно… решили, вашу мать! Впрочем, ладно, это еще куда ни шло! Но гнилье-то такое мне на кой ляд теперь? Это ж тухлятина конченая! Вы каким местом думали, когда сюда это семь недель несли? Я вас спрашиваю!
Бандиты виновато молчали. Фойтрен немного поразмыслил и, не поднимая глаз, первым подал голос:
– Ну так ты знаешь, опять же, до чего ж это муторно – тащить к тебе всех живьем! Тем более, что с ящером бы все равно ничего не вышло – в первую же ночь сдох от раны, скотина. Ну ящера-то, хорошо, можно привести! А как переть сюда живого риглакора? Как ты себе такое представляешь? Его даже мертвого не так просто доволочь, тяжеленный!
Фойтрен шмыгнул носом и, решив, что этого достаточно для выражения грусти и раскаяния, попробовал завести разговор о наболевшем:
– Риглакоры же вообще далеко отсюда живут, да и опасны жутко, каждый раз идем, как в последний! А ящера только по случаю купить удалось, прямо с казни! И то – избитого и с пропоротым легким! В другой раз ехать-то придется чуть ли не к болотам, очень уж далеко! Вот бы накинуть золотишка, а? За труды все, авансом?
– Меня все это не интересует! – сорвался на визг Кожаный Капюшон, но быстро справился с собой. – Я плачу за н’дизарда по двойному тарифу, за риглакора – по четверному. То есть… Вдвое и вчетверо плачу! Думаешь, это просто так? Нет, это с учетом всех ваших затрат и трудностей! А за эту, я извиняюсь, падаль я платить вам не буду вообще. Забирайте ее себе, над камином повесите.
– С чего бы… – попытался спорить Фойтрен, но вовремя вспомнил, что Кожаный Капюшон в своих решениях непоколебим. Пришлось шумно и напоказ высморкаться, принять обратно подгнившую голову и, от души размахнувшись, могучим пинком обитого медью сапога отправить ее в близлежащие кусты – только брызги в стороны полетели. Попутно – мысленно попрощаться с солидной частью ожидаемой награды. Ну и пускай, остаток тоже не так мал.
– Дальше… – Кожаный Капюшон снова запустил руку в мешок и вынул продолговатую голову н’дизарда. Тлением она почти не отдавала, но отрублена была очень неаккуратно: основание головы, срезанное косо, осталось где-то в другом месте, а с ним – и значительный кусок мозга. Длинная, вытянутая вперед челюсть оказалась приоткрыта, она скалилась в страдальческой ухмылке, обнажая ряд желтых тонких зубов, покрытых коркой запекшейся крови. Глаза закатились, как в припадке, виднелись лишь нижние края щелевидных зрачков. Ящер словно смеялся над своими незадачливыми убийцами, хотя смеяться живые н’дизарды вообще-то не умеют.
– Так получилось, дернулся он, топор криво пошел, – объяснил один из разбойников. Фойтрен метнул в него уничтожающий взгляд, от которого тот, судя по виду, пожелал проглотить свой язык.
– Так-так, действительно, напрочь отсутствует… э, неважно. Вы бы хоть во льду догадались нести, идиоты, – вздохнул заказчик. – Лед бы положили, было бы гораздо лучше…
– Так морозов-то не было еще, – удивился кто-то.
– Ну, значит, учтите впредь! – раздраженно бросил Кожаный Капюшон.
Он взял голову покойного н’дизарда обеими руками за жевательные мышцы, положив большие пальцы на глазницы, и сильно сдавил ее. Лицо тощего человека на миг утратило всякое выражение, замерев в неживой сосредоточенности, как маска. Впрочем, он тотчас же, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Эту возьму. По сниженной в полтора раза цене. Возражения не принимаются, плата справедливая. Дальше…
Фойтрену оставалось лишь скрипнуть зубами. Следующей из глубин мешка появилась совсем свежая голова молодой женщины. Ухватив за светло-русые волосы, Кожаный Капюшон принялся внимательно ее рассматривать, изучая со всех сторон. Нескольким бандитам стало не по себе, хоть видели они уже всякое. Но так пристально и безразлично ощупывать взглядом искаженные смертью черты, впалые щеки, на которых ржавыми хрупкими каплями запеклась уходящая жизнь, бледный провал рта с бескровными полными губами, отвисшей челюстью и обломками выбитых передних зубов, разбитый и свернутый на сторону нос, остекленевшие серые глаза, слепо глядящие на мир с безмолвным тоскливым укором, длинные пушистые ресницы и тонкие изогнутые ниточки бровей… Так смог бы далеко не каждый душегуб, будь он хоть трижды висельником.
– Красивая была… – равнодушно, без сожаления произнес Кожаный Капюшон, все так же вертя в руках голову женщины. – Интересно. Что там за проломы зияют вместо зубов, почему мочки ушей оборваны? Волосы русые… Север же? Оттенок… Совсем рядом. Из какого селения? За что была осуждена, и каким был приговор? Почему зубов нет – это ее так насиловали, что ли?
– Ну… Это… – пробормотал Фойтрен, явно озадаченный. – За воровство… И ведьмовство, порчу на мужиков насылала, двоих детей сглазила… Приговор – повешенье, конечно.
– С каких пор тут, на севере, за колдовство вешают? – вкрадчиво проговорил Кожаный Капюшон, немигающими глазами уставившись, будто бы, на всех разбойников одновременно. По спине Фойтрена пробежал озноб: он никак не мог взять в толк, в чем провинился и какая этому дерганому паршивцу разница, чья голова у него в руках. И еще – как можно так цепко держать взглядом девять человек сразу. Что ж он придрался-то! Откуда уж какому-то залетному хмырю знать, что там с ведьмами делают, если даже бывалый бандит об этом никогда не слышал?
– Ну так… Э-э… Всегда так было, – нашелся главарь.
– Да что ты? А почему я всегда думал, что на севере ведьм топят, а? И кто же ей зубы-то выбил, а? Передние-то? – Слова взмывали, как камни из пращи, и падали свинцовыми окатышами, хотя тон Кожаного Капюшона почти не изменился.
– Так люди ж кидались в нее всяким, селяне-то… – гнул свою линию Фойтрен, уже уяснивший, что сознаваться совсем не нужно. – Вот и вышло.
– Вот и вышло… – в точности голосом Фойтрена повторил Кожаный Капюшон, и главарь в изумлении вытаращил на него глаза. – Все было не так. Вы поймали где-то поблизости на лесной тропе девушку, которая, вероятно, возвращалась с отдаленного выселка в родную деревню. Навещала родственников, или еще что-то в таком роде. Вы сразу решили отдать ее мне, но перед этим неплохо и довольно долго поразвлеклись – совместили, так сказать, полезное с приятным. Сужу по состоянию ран на ушах и повреждениям десен. Опять же, губа надорвана, и подбородок желчью измазан. Думаю, найти труп этой несчастной для меня труда не составит, вы бросили его где-то там же, в кустах у тропинки. Так?
– Да нет же! – горячо запротестовал Фойтрен, и другие разбойники согласно загудели. – Мы выкупили ведьму и убили ее сами, на помосте посреди деревни. Точно, ее топить собирались, вспомнил сейчас. Да, и правда, это недалеко отсюда. Спроси хоть у кого, у кого хочешь, из моих ребят или из тамошних жителей. Я название только не помню, да и дорогу туда, но вместе найдем…
– Это неправда, – безучастно ответил Кожаный Капюшон. – Только что я убедился. Ты помнишь, каковы были условия нашего договора?
– Само собой, – быстро отозвался Фойтрен, усиленно скрывая злость и выказывая подобострастие. – Мы приносим тебе тела и другое, о чем ты попросишь, ты неплохо платишь нам золотом или тем, чем мы скажем – серебром, например, или глостилитом, если нам так удобнее. Вот и все, договор очень простой.
– Не настолько простой, – уточнил Кожаный Капюшон. – Было еще одно условие. Вы приводите или приносите людей, приговоренных вашими соплеменниками к смертной казни – неважно, за что. Как вы их получаете в свое распоряжение – меня не касается. Дальше с ними разбираюсь уже я сам. Риглакоры и н’дизарды – это, так и быть, разговор отдельный. Но мы не говорили о том, что вы будете сами убивать заключенных, и уж тем более – что будете хватать кого попало, лишь бы нажиться. Первое я принять еще могу, второе – нет. Говорили мы еще и о том, что в случае, если ваши услуги меня не устроят, я отказываю вам в любом общении и больше с вами дела никогда не имею. Так?
– Ну, так, – хмуро подтвердил главарь.
– Вот и все, собственно. Наше сотрудничество завершено, – Кожаный Капюшон опустил обратно в мешок голову женщины. Клацнули друг о друга остатки зубов в ее челюстях. – Я расторгаю договор, остальные головы, если они есть, даже смотреть не буду. Можете оставить их у себя.
– А наша плата? – прошипел сквозь зубы Фойтрен. Кто-то из разбойников выцедил длинный плевок.
– Какая плата? – удивился тщедушный человек. – Вы остаетесь при своем, я – при своем. Вашего не беру, за что платить? Жалко, что пропадет товар, но есть кое-что поважнее. Зря я вообще связался с людьми вашей… профессии, ошибка будет исправлена. Разговор окончен.
Он повернулся на каблуках и мерным шагом направился в чащу. Фойтрен постоял в недоумении, грязно выругался и рванулся вслед за ним.
– Ты что, совсем страх потерял, гадов потрох? Какое там еще “окончен”, ты! Золото наше гони, дохлятина ты хилая! – взревел он, хватая Капюшона за плечо и рывком поворачивая лицом к себе.
– Что-то оказалось непонятным? Оставь меня в покое, отправляйся со своей бандой гулять куда-нибудь подальше отсюда, – выцветшим голосом посоветовал тот, выскользнув из крепкой, как клещи, руки и слегка отпихивая разбойника в сторону. Такого Фойтрен уже не смог вынести. В его глазах сверкнула звериная ненависть, и он закатил тощему человечку такую оплеуху, что Капюшон отлетел на добрых три шага и грохнулся на прикрытую опавшими листьями лесную землю. Этого главарю показалось мало, и он, подбежав к распростертому телу, принялся охаживать его ногами под ребра, вкладывая в удары тяжелых сапог все свое бешенство.
– Успокоился? – по-прежнему уткнувшись носом в прелую листву, поинтересовался Кожаный Капюшон. Он воспользовался небольшой передышкой, когда Фойтрен, запыхавшись, решил перевести дух. Этим, разумеется, он привел главаря в еще большее неистовство.
– Ах ты ж мразь, на голову хворая! Да мы сейчас у тебя свою оплату просто отберем, скотская твоя харя! Угощайся, бледная сволочь! – сипел на выдохе бандит, с оттяжкой молотя ногами скрюченное тело.
– У меня ее нет с собой, – лежа пожал плечами Кожаный Капюшон и тихонько всхлипнул. – Как и всегда. Не видно, что ли?
– Да ладно? Тогда мы ее из тебя попросту выбьем! Принесешь с песнями и плясками, и еще умолять будешь, чтобы побыстрее на свидание с прабабкой отправили! – Фойтрен перекосился в ухмылке. – Ну-ка, навались, ребята! Ты, Ухо, на стреме постой – мало ли, вдруг с ним дружки какие-нибудь…
Разбойники принялись за работу всей гурьбой. Месить лежащего ничком человека – дело нехитрое, но главарь невольно загордился, глядя, как слаженно у них это выходит. Эх, раззудись, плечо! Так этой паскуде чванливой, так! Надо бы по почкам еще задвинуть. Хватит помыкать Фойтреном и его людьми, теперь он сам будет заводить условия. А условия простые: хочешь жить – тащи золотишко. Все, что у тебя есть. Потом проверим, не утаил ли чего.
– Отлично, все, что нужно, я испытал. С меня довольно, – раздался чуть поодаль знакомый голос. И голос этот принадлежал Фойтрену!
Разбойники ошеломленно вперились в возникшую справа тощую фигурку. Больше всех, конечно, был поражен сам главарь. Он перевел взгляд на свои пыльные сапоги, рядом с которыми больше никто не лежал. Когда этот дохляк успел встать, и почему не заметили-то?
– Вы ведь не уйдете? – устало спросил Кожаный Капюшон краденым голосом.
– Уйдем, уйдем… Теперь точно уйдем… – поспешил его заверить законный обладатель. Повернулся, махнул рукой, давая знак остальным, и тут же выбросил в Капюшона тонкое хорошо смазанное трупным ядом лезвие, припасенное специально для таких случаев. Лезвие легко скользнуло в воздухе, блеснуло в пробившемся сквозь редеющие кроны солнечном луче, коснулось впалой груди человечка и куда-то исчезло.
– Все понятно, – диковинным, совсем безжизненным тоном произнес Кожаный Капюшон, не давая бандитам опомниться. – Да, люди точно ничего не потеряют от вашей смерти. Ума не хватает даже на то, чтобы спокойно уйти, если ситуация непонятным образом складывается не в вашу пользу. Как привыкли костоломами быть и переть на рожон, такими и остались навсегда. Это я объясняю сейчас, чтобы посмотреть, как мои слова окажутся осмыслены. Не может же человек не осознавать простейших вещей.
Кожаный Капюшон стоял неестественно прямо, как будто враз утратив все эмоции. Напряжение сошло с его лица, заострившиеся было черты разгладились, словно выполнив необходимую работу. Кто-то из бандитов швырнул в него топор. Разбойничий инструмент беззвучно отскочил от тела, как от стального доспеха.
– Думаю, среди вашего народа вы заслужили уже не один смертный приговор, ведь так? – заключил тщедушный человечек, вновь цепляясь страшным взглядом сразу за всех девятерых. Дождался какого-то одному ему понятного ответа, чеканным движением вскинул подбородок, и его капюшон распался на множество лоскутов. Никто не успел заметить, что произошло дальше.
Фойтрен и его подручные умерли за девятнадцать секунд по внутреннему времени комплекса. Большую часть этого промежутка заняла короткая агония.

II. Сонная явь

После полудня птицы все же снялись с привычных мест и огромной галдящей стаей унеслись к горизонту. Судя по всему – с тем, чтобы больше никогда не возвращаться. Надо же, как много их оказалось в окрестных лесах… А ведь Антаглоуф еще удивлялся, как им удается так глушить весь поселок своими криками.
Он поморщился, еще раз подошел к мутному окну и взглянул на частокол, отделявший жилье от опустевшей лесной опушки. Птицы… Улетели, ну да и пусть там императору кланяются, что ли. Туда им и дорога, поганым. Тем более, что в последние три недели можно было с ума сойти от их утреннего гвалта. Изо дня в день, почти три недели подряд! Каждая, даже самая захудалая птичка, от крапчатого свистульника до лысоухой совы, видимо, считала своим долгом оповестить весь мир о том, что она пережила очередную ночь. Теперь Антаглоуф даже, кажется, начал понимать это их стремление. Хотя ненавидеть пернатых крикунов меньше не стал.
Под сапогом пронзительно скрипнула половица. Надо бы заняться домом, да все никак не выходит. Родители их умерли давно, больше десяти лет назад, почти сразу друг за другом – сначала отец, потом мать. Антаглоуф с тех пор больше, чем по полугоду, проводил в походах, его младшая сестра боялась ночевать одна и часто гостила у подруг. Поэтому дом подолгу пустовал и порядком обветшал. Хотя разве до него сейчас…
Он сплюнул прямо на плохо отскобленный дощатый пол и вышел на улицу. Дрянные птицы стали последней каплей. Ладно бы перелетные, хоть пока и не сезон – так нет, вообще все! На остальное можно было закрыть глаза, даже на сны, но это… Тут уж впору самому ноги уносить. И совсем нет желания выяснять, от чего именно.
Антаглоуф вспомнил про сны и еще раз поморщился. Никогда их не запоминал, даже в детстве, за что сейчас-то такая радость? Скоро всерьез придется подумать над тем, чтобы завязывать с этой дурной привычкой – спать. Даже древесные настойки уже не помогают. Надоело похмелье, так недолго и с печенью попрощаться. Без того уж здоровьем теперь не сильно похвастаешься. Да что там, ему и тридцати нет, а на висках кое-где проблескивает серебро…
Почему же так жутко от них, от этих снов? Вроде бы, ничего настолько уж особенного, если здраво рассудить. Никаких выпущенных кишок, в которых копошатся мухи, никаких брачных ночей с гнилыми невестами и никаких женщин, пожирающих своих младенцев. Никто никого не пытает, не режет и не убивает. В чем же дело?
Хотя… Ничего особенного? Антаглоуфа передернуло всем телом, когда из памяти снова будто бы всплыл минувший сон. Он еще раз с удивительной живостью увидел, услышал и почувствовал, как течет низ безглазой маски, как обозначается щербатая щель рта, оттуда плещет чем-то бурым и маслянистым, а затем выползают пальцы. Один, другой, третий, изо рта начинают лезть руки... И шепот, тихий, на грани слышимости, но неумолчный, всепоглощающий, отнимающий волю и заменяющий ее слепым ужасом: ”Помоги-и-и…” К Темному Князю такие сны!
Пришлось снова считать шаги, чтобы отвлечься. Окаянный сон никак не желал забываться. Антаглоуф, известный среди своих товарищей по ремеслу как Отражатель, неторопливо плелся к кабаку и думал, что же со всем этим делать. Как обычно, ничего толкового в голову не приходило.
Кличку свою Антаглоуф получил за видимую тягу лазать по крайне сомнительным местам, а также за кургузый меховой плащ с нашитыми поверх него свинцовыми пластинами, который он носил постоянно, даже когда не собирался в поход. Таких, как он, скупщики из срединных частей империи называли ходоками. Почти вся сколь-нибудь сытая жизнь многих северных деревень строилась именно на удачных вылазках подобных людей. Еще бы: почва скудна, в лесу съедобное растет вовсе не в таком обилии, как в других землях, хищных тварей очень много, скота не напасешься. Одно богатство – ветхие руины, да и те почти всегда так сильно отравлены старыми проклятиями, что живут ходоки едва ли не втрое меньше, чем нормальные люди. Зато стоит найти что-то хорошее – моток медной проволоки, который надо волочь вдвоем, потому что она толщиной в руку, ржавое железо на перековку или, если сильно повезет, несколько фляг из глостилита – и можно ни в чем себе не отказывать чуть ли не год, у скупщиков есть все, что может понадобиться в северном селении. И куда тут денешься, если полностью зависишь от того, удалось ли отыскать в сияющем пепле очередную пиалу? Хоть сотню раз за ночь с криком просыпаться будешь – все равно не уехать никуда с голой задницей, даже в соседний поселок. Кому там нужен еще один нищий? Своих хватает, даже краюху хлеба никто не подаст. А уж о том, чтобы переехать поближе к срединным землям, без огромного капитала не стоит и мечтать. Сам попросту не доберешься, за дорогу с караваном возьмут по-настоящему бешеные деньги. Тут можно даже не брать в расчет, что на новом месте вообще-то надо еще обжиться. Если уж в Аласконе даже арбалет может купить далеко не каждый, а Аласкон не намного-то и севернее! Впрочем, нет, там совсем уж край земли.
Солнце, неспешно спускавшееся к горизонту, скользнуло косыми рыжими лучами по пластинам на боковине плаща, взъерошенным волосам цвета лежалой золы и рано начавшему стареть лицу Антаглоуфа. Ходок сжал зубы. Он-то ладно, проживет и со снами, но сестра? Ей вообще делать нечего в этой вонючей дыре, со всех сторон овеянной тысячами проклятий! Молодая красивая девушка, ей еще жить и жить… Недолго она, с ее-то худобой, обмороками и малокровием, протянет на севере, где далеко не каждый крепыш успевает разменять третий десяток. А тут еще это все! Вот что ни говори, а ведь и правда что-то очень недоброе сейчас творится. Птицы просто так всей толпой невесть куда не отваливают.
Нет, никуда и впрямь не денешься. Вот бы все-таки найти что-нибудь такое, чтобы этого хватило не только на переселение вглубь империи, но и на хорошее приданое! И выдать ее замуж! По возрасту – в самый раз, четырнадцатая… нет, пятнадцатая осень скоро минует. Только обязательно в срединных землях, нечего ей с ходоками или охотниками путаться.
Одолеваемый раздумьями, Антаглоуф толкнулся в дверь ”Пятиногой змеи”, снова сплюнул и решил, что в следующий раз лучше будет и в самом деле считать шаги. Все равно от этих пустых задумок нет никакого проку, а о нечаянной удаче мечтает каждый ходок. И почему-то почти все находят не сказочные богатства, а свою последнюю порцию сияния. О везении здесь не слышали очень давно.
– О, Антаглоуф, дорогой друг! Какая неожиданность! – Застал его еще на пороге знакомый оклик, прозвучавший до приторности благодушно. – Присаживайся! Выпьешь?
– Глирфинд, вечно молодой ты наш прохвост, ты ж отлично знаешь, что я тут почти всегда по вечерам бываю. Какая, к демонам, неожиданность? – сухо отозвался Антаглоуф, подходя к столу и протягивая руку для приветствия. Повесил плащ на кованый крюк, вбитый в закопченную бревенчатую стену, пододвинул тяжелый табурет, опустился на него и в поисках хозяина обвел глазами тесную комнатушку, почему-то именуемую залом. Зал этот был почти пуст – кроме них, лишь двое охотников из соседней деревни сидели в дальнем углу.
– Не упрел еще в своей хламиде? – немедленно выразил участие Глирфинд, чаще упоминаемый в поселке как Старый Хват. Выразил не столько вопросом, сколько сочувственным изгибом рослого поджарого туловища. – Как ты ее таскаешь-то вообще, она же, должно быть, тяжеленная?
– Привык, – буркнул Отражатель и махнул трактирщику, который таки соизволил выйти из кладовой. – Лишним вряд ли будет. Хотя, конечно, не в кабаке, это да. А ты что, пришел плащ мой обсудить? Оставь свои штучки, чего тебе от меня понадобилось? К тому же, ты опять переигрываешь. Так, хозяин, принеси-ка мне пива, большую кружку, и еще жаркого с пряным корнем. Корня тоже побольше. Запиши на меня, денег с собой не взял. И смотри, не разбавляй, знаю я!
– Да ну тебя, лишь бы настроение человеку испортить… – надулся Старый Хват. – Что, не рад мне, да? А я не такой, как ты, я людям радуюсь, особенно старым друзьям. Раз в год увиделись, а ты со своими этими сразу… домыслами…
– Прекрати, это уже не смешно, – раздраженно поморщился Антаглоуф, кивком поблагодарив трактирщика за принесенный ужин. – Домыслами! Что ж я тебя тут не видел-то ни разу? Ты просто так даже на обочину не плюнешь. Три раза вот подумаешь, не поднимется ли пыль, а если поднимется, то куда полетит. Может, на сапоги, а сапоги новые. Чего хотел?
– Ну… – промямлил Глирфинд, убирая с лица оскорбленное выражение и подкручивая длинный седой ус. – Дельце есть одно, да. Хорошее. В убытке не останешься, точно говорю. Да.
– Так бы и говорил, чего сопли-то тянуть? То, видите ли, домыслы, то про хламиду… Что за работа, далеко? Проклятия есть? – осведомился Антаглоуф, сосредоточенно жуя жилистый кусок жаркого. Взгляд ходока привычно остановился на противоположной от входа стене. Там над дымным очагом, прибитое гвоздями к стене, причудливо вилось длинное высохшее тело той, в чью честь и был в свое время назван трактир.
– Конечно, есть, как без них, – удивился Глирфинд. – Если б не было – нанял бы кого попроще. Да и путь неблизкий. В общем, там, где Гнилозубая Стена…
– Рядом с Гнилозубой Стеной не работаю, – быстро перебил его Антаглоуф. – Сам знаешь, змеиных птиц там развелось, терпеть не могу этих гадов. В самом лучшем случае, весь в дерьме измажешься, потом за полгода не отмыться. И проклятия там кое-где очень сильные.
– Да ты дослушай сначала! – дернул его за рукав Глирфинд и быстро оглянулся. – Не рядом совсем! Просто по ней найти проще всего. На северо-запад, поднимаешься по руслу сухого ручья… Ну, в общем, потом расскажу, что и как. Главное – мне один олух проболтался, мол, кое-что увидел там. Сам туда собирается, чтобы все толком рассмотреть, через четыре луны. Ну, а я не пальцем деланный, я столько ждать не буду.
– И что же он там видел? – уставился на собеседника Антаглоуф, оторвавшись от еды.
– Гремучее железо. Ржавое, правда. И…
– Не интересуюсь, – разочарованно отрезал ходок. – Еще и ржавое! Спасибо, сам тащи. Рванет по дороге – так даже лохмотьев не найдут. Олух твой – не такой уж и олух, раз туда сдуру не полез.
– Зато золотишко на похороны не надо тратить, выгода сплошная, – хохотнул наниматель. – Железо там – сплошь в глостилитовые ящики упаковано. Эти ящики любой скупщик с руками оторвет…
– Да я и сам знаю, – неприязненно покосился на него Антаглоуф. – Из них чего только ни делают, я даже ножи и картины видел. Толку-то, если все железо еще вынуть надо. Разница только в том, что жахнет посильнее.
– Если железо прямо там паковали – значит, должны быть и пустые ящики, – возразил Глирфинд. – Даже доставать ничего не надо.
– Так-то оно так, – вздохнул Антаглоуф. – Только вот откуда нам знать, где его паковали? Может, и не там совсем. Там оно просто хранилось. Мало ли?
– Неужели ты откажешься от того, чтобы взять и проверить? – хитро прищурился Глирфинд. – Ты-то – и откажешься вдруг? Да ни в жизнь. Ты ж ничего не теряешь! Вдруг там, кроме гремучего, еще и обычное старое железо есть, на переплавку? Кузнецам сдашь по четверной цене – плохо, что ли? Или сталь, отличная, чистая! Да и вообще, там всякое может быть…
– В том-то и дело, что всякое, – сощурился в ответ Антаглоуф. – Например, все проклятиями сплошь залито, влез – и через три дня впору кинжалом сердце нащупывать, лишь бы заживо не сгнить. Или гадость какая завелась, вроде тех же змеиных птиц. А то и похуже.
– В общем, я предлагаю все решить очень просто. Я говорю тебе, как найти это место, плачу небольшой задаток, ты идешь и проверяешь. Там уж поступай, как считаешь нужным. Если что-то принесешь – две трети добычи тебе, треть – мне. Связи у меня есть, если обманешь – я об этом непременно узнаю, а вслед за мной – и вся округа. С тобой дела никто из наших иметь не будет, а скупщики из срединных земель с одиночками больше не связываются. Так что…
– Да брось ты, Глирфинд, когда я кого-то из вас обманывал? – пробормотал Антаглоуф. – Вас обманешь, торгашей… Куда, риглакор ему вломи, хозяин снова подевался? Надо бы еще пива.
– Чего вина не взял сразу? Вроде, неплохое завезли. Красное, конечно.
– Да ну, дорого. Это уж после похода, сейчас-то какой смысл, – резонно ответил Отражатель. – А почему, кстати, скупщики больше ничего не берут у одиночек? Не слышал об этом.
– Правильно они делают, – горделиво распрямился Старый Хват. – Сколько раз уж были случаи, когда из-за какой-нибудь железяки – ну, само собой, основательно проклятой – половина каравана где-то в лесу и оставалась, один за другим. Поздно спохватывались. Да и животине вьючной вредит, просто погонщики мрут быстрее. А мы люди испытанные, надежные, у нас все чисто, все проверяем – на листьях, на мелком зверье… Конечно, к нам доверие есть.
– Да, доверие – это, ясное дело, здорово, – согласился Антаглоуф, допивая остатки из кружки.
– Жаль, что скупщики теперь у нас еще не скоро появятся, – погрустнел заказчик, снова сгорбился так, что острые лопатки выставились назад. – Наслушались разной ерунды, мол, нечисто у нас теперь чего-то тут. Ну, что звери средь бела дня на дорогу выходят, птицы свои яйца клюют, куда-то уходит скот и все такое… Хотя вот вши и правда у всех почти пропали, это да. Так это ж хорошо!
– Что, и впрямь пропали? – без особой радости полюбопытствовал ходок.
– Ну да, даже у Кривого Ключника с его космами они сами собой повывелись. Представляешь? Нет, ну это и в самом деле как-то удивительно, конечно, но какой же это повод не ездить-то к нам! Что, лучше вшей хватать, что ли? – продолжил жаловаться Глирфинд.
– Да не во вшах же дело, – отмахнулся Антаглоуф.
– Ну, хоть убей, не понимаю я этих скупщиков! – совсем скис наниматель. – Одна беда с ними. От расстройства, слушай, даже сны всякие дурацкие в последнее время снятся.
– Сны?.. Что же за сны? – чуть было не подскочил на месте успевший заскучать от надоевших за эти недели разговоров ходок, но вовремя вернул лицу прежнее выражение. Ни к чему окружающим знать, насколько его сейчас волнуют всякие сны.
– Сны-то? – Глирфинд все же заметил, что взгляд собеседника изменился, но не придал этому значения. Мало ли, кто чем интересуется. – Ну… странные очень. И яркие, прямо весь день перед глазами потом. Вчера вот, например, приснилось, что стою я перед огромным троном, красивым таким... Светится он весь, аж глазам больно. Стоит, главное, посреди какого-то глухого пустыря… И чуть ли не под облака уходит. А на нем сидит кто-то, и не понять, то ли молодой, то ли старый…
– Это как так? – недоверчиво вклинился в рассказ Антаглоуф.
– Вот так, обычно. Сон же. Так вот, сидит он, значит. Одежда вся течет и клубится, ну, как туман, – продолжил Глирфинд. – Лицом похож сразу на всех, с кем я пил когда-нибудь. Сзади него облачка такие, как их на иконах пишут. И тишина кругом, тихо-тихо… И, хоть и тишина, а я откуда-то знаю: очень он у меня мою амбарную книгу просит. Ах ты, думаю, паршивец, тебе она зачем? Ну, и проснулся.
– И правда, странно, – Отражатель повел плечами. Эх, ему бы такие сны, а не те, которые приходят! – А он не ответил, зачем?
– Вот еще, буду я спрашивать. Чтобы я все свои расчетные записи кому попало показывал, ага! Говорю же, явно с расстройства приснилось, из-за скупщиков-то. Вот они как раз те еще хитрецы, книгу мою посмотреть бы точно не отказались, – усмехнулся Глирфинд. – Шутки шутками, а я серьезно думаю, не нанял ли кто знахарку какую, чтобы во снах чужие секреты выведывать. Так что я теперь и во сне расчеты никому не покажу, обойдутся все эти молодые-старые.
– Очень кому-то твои секреты сдались, – криво улыбнулся Антаглоуф. – Тоже мне, воротила поселковый. Слышал я, как твои дела сейчас идут. Нужен ты, конечно…
– Нужен, не нужен, а дела-то у нас в гору повалят, – заулыбался нимало не задетый заказчик. – Глоуф, дружище! Мы ж себе, наконец, какое-никакое состояньице сколотим! Мы же…
– Во-первых, никакой не ”Глоуф”, а Антаглоуф, – резко оборвал его ходок, поднимаясь и снимая плащ с крюка. – Терпеть не могу, когда меня называют ”сиянием”, пусть и на старом языке. От сияния, знаешь ли, люди дохнут и уроды рождаются. Во-вторых, я тебе ничего не обещал. Бывай.
”Да ну к демонам этого Хвата с его мутными делишками! Как будто я не знаю, что он и гремучим железом тоже приторговывал когда-то. Завязывать надо со всем этим, – подумал Антаглоуф, выходя из трактира. – Или хотя бы не ходить совсем уж непонятно куда, да еще и в такую даль. Лазить, как все у нас, по давно разведанным местам, находить какую-нибудь глостилитовую бутыль раз в полгода… Жить вполне можно. Все-таки не юнец уже, хватит…”

Продолжение планируется.

[Fr0st Ph0en!x]

Охъ, что-то с большим трудом глава сия идетъ. Какая-то она чересчур перенасыщенная. Почти дописал ее (да и уж давно пора бы, в самом деле), но концовки тут все равно пока нет.

VII. Уроды и люди

Ходок расположился в придорожных кустах, слушал приближающийся перестук копыт и грохотание повозок. Заодно старался лечь так, чтобы с дороги его обязательно заметили, но при этом казалось, что спрятаться он пытался, и очень усердно. Надо, чтобы выдала неудачно упавшая тень, сломанная ветка, помятая трава или молодые побеги… Или какой-нибудь отблеск – есть же свинцовые пластины! Теперь проползти вот тут, примять траву хорошенько, попытаться ее распрямить – и снова в кусты. Вытянуть на солнце край плаща с пластиной… Вот так, а лучше – чтобы две пластины выглядывали. Замечательно.
К стуку копыт и грохоту примешался скрип несмазанных колес и гомон пары десятков голосов. Иногда слышался чей-то плач и звуки, похожие на щелчки. Резко взвизгнула ось на глубокой рытвине, глухо взревел тягун-рогач. Ага, уже близко. Большой караван, однако ж.
Интересно, что везут в такую глушь? Уж не рабов ли, кстати? Как было бы славно…
Со стороны дороги донесся громкий выкрик, что-то треснуло, с чувством выругались. Шум колес прекратился – караван встал. Все, заметили.
Антаглоуф полежал еще немного и, заслышав хруст веток под сапогами, вскочил и рванулся в чащу. Далеко убежать, конечно, не успел – по ногам звучно хлестнуло, и ходок, как подкошенный, повалился лицом вниз. Получил пару жестоких ударов в живот и в поясницу, но решил не стонать. Очень уж страшный теперь у него голос, лучше немоту разыграть, раз так.
Те, кто бил Антаглоуфа, видимо, результатом не удовлетворились, пнули еще и по голове. Подхватили вроде бы обмякшее тело под руки и поволокли к повозкам. По дороге с ноги сполз сапог, не тронутый безголовиком – не подобрать уж теперь, жалко.
– Тяжелый какой, а ведь вроде тощий, – удивились вслух сбоку. – Скотина чумазая.
Отражатель, безвольно мотаясь из стороны в сторону, прикрыл измазанные грязью веки – ах, какая ж удобная штука, здорово, что выросли – и попытался прикинуть, когда караван доползет до невольничьего рынка. Выходило, что не раньше, чем через полторы недели. Не очень-то хорошо – пешком Антаглоуф добрался бы дней за пять. Кто знает, не успеют ли продать сестру из-за этой заминки? Правда, по-другому все равно не вышло бы туда попасть… Виданное ли дело – в одиночку к воротам рабьих торгов выходить! Стрелу пустят между глаз на всякий случай, вот и весь разговор. Кто уж будет выяснять, что к чему. А караван тут больше никуда направляться не может – ни городов, ни селений больших. Поймали и куда-то тащат Антаглоуфа тоже не просто так – наверняка продать собрались, как он и рассчитывал. Жадные же все, а тут поблизости такой рынок, как выгоду не получить… Тогда, значит, где-нибудь с остальными рабами держать будут, и сестру искать удобнее станет.
Подтащили к дороге – рогачи пыхтят совсем рядом, бранятся погонщики, глухо рыдает кто-то, и вряд ли надзиратель, – зашвырнули в повозку, как куль с тряпьем. Да, силы им не занимать, даже о борт не ударили, а повозка-то высокая, и правы они – ходок тяжеловат теперь. Лязгнуло железо, шаги удалились в разные стороны, послышалось хриплое ”Ну, чего стоим?”, засвистели кнуты, и караван тронулся дальше.
Почему же не связали? Осторожно приоткрыв один глаз, Антаглоуф изумился несказанно, почти как тогда, когда черного дикаря увидел: на повозке, в которой возили рабов, была сооружена клетка из толстых железных полос. Ходок сейчас мог видеть только один ее угол, но уже этого хватало, чтобы понять: железа на решетку не пожалели. Неужто торговать людьми настолько прибыльно?
А тени в клетке все-таки хватает – либо крытая она, выходит, либо завесили сверху чем-то. Ну, еще бы. Товар на солнцепеке или под ледяным дождем так попортиться может, что выбрасывать придется, падальщикам на прокорм.
Повалявшись на полу еще с четверть часа, Антаглоуф решил, что этого будет достаточно, и не мешало бы осмотреться. Очень уж странно, когда невольника по лесу в железной клетке везут. Как тягуны-то не надорвались.
Ходок вовремя вспомнил, что немого представляет, поэтому молча приподнялся на локте, рухнул обратно, полежал немного и только потом медленно перевернулся на спину. Снова полежал, а уж потом сел и открыл глаза.
Как оказалось, напоказ он старался совсем зря: единственный охранник устроился на облучке, перед клеткой, и о чем-то болтал с погонщиком. Может, и правильно – куда человек из-за решетки тут денется. Позади шла другая телега, но и там охраннику было не до нового товара.
И клетка-то, точно ведь, сплошная, сверху закрыта деревянным щитом поверх прутьев. Дверца узкая, и заперта на такой засов, что изнутри никак не сдвинуть, хоть руку сломай. Интересно придумано… И палкой, наверное, не получилось бы подпихнуть, соскользнет. Может, и нет, но проверять Антаглоуфу совершенно не захотелось. Не для того в кустах сидел.
Под мерное качание повозки легко было притворяться задремавшим, разглядывая окрестности и запоминая путь. Что-то внутри назойливо указывало на отклонение от азимута, но вот к указанному месту, чьи координаты подарила Привратница, караван постепенно приближался. Потому-то Антаглоуф и уверился, что от задуманного пока не отступает.
Знать бы еще, что это за подарок такой, и откуда ходок может знать, насколько близко от него невольничьи торги…
Часы в повозке тянулись, как густая смола. Антаглоуф изнывал от бездействия, когда каждый день для его сестры черным годом идет, но понимал, что сейчас поделать ничего не может. Приходилось лишь вертеть головой, разглядывая одинаковую поросль вдоль дороги, да временами морщиться и хвататься за лоб – кто знает, вдруг один из надзирателей все-таки исподтишка пялится. И, как выяснилось только на крутом повороте дороги, смотреть стоило вовсе не на обочину. Рядом было кое-что гораздо примечательней.
В клетке, которая шла перед повозкой Антаглоуфа, везли не обычную рабыню. Нет, не черную или даже меднокожую… И на повороте ходок рассмотрел ее… полностью.
На дощатом настиле клетки сидела, обняв руками прутья и прижавшись к ним любом, тощая молоденькая девушка, почти подросток. Укутанная в какое-то рванье, она то и дело вздрагивала от налетавших порывов ветра. На очередной рытвине тряпье соскользнуло, и девушка оказалась лишь в дырявой рубахе, через которую виднелись впавшие бока и живот.
И маленькие округлые груди. Шесть. Тремя рядами, одни под другими.
Антаглоуф, забыв моргнуть, оглянулся на повозку, шедшую позади. Туша тягуна мешала рассмотреть, кого в ней везли, но поворот опять помог. Там спиной к решетке привалился высокий кряжистый мужик, заросший густой бородой. Руки он сложил на коленях, и от локтя они были чужими, словно приделанными в насмешку: короткие, детские, с узкими покрасневшими ладонями.
Теперь понятно, для чего клетки – удобно в них на показ выставлять. Приехал в деревню, выставил, собрал плату с любителей поглазеть, поехал дальше. Караван вез не просто невольников – он вез уродов. Необычайное, невозможное везение для мертвого ходока. Интересно, успел ли кто-то из людей, которые его ловили, рассмотреть недоросшее лицо с глазами-угольями, без белков и без зрачков?
По всему вышло – успели. Еще через пару часов, а точнее – через два часа двадцать три минуты, караван остановился у реки. Погонщики распрягли тягунов и повели их к водопою, надсмотрщики устроились под наскоро сделанным навесом – начинал накрапывать мелкий дождь. А к повозке с Антаглоуфом подошли трое: высокий, совершенно лысый человек с небольшим брюшком, одетый в куртку из крашеной кожи, и невзрачные парни с угрюмыми лицами, державшиеся чуть в отдалении. Один – рыжий, с редкой щетиной, другой – чернявый, угреватый, настороженно прищурившийся. Встали перед клеткой, молча вперившись в нового пленника. Затем лысый проговорил хрипловатым баском:
– Да, верно вы сказали, что урод. Не самый завлекательный, с мальчуганом нашим не сравнить… Но, все ж, хорошая прибавка к редкостям! Сдадим вместе с остальными, прилично выгадаем.
– Вот бы еще одного поймать, клетка пустая идет… – подал мысль рыжий.
– Ну, это уж ты размечтался, два раза так не повезет, – кисло ухмыльнулся лысый. – Да и ладно, я старика довезти и не надеялся. Пустую клетку продадим вместе со всеми, пусть следующий хозяин сам для нее жильца ищет.
– Надо бы этого все-таки рассмотреть получше, а то грязный. Вдруг продешевим? – высказался чернявый. Голос у него был сиплый, простуженный.
– Ну, сейчас, что ли? – развел руками лысый – похоже, владелец каравана или приказчик. – Некогда же. Слушай, а чего он все молчит? Нас-то вроде понимает… Эй, ты говорить умеешь?
– Да кто ж его знает, урода. Может, дикий, или немой, или вообще зверь… Сидит вроде смирно, на решетку не бросается. Прикажешь палкой потыкать?
– Нет, потом уж посмотрим… Скажешь тоже – зверь! Одетый же был! Ладно, пойду-ка я пообедаю, а вы засовы везде проверьте. Потом тоже перекусите, и поедем. До темноты не так уж долго, я в лесу караван оставлять не собираюсь.
Надсмотрщики с лысым ушли, оставив Антаглоуфу повод для раздумий. Вот как, продают всю выставку сразу, всех уродов вместе с повозками… И продают, конечно, там же, куда привезли его сестру… Нет, такой удачи просто быть не может – никогда ему за всю жизнь так не везло! Проедет со всеми, вниманием его, если небеса позволят, обойдут – столько интересного ведь разом доставили… Поставят повозки все скопом, там уж выбираться – милое дело…
День действительно полз к вечеру, а караван все так же размеренно волочился по лесу, словно о ночлеге лысый заботился только на словах. И лишь когда сумерки сгустились почти до непроглядности, дорога уперлась в толстые бревна частокола. Деревня.
Ворота открыли почти сразу – то ли ждали уже караван, то ли постоянно их принимают, то ли хозяин не поскупился. Пускать всю ораву вооруженных людей, конечно, никто в деревню не стал – зашел, судя по всему, только лысый с парой-тройкой человек. Остальные взялись разбивать лагерь у ограды. С криками и руганью расставили повозки в круг, пару костров развели, сунули в каждую клетку по плошке с каким-то варевом, натаскали откуда-то воды, напоили рогачей… Те пыхтят натужно с усталости, раздувают бока, трясут шишковатыми головами, храпят, отдуваются, фыркают. Погонщики играть в кости надумали, и кого-то уже в плутовстве уличают. Гомонят у своего костра надзиратели, спорят, поет кто-то, кто-то фляжку уже пригубил… Тяжко придется нынче деревенским сторожам, которых сегодня в дозор поставят, за частоколом глядеть.
И еще плачет кто-то опять – может, девушка та, которая перед Антаглоуфом ехала?
В деревне тоже шумят, кто-то глотку дерет, протяжно вопя: ”Уродов привезли! Уродов привезли! Бегом смотреть!” Ну да, такое представление приехало, редко увидишь. Конечно, сейчас все от мала до велика к повозкам подтянутся, а потом еще будут по соседним поселкам два года хвастаться – тамошним жителям ведь не так повезло.
Из ворот, и в самом деле, высыпала толпа народу. Надсмотрщики забеспокоились и, ворча, побрели к повозкам с невольниками – раздавать тумаки ребятне и отгонять особенно рьяных зевак.
Окружили, тыча пальцами и возбужденно обсуждая, у кого там, что и откуда виднеется. И на кого какой урод походит. Антаглоуф услышал только что-то про рыбу и про печеные клубни. Кто-то, не сдерживаясь, громко хохотал, женщины хихикали и ахали, мальчишки свистели, дети помладше ныли, прося, чтобы родители провели их поближе к решетке. Сквозь гвалт толпы опять прорвалось глухое рыдание.
Антаглоуф отошел от решетки, сел в углу и изучал тех, кто пялился на него сквозь прутья. Ни одного грустного или сочувствующего лица – на всех только любопытство, злобная радость и страх пополам с отвращением. Какой-то пьяный смельчак, загоготав, метко швырнул в ходока булыжник и тут же получил в ухо от охранника. Отражатель почувствовал, что камень рассек неживую кожу на лбу, и прикрыл ссадину рукой – мало ли что. Но из-под кожи пока ничего не полилось.
”Дурачье, – беззлобно подумал Антаглоуф, рассматривая руку, которой протирал лоб. – Рожей я не вышел, видите ли. Радуются, что ли, что сами не такие? Так это в наших краях… По-разному бывает. Сейчас, конечно, не как в старые времена – меньше уродов рождается, но иногда случается же. Так что дети у них такими могут быть, или внуки, например… Если уж выжил и если ясно, что разумный и что работать может – камнями-то зачем?”
– О, ты глянь, глаза-то у этого! Будто смолой залили! – толкнул приятеля в бок парень в серой рубахе, неряшливо заправленной в штаны. – Бывает же!
– Да что ты на него вылупился, смотри вот, какой там зубастый! И пальцы из плеч! Пойдем-ка туда лучше!
Деревенские, наверное, бы до самой зари так и шатались от клетки к клетке, но надзиратели все-таки желали отдохнуть с дороги, потому принялись разгонять толпу. Люди понемногу схлынули обратно в ворота, оживленно гудя, удивляясь и прицокивая языками. Потом вернулись несколько парней, притащили с собой два бочонка, десяток корзин, освежеванную тушку какого-то зверя и несколько объемистых тюков, то ли шкуры, то ли холсты – плата за зрелище. С лысым у них уговор был, не иначе.
Сумерки застыли, как охолодевший студень, превратились в вязкую осеннюю ночь. Ужин был съеден, брага выпита, невольники тоже накормлены – даже Антаглоуф впервые после того, как умер, снова попробовал человеческой пищи. Караванщики, выдыхая облачка пара и кутаясь в рогожи, укрыли клетки грубым полотном, поставили походные шатры, набились под навес. Некоторые легли у костров, соорудив там настил из веток. В рабьих клетках, должно быть, все уже спали. Только в одной кто-то возился и утробно подвывал, от чего Антаглоуфу становилось не по себе – кого же там держат-то?
Дозорными в лагере оставили двоих – судя по голосам, как раз рыжего и чернявого, которые днем ловили ходока в кустах. Антаглоуф заметил, что слух у него стал тоньше, чем был до гибели у ручья. Вроде бы, те двое не так уж близко сидят, шагах в двадцати от повозки ходока, а ведь как будто совсем рядом разговаривают. И треск сырых дров, которые в огонь подкинули, не мешает.
– Они, значит, там в трактире гуляют, а нам здесь коченеть! Без выпивки, без баб! И не отоспишься даже! – гнусаво жаловался товарищу рыжий. Нос у него заложило, что ли.
– Ну так что ж, по очереди стережем, – невозмутимо отозвался другой. – Слушай, кстати, посиди тут пока один, ладно? Ну, час-полтора всего.
– С какой это радости? – возмутился рыжий. – Ты чего, вообще уж сдурел, а? Не буду я в одиночку тут корячиться! Гляди-ка, чего удумал, а.
– Тут, видишь, дело такое… – чернявый слегка замялся, высморкался свистяще и сплюнул. – Я нынче прикупил кое-кого. Ну, в деревне-то этой.
– Никак девицу? – понимающе гоготнул собеседник.
– А то как же. Девчонка в самом соку, только в возраст подходящий вошла, самое то… Бледна чересчур, правда, я люблю, чтоб кровь с молоком… Ну, зато на мордашку вроде ничего. В деревне сказали, дескать, два хмыря каких-то ее утром продали, сильно торопились…
– А чего за хмыри-то? – обеспокоился рыжий. – Часто тут промышляют?
– Не, наверное, по случаю девчонка им досталась… Наш-то кусок не заберут, поперек горла им встанет.
Антаглоуф, до того равнодушно слушавший разговор надзирателей, резко встал и прижался лбом к прутьям. Много ли здесь случайных прохожих, которые молодую девушку на продажу ведут?
– Ну вот, деревенским-то она зачем? – продолжил чернявый, кашлянув. – Работница из нее никудышная, а едоков и так хватает. Взяли-то у тех хмырей только потому, что они очень уж мало просили, цена бросовая. Хотели на торги отправить до зимы, а тут как раз мы подвернулись. Ты представь, в деревне-то божились, что нетронутая она пока! Вот и выменял я ее, шесть мер лудильной меди дал, полгорсти стекольных самоцветов, две шкуры… Вначале думал, на рынке получше сторгуюсь, а потом решил – когда еще такой случай выпадет, нетронутую-то взять! Вот и употреблю ее раз эдак с дюжину, затем продам. Пусть дешевле, зато хоть приятно вспомнить будет.
– Ну, раз уж так… Сходи, но пошустрее как-нибудь, а то увидит хозяин, что один я дозор несу – не миновать нагоняя, еще и заплатит меньше… И мне тоже дай с ней позабавиться. За доброту мою, значит.
– Уж дам, конечно, для друга-то не жалко. Но только после того, как я с ней хорошенько отдохну, не обессудь.
– Да мне вообще разницы нет, хоть всему вельможному разврату ее научи. Надоело тут до колик, будто монах какой. Целых две луны в охранении безвылазно. Хоть одну ночку-то по-человечески скоротаю.
– Пойду тогда, прямо сейчас в деревню наведаюсь, – сказал чернявый надзиратель и откашлялся, прочищая горло. – Я быстро, одна нога здесь, другая – там.
– Давай-давай, пошевеливайся, стрелой лети, – с усмешкой прогудел рыжий. – А то еще кому продадут!
Захрустела хвоя под сапогами – раз-два, раз-два… Потом раздался стук в ворота. Створки скрипнули сразу – никак чернявый там прежде сговорился. Антаглоуф, старательно давя в себе страх, растерянность и злобу, взялся обеими руками за железные прутья, попытался раздвинуть их в стороны – не поддались, конечно. Как же, толщины-то не такой уж и малой. Хоть и сильнее мертвец, чем живые – не справиться ему.
Выбивать засов Антаглоуф не взялся – вставлен он в клетку с умом, упоры стоят. И шуму много будет, а надо бы потише… Потом уж можно будет попробовать, если иначе совсем никак… Но до того – не стоит. Зарубить ходока в клетке и калека бы смог.
В углу чернела какая-то штуковина. Антаглоуф нагнулся и поднял булыжник, которым в него швырнул деревенский весельчак. Голод внутри тотчас же напомнил о себе, и ходок быстро разжевал камень. Решение пришло само собой – если уж булыжники ему по зубам…
Грызть железо оказалось гораздо труднее, оно не хрустело с первого укуса, а лишь немного проминалось. Но чернявый, по счастью, приврал о том, как поспешит, и подточить прутья к его приходу Отражатель успел. Или почти успел.
Створки ворот снова заскрипели, оттуда донеслась возня – открыли, верней всего, еле-еле, протиснуться не получалось. Приглушенная брань, еще скрип, звук шлепка, шуршание одежды, сдавленное мычание – и снова хруст хвои. На сей раз – не размеренный, сбитый. Две пары ног ступают. Привел он все-таки девушку.
– Сильно орать не будешь – уберу руку со рта, поняла? Люди спят все-таки, – сипло прошептал чернявый, стоя шагах эдак в семи от клетки Антаглоуфа. Видимо, девушка как-то показала, что согласна, потому что надзиратель сразу продолжил:
– Вот и славно, вот и умница… Если будешь слушаться, не ударю ни разу. Эй, мы тут рядышком побудем, хорошо? Ну, в кустах где-нибудь за повозками. Плащ вот расстелем…
Рыжий пробурчал в ответ что-то невнятное, рядом опять зашуршали, девушка всхлипнула, а чернявый просипел недовольно:
– Ну, чего сжалась вся? Сказал же: будешь слушаться, бить не стану!
– Холодно… – ответила она и шмыгнула носом. Хрипит, тоже простудилась… Но голос все равно такой знакомый… Да и как не узнать, если с детства ее потеплее укутывал, когда она это говорила?
Ходок сел на пол, легонько приподнял полог, которым занавесили клетку. Со стороны костра там стоят, поэтому видно плохо, пламя мешает. Но можно рассмотреть тонкую фигурку, ростом по плечо тому мерзавцу, который ее крепко сжимает… И волосы – волной спадают на спину, хоть и свалялись уже. Темно-пепельные, как прядь на ладони, которую ему показали у ручья.
Рывком поднявшись, Антаглоуф обхватил кистями подкушенные прутья и неторопливо, уверенно развел их, налегая всем телом. Железо грустно простонало и смялось. Удивляясь своему спокойствию, Антаглоуф вылез в получившийся проем, стянув попутно с клетки и полотнище. Одним движением выпростался из-под него, чудом не запутавшись, и скользнул к чернявому надзирателю и его покупке.
Тот не успел понять, что происходит, и отлетел на пару шагов, так и не сообразив. Зато тотчас же что-то поняла девушка, которую ходок отшвырнул в сторону перед ударом. И поняла, наверное, неправильно, потому что сразу истошно завизжала на всю округу – и колдун в горах услышал бы.
Но у Антаглоуфа уже хватило бед и без этого – рыжий тоже увидел, что рабу сегодня больше не спится, и не мешкал. Вертелся, как ящерица под птичьим клювом, и не давал себя зацепить даже вскользь. Его нож, длинный, похожий на тот, каким однажды убили ходока, уже несколько раз рассек покойничью плоть, и Антаглоуф подумал, что иногда полезнее оказаться мертвым. Будь он прежним, уже истекал бы кровью. Помалу, но все-таки ослабевая.
Еще пара мгновений – не больше! – и навалятся остальные надсмотрщики. Они же рядом совсем! И с оружием посерьезнее ножа! Тогда точно не уйти – ни одному, ни, уж подавно, с сестрой. Не для того он ее искал, чтобы вновь погибнуть, да еще и у нее на глазах!
Решив, что терять нечего, Антаглоуф схватил лезвие рукой, одновременно метясь рыжему в челюсть. Успел заметить, как расширились глаза противника, и отправил его в беспамятство.
Краем глаза заметил подбегающих караванщиков, взмах нескольких рук – и он шагнул вперед, одновременно пригибаясь. Вовремя – сеть пролетела мимо.
Опять хлестнуло по ногам, и Антаглоуф упал. Но в этот раз ходоку притворяться было незачем. Разорвать тростниковую веревку – не железо гнуть.
Перевернулся, подставив подножку погонщику с дубиной, вскочил, заехал кому-то тяжелым мертвецким кулаком под ребра. Ощутил легкое повреждение над левой пяткой – у живых там сухожилие. Развернулся, схватил чужой меч снова за лезвие, рванул, распарывая ладонь – рука немного потеряла полезность, – выдернул. Перехватил было за рукоять, а потом почувствовал удар, от которого тело слегка развернуло, и с некоторой растерянностью увидел, как спереди из его правого бока выходит граненый наконечник. Убытка не побоялись.
Потом копье вывернули из тела, и ходок сразу понял, что произошла утечка охлаждающего агента. В следующий миг за спиной заорали так, как будто кого-то там заживо ели лесные безголовики. Один из караванщиков еще попытался сунуть Антаглоуфу ножом в бок, но разжал пальцы на полпути, и клинок воткнулся в утоптанную землю у ног ходока. С плавным шорохом все отшатнулись от него на пару шагов, и стало почти тихо. Лишь охал и стонал покалеченный.
Антаглоуф поднял голову. Почему-то теперь, когда костер оказался за спиной, мертвые глаза видели в ночи даже острее, чем при его свете.
Караванщики, толкая друг друга, разошлись еще дальше, таращась то на ходока, то на хнычущего человека, который сидел на земле и пытался закатать штанину, то на большую грязную лужу, на краю которой сейчас и стоял Отражатель. Посмотрел туда и он. В луже лучистыми звездами застыли льдинки размером с детский кулак. Застыли и ощетинились во все стороны тонкими прозрачными иголками.
А вот и копье рядом валяется – наконечник тоже в наледи, как будто его на морозе в прорубь окунали. На самом далеком севере, где по рекам зимой ходить можно…
Так вот почему Привратница говорила про холодную кровь! Одна капля ледяной шар в луже выращивает! Вот что течет из покойника…
И тому крикуну, по всему видно, на ноги брызнуло, когда другой из ходока копье вырвал. Воду хорошо проморозило, мясо – могло и до кости. Тут и немому впору заорать.
Все в том же молчании Антаглоуф отошел чуть в сторону, огляделся. Услышал неподалеку всхлип ужаса, явно женский, метнулся туда. На полпути замер, как громом пораженный, и уже не спеша подошел к той, которую спасал. Присел рядом и начал распутывать на ней сетку, бездумно перебирая мертвыми пальцами.
Это была не она. Не его сестра. Перепутал в темноте. И голос перепутал, не помог мертвячий слух. Все зря. Чуть не упокоился – зря.
Тут же опамятовался, сбросил дурные мысли, даже головой тряхнул. Как это – зря, когда человеку помог? Она ведь тоже чья-то дочь, может, и сестра… Разве это дело – людьми торговать?
К лучшему, что обознался. Если бы не это – кто знает, хватило ли бы духу, чтобы из клетки на помощь сбежать…
Позади зашевелились, и ходок вспомнил, что оставил за спиной врагов. Встал, с достоинством отряхнул одежду, засунул пальцы в рану – не почувствовал ничего, остановилась холодная кровь – и с показным удовольствием их облизнул, как облизывают хищники. Затем поднял с земли камень, подбросил на ладони и откусил от него половину – как бы смакуя, широко разевая рот, хрустя обломками и кроша их на землю. Глянул на людей исподлобья и зазвенел горлом, ровно и очень тоскливо. Скрипнул напоследок, звякнул воздухом и снова уставился на караванщиков.
Первым опомнился краснощекий бородач, чьи глаза почти спрятались под опухшими веками. Попятился назад, все больше ускоряясь, замахал двумя пальцами перед лицом по северному обычаю, едва не запнулся об свою ногу и заголосил:
– А-а! Кровопивец! Нечистый! Сожрет, сожрет! Ой, помилуй и спаси, ой, помилуй и спаси!
Антаглоуф не слишком понял, почему он кровопивец, если камень съел, но итог его вполне устроил. Особенно учитывая, что другие караванщики дружно разделили ужас бородача и ринулись к деревенским воротам – кто развернулся и так побежал, кто отступал спиной вперед, не решаясь отвести взгляд от ходока, кто вообще удирал едва ли не ползком… Оттащили и невезучего. Бородач, который оказался у ворот первым, уже вовсю молотил по деревянным створкам, требуя пустить его внутрь. С обратной стороны слышалась только испуганные отказы – частые, скороговоркой.
Дождавшись, пока остальные отойдут, ходок наклонился к девушке и сказал тихо, чтобы только она слышала:
– А ты не бойся. Я человеком был, и себя сознаю. Оставили мне разум. Они – пусть боятся, а то не справлюсь я иначе. Я нездешний, в нескольких неделях пути отсюда жил, если к югу идти. А ты где?
Она все так же всхлипывала и стучала зубами – то ли от ночного холода, то ли от страха. Однако теперь уже на ее лице не был написан прежний трепет, а глаза глядели осмысленно.
– Поднимайся-ка с земли, а то совсем замерзнешь, – сказал Антаглоуф. – Уходить нам надо отсюда. И поскорее, кто их знает…
Девушка молча поднялась и начала отряхиваться. Зато со стороны повозок донесся чей-то голосок – тонкий, умоляющий:
– А нас? А нас отпустишь?
Ходок обернулся. Из клетки, приподняв полотнище, робко выглядывала рабыня, которую он тогда увидел на повороте. Ее глаза тоже светились страхом, а еще такой отчаянной надеждой, что Антаглоуф не мог это не заметить даже в темноте.
– Конечно… Сейчас, – ответил Антаглоуф, шипя и шелестя. Кольнула мысль: опять забыл, опять бы бросил. А ведь люди. Как же…
Он подходил поочередно к повозкам, срывал полог и сдвигал хитрый засов. Двоих невольников держали в колодках – должно быть, очень сильные или просто непокорные… Колодки тоже замысловатые, замкнутые на цепь – Антаглоуф просто перекусывал скобы зубами, чтобы не возиться. И старался не замечать, как при этом на лица наползал ужас перед чужим, пришедшим из-за грани…
Из клеток выбирались они – увечные, изуродованные жертвы сияния, которое исковеркало их тела еще до рождения. Может быть, дало им что-то новое, полезное или даже незаменимое – так бывало, да, – но забрало гораздо, гораздо больше.
Вот вышел знакомый по тому же повороту сухорукий бородач, затравленно кивнул и удалился куда-то вправо. Вот с трудом выкарабкался, почти выпал на землю карлик с раздутой головой, выпирающей буграми и козырьками бровей, весь одутловатый, распухший, живот чуть ли не до колен свисает. Вот спрыгнул с повозки ребенок лет десяти от роду, ззабился под дощатое днище. Худенький, верткий, а не понять, мальчик или девочка, лица не разглядеть – сплошь поросло светлым волосом, длинным и, наверное, мягким. Вот та самая девушка, которая об уродах напомнила – выскочила, порывисто обняла мертвого ходока, прижалась к бородачу и расплакалась навзрыд. Вот совсем странное – человек, затянутый тонкими чешуйками, почти как рыба. Видно руки, ступни и лицо, но похоже, что все тело такое же, потому что тонко заскрипело при движении, а человек болезненно сморщился. Вот женщина – завернулась в рубище, а сама вся в складках, как мятая тряпица. Щеки, лоб, кисти – везде кожа волной пошла, как нитками собранная, обвисла и колыхается. Глаза навыкате, выпучены, круглые, точно медяки… Вот паренек, горбатый, но как-то затейливо – всей спиной сразу. Плечи вперед, руки длинные, пальцев вроде бы недостает, все суставы будто выкручены, а сзади – хвост болтается, в локоть длиной, через прорезь в штанах просунут. Вот еще женщина – сперва подумаешь, что обычная, только широка в кости… А потом заметишь провал во лбу, полузатянутый кожицей, но с мутным бельмом внутри. И губы сероваты, да и не только они – хотя, может, просто кажется в ночи. А вот…
– Этого не открывай! – испуганно закричала какая-то из рабынь. – Это зверь!
На прутья прыгнуло что-то стремительное и визжащее, царапнуло по полу и отскочило в темный угол. Ходок успел заметить только маленькое бледное лицо, а там – длинные желтые зубы, торчащие вперед. Потом в углу жалостно завыло, и зубастый рот вдруг оказался рядом с прутьями, а рука Антаглоуфа – в клетке, затянутая туда быстрыми тощими пальцами. Затем – чувство повреждения, короткое и резкое, и снова вой за решеткой – сейчас уже скорее негодующий. Урод заметался по повозке, отплевываясь и булькая. Тут только Антаглоуф и увидел, каким был оставшийся невольник.
Да – зверь. Жуткий до исступления. И особенно – потому, что должен был родиться человеком. Немыслимо тощий, больше похожий на костяк, обтянутый кожей, весь скособоченный, скачет вприпрыжку. Роста небольшого. И что-то с плечами не так, но пока не понять.
Зверь опять взвыл и развернулся лицом к Антаглоуфу. Отсветы костра легли на острые скулы, короткий вздернутый нос, капризную россыпь веснушек, мальчишечий вихор на затылке. На хищную пасть и на слепые кожистые желваки там, где у человека должны быть глаза. Ноздри заходили ходуном, втянули воздух, пасть оскалилась, из ее уголка потянулась тонкая ниточка слюны. Мертвечина зверю не по вкусу пришлась, но он чуял живую плоть собратьев по заключению. И хотел впиться в нее, потому что раззявил рот и вновь подскочил к решетке, заскреб по полу черными обломанными ногтями. Густо пахнуло прелью сроду немытого тела, перегнившей мочой и тухлой рыбой.
И теперь ясно, что у него с плечами: из правого росли два скрюченных пальца, а из левого – целая кисть, которая непрестанно сжималась и разжималась, как в конвульсиях. Почти такая же, как две другие, которые были там, где и у людей: тонкая, узловатая, перевитая синими жилами. Бывает же…
– Я же кричала тебе! Что он с тобой сделал? Как рука? Эй, слышишь? – дернула ходока за рукав подоспевшая невольница, которая первой просила его о помощи. У которой груди не по-человечески растут. Встревоженно вгляделась, заметила огрызок на том месте, где у ходока только что был мизинец, ойкнула и прижала ладони к губам.
– Ничего, новый вырастет… Лучше прежнего, – вспомнил Антаглоуф слова Привратницы. Колченогий зверь в клетке всхрапнул, глухо вякнул, подобрал слюни и ударил кулаком по железу. – Это где ж нашли-то такого…
– В поселке купили, далеко отсюда, по дороге к столице. На отца напал, вот соседи и продали, пока он отлеживался, – ответила девушка, хоть Антаглоуф просто подумал вслух. – Наверное, деньги себе за уход возьмут, он теперь нескоро на ноги встанет.
– Ты-то откуда знаешь? – удивился ходок. Урод снова прянул к нему, попытался сунуть голову между прутьев, щелкнул зубами. – Тебя же недавно с ними вместе показывать стали.
– Рассказали мне… А ты как знаешь, что недавно? – удивилась вслед за ним и рабыня. Антаглоуф промолчал. Не говорить же ей, что из всего каравана одна она плакала?
Она прищурилась, опустила глаза – сама догадалась. Потом вдруг пошла красными пятнами, залилась мучительным румянцем. Пусть и не рядом светит костер, но ходок заметил. И проговорила тихо, запинаясь, шепотом почти:
– Меня нарочно в рванье выставляли… А то и голышом… К такому и за год не привыкнешь…
Антаглоуф медленно отвернулся, кивнул кучке освобожденных уродов, которые боязливо жались друг к другу поодаль, и направился к деревенским воротам. В груди было пусто и холодно.
<...>