Дети Гамельна ( пишется ), Эпоха Тридцатилетней войны. И всякая нечисть ) Опции

[Зеленый Пес]

«Моровая дева»

Густав Вольфрам и сам не знал, что толкнуло его остановиться именно тут. Насколько память не подводила, чуть дальше по тракту, в паре баварских миль, стоял неплохой кабачок. По крайней мере, год назад точно стоял. И намного умнее было бы доплестись до него, чем останавливаться тут.
Но очень уж много противных струек воды прокралось за шиворот, да и конь еле переставляет ноги, явно выбирая лужу поглубже, чтобы при падении хозяин полностью все понял.
Вот и свернул Густав к маленькой деревушке, примостившейся у тракта.
Проехал пару домов, выискивая, где б побогаче. Старый ландскнехт-доппельзольднер не собирался грызть траву всякую, запивая прокисшим пивом, из которого хозяева не всегда и крыс утопших вылавливают. Пока в мешочке за пазухой чуть слышно позвякивают маленькие дружки, можно позволить себе что приличнее. Может даже шлюха какая найдется. Хотя, вряд ли. Это в городе проще, иль в походе. Деревня проще живет. Без излишеств.
Есть. Вроде бы то, что надо. Покосившийся забор доверия не внушал, но маленькие оконца светились теплым огнем, да и вывеска обещала «Свежая пиво и ида». Брюхо громко квакнуло, почуяв скорую жратву.
Странно. Вроде бы и звенел кольцом, подвязывая норица у коновязи, но не выскочил ни хозяин, ни даже мальчишка какой. Ладно, посмотрим. Ветерану Дессау негоже впадать в панику только потому, что у местных селян заложены уши.
Цвайхандер пусть так и висит. Вряд ли найдется сумасшедший, кто вздумает ограбить ландскнехта. Ну а если что, так и корда хватит у пояса, да малого пистолета, что греется рядом с гульденами.
- Да пребудет Господь в этом славном месте! - поприветствовал Вольфрам, толкнув тяжелую дверь.
Обернулись. Все трое присутствующих. Толстый как бочка кабатчик и двое крестьян. Явно местных. И явно чем-то озабоченных.
Кабатчик, мазнув опытным взглядом по гостю, сразу оценил цветастую раскраску одежды.
- Герр - ландскнехт? – спросил, очевидно, на всякий случай, хозяин.
- Именно! – сразу же надулся важностью Густав. – И не просто ландскнехт, а доппельзольднер!
- Это как? - не понял один из крестьян.
- Не знать такого стыдно! – покраснел от гнева Вольфрам.
- Прошу вас, герр доппельзольднер, не гневаться на нас! Ибо незнанием вызван вопрос сей, а отнюдь не желанием оскорбить столь достойного воина, коим вы без сомнения являетесь! – влез в разговор второй крестьянин, который, судя по гладкости речи, таковым вовсе и не являлся. Уж в этом-то, недоучившийся студент, в далекой юности являлся Густав, разбирался на славу.
- Салерно? - подмигнул Вольфрам «крестьянину».
- Прага. – Коротко ответил тот, вмиг растеряв словоохотливость.
- Пива желаете? – спохватился кабатчик.
- Лучше вина. Если такое тут имеется. – Густав сдернул, наконец, промокшую насквозь шляпу и положил ее на лавку, подле себя.
- Для такого гостя – найдем. - Кивнул толстяк и исчез в полумраке подсобки.
Вскоре он объявился на свет, поставив на стол пыльный кувшин и тарелку с холодным мясом. И застыл монументальной аллегорией стяжательства. Фыркнув в усы, Вольфрам выложил пару монет.
- Хватает?
- Вполне! – кивнул довольный хозяин и снова скрылся в подсобке.
На удивление вино оказалось вполне неплохим. Не фалернское, и даже не рейнское, но всяко лучше того пойла, что представлялось по-первости.
- Эй, пражанин! - приглашающее кивнул ландскнехт, опрокинув первый кубок. – Присоединишься?
-Благодарю. Не хочется. – Не поворачивая головы ответил студент.
- Брезгуешь, что ли? – оскорбился Густав.
- Отнюдь. Хочу оставить этой ночью голову трезвой. Хоть и пьяным легче это пережить.
- Что «это»?
Студент вдруг резко встал с насиженного места и пересел к Вольфраму.
Склонившись так, что край плаща чуть ли не лежал в тарелке, он быстро зашептал на ухо.
- Так и не представившийся герр наемник по какому профилю изволил обучение проходить?
- Юриспруденция. – удивился Густав, - А что?
- А то, милейший мой романтик пьянок и изнасилований, что вы знаете что-нибудь про Черную Смерть?
Вольфрам отшатнулся, чуть не перевернув на себя стол.
- Не стоит так волноваться. По глазам вижу, что знаете в достаточной мере. – Довольно улыбнулся «пражанин». – Тогда может и про Моровую деву краем уха слышали? Кстати, за кинжал хвататься не советую. Или вы хотите вдобавок ко всему еще и обвинение в убийстве монаха на себя повесить?
Густав собрался с мыслями. Странный крестьянин-студент-монах опасным противником не казался. И от этого был еще страшнее. Да и что-то острое в районе гульфика намекало, что лучше выслушать, а потом уже делать выводы.
- Ну, знаю, довольно много. Общенаучная подготовка присутствовала. А вот про деву вашу, моровую, первый раз слышу.
- А вот это как раз совсем не страшно! Пойдем, ландскнехт, как раз время скоро, такое увидеть суждено далеко не каждому! Не стоит терять свой шанс!
Как оболваненный Вольфрам послушно поднялся из-за стола и потащился за переодетым монахом на чердак. Толстяк-кабатчик делал вид, что ничего не замечает, и это в порядке вещей.
Крыша была худая, как решето, и вода лилась ,словно они так и стояли под дождем.
- И что я тут должен увидеть? – начал сердится Густав, немного придя в себя от напора монаха.
Пражанин, не сказав ни слова, сунул ему в ладонь подзорную трубу.
Наемник вскинул ее. Хоть дождь стоял стеной, но улица была видна отлично.
- И что я должен увидеть? – повторил вопрос Густав.
-Сейчас, сейчас… - пробормотал монах, чего-то выжидая…
- Туда смотри, возле второго дома по левой стороне.
Увеличительное стекло послушно приблизило к глазам второй дом по левой стороне. Обычный дом, каких двенадцать на дюжину. Тут, то ли Вольфрам моргнул, то ли еще что, но вдруг возле окна дома появилась женщина, укутавшаяся в серый плащ, волочащийся по земле. Женщина держала в руке платок. Почему-то черный…
- И…? – Густав не договорил. Рука женщины прошла сквозь ЗАКРЫТОЕ окно. Ее плечо несколько раз дернулось, словно взмахивая. Порыв ветра чуть не вырвал трубу из рук. Вольфрам, чуть не уронив, снова навел ее на то же место.
Рядом с домом не было никого. И ничего. Даже следов под окном не было. Не успела бы их вода смыть за такое малое время.
- Доннерветтер! – ругнулся Вольфрам. – Что за бесовское отродье?
- Именно! – устало вздохнул монах. – Именно, доннерветтер, и именно бесовское отродье. Это и была Моровая Дева. Утром в том доме живой останется только кошка. Если не сбежит, конечно. А эта тварь пойдет дальше. Или решит уничтожить всю деревню. Моментальная форма чумы.
Густав выдал сложную конструкцию на нескольких языках сразу.
- И что делать?
- Не знаю. – Плечи монаха опустились. – Я иду за ней уже второй год. Пражская курия.
- «Иезус Сладчайший»? – передернуло Густава. – Никогда не любил ваше племя, одни гадости от него.
- Но почему-то, кроме нас никто даже не пытается остановить эту суку. Ладно, наемник, теперь ты видел ее тоже. Пошли спать. За комнату плачу. Может, хоть тогда об иезуитах хоть иногда будешь лучше думать.
- Знаешь, пражанин, - хохотнул Густав, - ты хоть даже имени своего не назвал, но я начинаю о вашем ордене думать все лучше и лучше. А если ты еще и вина возьмешь – вообще буду считать первыми после Бога.
- Марьян Байцер. – протянул ладонь монах. – Это если выговорить сможешь не коверкая.

- Всегда знал, что нельзя пить с монахами. – Простонал Вольфрам, пытаясь подняться с узкой лавки, где ночью вроде бы отлично разместился.
- А особенно с иезуитами. – Кротко улыбнулся Марьян. Сволочной монах выглядел так, как будто и не орали они вчера «Скачет по Фландрии смерть», выхлебав все вино в кабаке.
- Это точно… Что нового?
- Нового? – помрачнел лицом Байцер. – Дева снова не пощадила никого. 7 человек сегодня отправились к Богу. А я опять ничего не смог сделать…
- Эй, монах, я, кажется, готов могу твоему горю. – В голову Густаву прокралась неожиданная мысль
- И?
- Тут такое дело, - задумчиво поскреб затылок Вольфрам, - у меня в рукоять меча вделан настоящий гвоздь из Распятия Христова.
- Что еще смешного скажешь? Густав, ты пропил последний ум. – Махнул рукой Марьян. – В Праге есть целый цех по производству голов Иоанна Крестителя, думаешь твои гвозди чем-то лучше?
- Да? - Скривился наемник. – Всегда знал, что чехи – банда симулянтов и обманщиков. Все равно, монах, это не меняет дела.
Густав все-таки сумел сесть прямо.
- Как бы то ни было, но любой, кто верует в Господа, не должен оставаться в стороне!
Байцер подозрительно пригляделся к опухшей с перепоя роже ландскнехта.
- Тебя ночью, случайно не подменили? Хоть и староват ты для альвов.
- Чего?
- Того, что не ожидал такого от типуса подобного вам, о, милейший доппельзольднер. К тому же, какое твое дело до местных, если они не католики?
-А что в таком случае тут делает иезуит, а? Или он, скрываясь во тьме ночной, тайно вводит заблудших протестантов в лоно истинной Церкви? – парировал Густав.
- О, Мадонна, - воздел руки Марьян, - я забываю, что общаюсь с так и не взошедшей звездой адвокатуры.
- Ну, так что, монах, скажешь правду, или так и будешь молчать?
Иезуит помрачнел.
- Что тут говорить. – Ответил он после паузы. – Курия не знает, что Господь направил стопы мои в сторону сию. Личное. – Подвел итог монах.
- Понятно… - протянул Вольфрам. – Бывшая семья?
- Страговский монастырь. Почти весь…
- Так ты из Премонстратов? – удивился наемник. - "Адлик как ангел красивый в грязь упал" и все такое? А как же Иисус Сладчайший?
- Господь дает много путей.
- Ясно все с тобой, не хочешь – не говори.
-Так будет лучше для всех. – Смиренно согласился монах.

Толстый Рольф двадцать с чем-то лет управлял «Хромым Оленем». В жизни повидал немало, да и сам ей показал кое-что. И посетителей видел самых разнообразных. Тракт на Штутгарт под боком. Война всяких носит.
Но таких, как эти - еще не было. Ландскнехт, внимающий монаху… Притом ландскнехт со всеми руками и ногами, что удивительнее всего. Еще понятно было бы, если б калека. Самое время о душе подумать и спасении. У наемника много грехов, в ад потянут мигом. А вот отрубленная конечность – отличный повод свести дружбу с монахом. Может и подскажет чего. Например молитвы почитать. Или там, написать чего, душеспасительное. Рольф намедни читал о похождениях некого дона Кихота. Так там, автору, то ли руку, то ли ногу отрубили агаряне нечестивые. Он и подался в писатели.
Хотя, этому-то точно подобное не грозит, вон, железяку какую под бок примостил. Да и рожа такая, что ни одна приличная тюрьма не возьмет. Проще повесить сразу. А монах - молодец. Даже такую душу заблудшую спасти пытается, вон, как руками размахивает, наверное, размер кольев адских показывает… Как раз вовремя. Намедни-то, семь душ встретил Петр у Ворот…
- Вот так вот. - Сказал Байцер и замолк.
- Дела… - поддержал грусть монаха Густав. – А посему, предлагаю выпить вина. Или пива. Выпить, короче говоря. А то от мудрствований голова треснет скоро.
- И это будет самым лучшим выходом… - остекленевшие глаза Байцера выдавали его состояние на раз.
- Самым лучшим выходом будет, если я тебе смахну сейчас тупую башку! -рассвирепел Вольфрам. – Выходы есть всегда!
- Даже если тебя съели? – грустно ответил монах.
- Тогда тоже есть. Правда, всего один. Короче, слушай сюда…

Позицию выбирал Вольфрам, как самый сведущий в воинском деле. По расчетам Байцера, Дева должна была или уйти дальше по Тракту или пройти по другой стороне улицы. Там-то ей и готовили встречу.
- Не ушла… - шепотом ругнулся Марьян. – Цубка, курва драт!
- Где-то так. – Невозмутимо шепнул в ответ Густав. – А потом еще и влез ми на хрб!
Монах удивленно оглянулся. – Густав, мать твою, чем больше узнаю о тебе, тем меньше ты похож на наемника.
- Ты тоже иезуит хреновый. Тихо! Услышит еще.
Не услышала. Деве не до этого было. Чуть раскачиваясь под порывами снова налетевшего с вечера ветра, она шла от дома к дому, прилежно исполняя страшный ритуал.
Вольфрама начала бить крупная дрожь. Очень и очень злое происходило сейчас в паре десятков любекских локтей.
А Моровая Дева подходила все ближе и ближе…
-Шиксешустерн! – Взревев, ландскнехт вылетел из-за угла дома, выводя на удар цвайхандер…
Дева развернулась всем корпусом навстречу угрозе. Словно вывернулась наизнанку. Время вдруг остановило свой бег… Медленно-медленно опускался клинок, и так же медленно тянулась навстречу немцу рука Девы, удлиняясь каждое мгновение…
Вспышка на миг ослепила Байцера. Когда монах сумел протереть слезы, хлынувшие из глаз, то увидел, как падает в грязь ландскнехт белый, как сама Смерть, а рядом с ним падает рука с платком. Отрубленная. Они упали разом. Платок, выпавший из отрубленной руки, коснулся земли и распался на десяток серых крыс, разбежавшихся в разные стороны.
Монах видел себя как со стороны. Вот он, поскальзываясь, бежит к Деве. Вот, вылетает из ладони пузырек тонкого стекла, разбрызнувшись о порождение Геены, мириадом осколков. Святая вода ручейками бежит по савану, укрывающему плечи Девы. И Она смотрит на Марьяна. Внимательно, запоминая. И растворяется, словно слившись с мировым эфиром….
- Густав, идиот, зачем?!
Посреди деревеньки, утонувшей в грязи, монах тряс за плечи умирающего ландскнехта и кричал от неописуемой боли, рвущей душу.
- Зачем?! Ты ведь весь род свой на Черную Смерть обрек, коснувшись ее!
- Знаешь, Марек, - улыбнулся Вольфрам, - а ведь я сирота… И про проклятие Девы знал не хуже тебя…
-Заукерль! – взвыл Байцер.
- Это лучшее напутствие в моей жизни,монах…
С неба рушилась плотная стена дождя.

[Зеленый Пес]

Бисклаверт

Не спалось сегодня. Что-то тягостно на душе было, как будто не вчера только проповедь читал, о недопущении уныния в час сей трудный... «Старею»,- мелькнула мысль. Епископ поднял глаза на распятие, висящее на столбе посреди палатки. Иисус был строг и задумчив. И молчалив. Как обычно, впрочем. У него на глазах могли резать сотнями благочестивых христиан, а на небе даже облачка не появилось бы, что за знамение принять можно.
Впрочем, лучше не думать о подобном. Неисповедимы пути Господни. А опасные мысли могут привести к беде…
Полог шевельнулся, как будто сквозняком потянуло. Епископ сел на кровати, напряженно вглядываясь в темноту. Крысы? Может быть. Но лучше позвать служку, пусть светом разгонит окружившую темень. Священник не успел. Что-то черное метнулось к нему через всю палатку. И боль, что острее любого кинжала полоснула по горлу. В последний миг, епископ Нюрнбергский только и успел, как ощутить под ладонью густую шерсть…

В последний раз поймать влажным носом тягучий лесной воздух, с наслаждением клацнуть зубами, ловя надоевшую блоху, прыгнуть через пень, чувствуя, как перекручивает тело, за краткий миг полета… И приземлится уже не на лапы, а на руки, перекатом встав на ноги.
Человек вздрогнул от холода. Как всегда тот пришел неожиданно, укусив за голые плечи. Предрассветный лес укутывал промозглым туманом. Пока не замерз к чертям свинячим, нужно достать из захоронки тючок с одеждой. Ну и одеться, конечно. И не забыть выдернуть из трухлявого пня два ножа,
Все, вроде бы готов. Главное, на месте подорожная и кошель, приятно звенящий десятком талеров. Да и два венгерских дуката добавляли мелодичности. А то ведь до Швандорфа не один день пути, и не один постоялый двор. С голоду, конечно, умереть сложновато. Человек улыбнулся щербатым ртом, пригладил белобрысые вихры, никак не желавшие лежать в принятом в здешних местах порядке. Свистнул сквозь выбитый в давней драке зуб. Неслышно переступая замотанными тряпками копытами, из-за кустов вышел конь, недоверчиво фыркнул.
- Ну, здравствуй, Серко! – погладил его по морде человек. – Смотрю, совсем привык, что хозяин твой не совсем хозяин.
Серко потерся о плечо, выпрашивая чего-нибудь вкусного. Не зря же он всю ночь дрожал от страха, когда хозяин куда-то пропал, а на его месте появилось мохнатое страшилище. А потом, то же самое страшилище прибежало, и вдруг стало хозяином. Добрым и любимым.
- Держи, хороший мой! – мягкие губы осторожно сняли кусок сухаря с ладони.
Белобрысый взлетел в седло, не коснувшись стремян. – Ну что, поехали? Нас ждут. А любой клинок просто обязан возвращаться в ножны. Непреложный жизненный закон. А мы с тобою, мон шер, не просто клинок, а Лезвие Судьбы, ежели штилем высоким изъясняться, как нынешние трубадуры и прочие певуны ртом любят…

- А вот это – наш лучший! – граф д’Арманьяк указал на невысокого дворянина. – Шевалье Антуан де Бобриньяк. Нынче я, набравшись смелости пригласил его в наш шатер, дабы вы узрели истинных рыцарей нынешней войны.
Герцог Энгиенский доброжелательно присмотрелся. Самый обыкновенный вояка. Разве что, непривычная рукоять,торчащая наискось над правым плечом, но воинская дорога предполагает трофеи… И много чего можно найти по солдатским мешкам.
- Прозвище у него – Бисклаверт. – продолжил граф. – Вполне заслуженное, кстати.
- Даже так? - удивился генералиссимус.
-Именно! Антуан, продемонстрируйте, окажите любезность нашему повелителю.
Так и молчавший все время шевалье потянул из-за спины короткий клинок. Принцу он показался, похожим на укороченный фальчион. С кучей выступов на елмани, разбросанных безо всякого порядка.
- Господа, разъясните суть! – сказал герцог, явно заинтересованный загадочным оружием.
– Если этой штукой ударить протестанта в горло, то на вид будет похоже, как будто ему волк кусок выдрал. - Голос шевалье оказался ему под стать. Чуть хрипловатым и несколько надтреснутым, что ли. И сквозил непонятный акцент в речи….
- Только протестанта? – герцог и не заметил, как вытащил надушенный платок. В воздухе завеяло чем-то нехорошим, и рука сам нашла верный путь.
- Я получаю талеры от французов. – Пожал плечами странный дворянин. – А среди них католиков больше. Хотя, особой разницы в вере будущего трупа не вижу.
-Так вы – наемник, шевалье?! - Удивление генералиссимуса было почти искренним. Обычно наемники не признавались в своей продажности столь открыто. – А как же прекрасная Франция? Вы же из Гаскони, если я верно понимаю?
- Почти! – улыбка шевалье оказалось такой же неприятной, как и его оружие. – Моя Гасконь за тысячи лиг отсюда.
-Даже так?
-Именно, мой герцог! – шевалье склонился в поклоне. – Прошу простить меня за нарушение правил этикета, но я вынужден откланяться. – И вышел из шатра.
- Нахал! – Герцог едва мог сдержать негодование. – Так разговаривать со мной?! С Принцем Франции?! Граф, какого Дьявола ваши люди позволяют себе такое?! Кто он вообще, такой, чтобы дерзить?!
д’Арманьяк терпеливо выдержал гнев второго человека в государстве.
- Мой принц, прошу вас не делать скорых выводов. Шевалье имеет право на некоторую дерзость в речах..
-Некоторую?! – Взорвался герцог. – Это же прямое оскорбление Франции!
- Он незаменим. – Граф ловко выдернул пробку и наполнил бокалы .
-Незаменимых не бывает! – обиженный герцог был категоричен.
-Бывают. Кстати, прошу вас испробовать! – Маркиз протянул бокал. – Кое-что новенькое из моих подвалов. Ставлю,знаете ли опыты над благородной лозой. Многие говорят,что недурно выходит.
- Они правы, черт вас побери, маркиз! – Принц по заслугам оценил напиток. - Но вот этот ваш гасконец... Оставляет поистине странное послевкусие.
-А что до шевалье… - продолжил граф, - Принц, вы знаете многих людей, способных в одиночку пройти через четыре кольца охраны? И сделать все, что нужно для торжества пресвятой католической церкви.
Герцог поставил бокал на столик заваленный картами. – Если быть откровенным, то не знаю.
-Так вот, а де Бобриньяк может. За что и пользуется многими привилегиями. Кстати, Нюрнберг нуждается в новом духовном лице для окоромления прихожан. Прежнего епископа заели волки. Прямо в палатке, посреди лагеря проклятых еретиков.
- И, все -таки, маркиз, будьте любезны передайте столь доблестному шевалье вот это. – Герцог стянул с пальца перстень с небольшим зеленым камнем. Вроде бы даже изумрудом. – Пусть у него останутся о нашем знакомстве только хорошие воспоминания.
- Сочту за честь, мессир! – граф поклонился.
- Кстати, если сей шевалье, столь ловок, то не мог бы он оказать мне одну маленькую услугу?


Шевалье, после ухода из командирской палатки, не пройдя и сотни шагов, завалился под куст, не забыв выудить из заплечного мешка бутылку. Граф раздаривает вино своей выделки направо и налево. Ну, умный выпить предложит и только дурак откажется.
«Бисклаверт», надо же…. Вот какие слухи за спиной ходят. Ничего удивительного. Удар «волчьей пасти» действительно похож для несведущего, на волчий укус. Ради схожести и таскает эту дуру на спине. А местным дай волю, так сразу произведут в легендарные герои… Антуан хрипло засмеялся и отхлебнул «арманяковки», как про себя звал графское пойло.
А что, не так уж плохо. И вино, и вообще. Пусть за глаза зовут в честь рыцаря-оборотня, чем пытаются докопаться до истины. Не стоит им многого знать. Хоть и священник, приставленный к отряду весьма толков, но кто знает, что может взбрести в голову иезуитского выкормыша? Еще и чеха по рождению. Как его там, Мартин Байцер, что ли? Или Марьян? Да это не важно, в общем-то.
Лучше перебдеть, чем недобдеть, как говаривал в далеком детстве дед, пыхая коротенькой носогрейкой. Старый Рудый Панько, как ты там, на Украйне? Все сидишь под вишней, да рассказываешь байки заезжим гостям? Или на пару, с химородником Феськом, в степи учишь молодых казачат запретному? Оборачиваться волком или вороном, да по запаху трав узнавать будущее. Свое и чужое. А может, стоят они в грудь в быстрой реке, и вода ее смывает детство вместе с именами, даруя новые?
Все может быть…. Тоска сдавила грудь. Захотелось завыть, распугав лошадей. Да и местные разбегутся. Подумав о товарищах по оружию, Антуан с трудом сдержал смех, рвущийся наружу. Да какой он к бесу, Антуан де Бобриньяк? И какие товарищи? Пока платят – он с ними. А если предложат больше, то уйдет от жабоедов куда угодно. Хоть к немчуре, хоть к гишпанцам. Еретики одним миром мазаны. А лучше всего, плюнуть на все, да вернуться на Сечь, найти полковника Носковского, да уши ему отрезать. За то, что затащил в неведомые дали, где «лыцарей степовых» обманули как детей малых, поманив платой высокой…
Ну, то ладно, что было, то быльем поросло. Сейчас же нужно опять стать не Антохой Бобренко, в прошлом казаком - характерником, а шевалье Антуаном де Бобриньяком, тенью графа для особых дел. А у д’Арманьяка каждое дело особое. Д’Арманьяк явно метит в Маршалы Франции. А там, может и выше пролезет, чем черт не шутит. Наниматель тот еще жучина…

Вызвали к командиру как обычно, неожиданно. Прибежал взмыленный слуга и огоршил вестью о том, что нужно все бросать и скорой рысью выдвигаться в шатер д’Арманьяка. Де Бобриньяк молча перевернул в костер котелок с немудреным ужином. При всех своих недостатках, сеньор жадным не был, и всегда можно было рассчитывать перекусить отнюдь не кашей.
Полог с шорохом отошел в сторону, снова сомкнувшись за спиной.
- Приветствую, граф! – Обгрызающий фазанью ножку д’Арманьяк, приглашающее кивнул на свободные стул.
- И вам доброго вечера, мой любезный Бисклаверт! Присаживайтесь, да угощайтесь, чем Бог послал!
Шевалье не заставил себя долго ждать, и, примостившись на шаткий стул, сноровисто отломал у фазана вторую ножку, хрустящую зажаренной корочкой. А потом и бокалу «арманьяковки» место в брюхе нашлось, да и второй поместился.
Наконец, начальник и подчиненный одновременно отвалились от стола, поглаживая набитые животы.
- Вот спасибо вам, граф! Угостили на славу!
- Как я могу не угостить своего верного вассала, мон шер? – Маркиз вытер лоснящиеся губы платком и шыврнул его под стол. – Верно, гадаете, зачем я приказал вас позвать?
- Не без этого! – согласился де Бобриньяк. – Воинская служба отучает верить в хорошие чудеса, ну и бесплатный сыр в мышеловке.
- Ха! – засмеялся граф. – Вам напомнить, историю нашего знакомства?И кого я отбил у толпы пейзан? Или все же не стоит говорить своему сеньору о мышеловке, совершенно добровольно залезши в нее? Да и Антуан, вы ко мне несправедливы!
Шевалье насторожился.
- Вы где-нибудь видели мышеловку, в которой кормят фазанами? – продолжил со смехом граф.
- Из каждого правила есть исключения! - Теперь уже Бобриньяк улыбнулся.
-Ну, так вот. – Резко посерьезнел граф. – Перейдем к делу. Сперва, закончим с приятными, - он подал шевалье перстень. – Вам его просил передать герцог Энгиенский, с наилучшими пожеланиями.
- Я польщен. – Перстень перекочевал под потрепанный колет. – И снова вспоминаю о сыре.
- Верно, делаете, шевалье. Наш герцог устал быть только принцем…
- Даже так? - Антуан не удивился. Предательство и коварство у жабоедов в крови. Куда там до них татарам и туркам… Бобриняк мысленно чертыхнулся. – И?
-Вот именно, мой верный шевалье. На пути у него – наш музыкант и балерун, которому слепое Провидение подарило корону нашей благословенной Франции. – Граф нервно плеснул вина. Разговор определенно давался ему нелегко.
- Граф…
- Что, « Граф»? - бокал со звоном разлетелся о сундук. – Ваш сеньор устал быть владельцем бумажного графства, а герцог обещает вернуть Арманьяк из владений короны. И не смотрите на меня так, шевалье. Вы вправе отказаться. Я даже не сочту это обидой, ведь нас все равно ждет Гревская площадь…

Всадник размеренно качался в седле, в такт немудренному ритму конского шага. До Парижа полторы сотни лиг. Путь неблизкий. И опасный. Нет, шевалье официальных властей не боялся. Все-таки, подорожная выписанная самим герцогом многое решала. Конде пытался отказать, из-за вполне понятной боязни. Но куда уж голой пяткой да супротив карабели казачьей, в бою со знатного магната снятой? Вот и сник Энгиенский, да выписал со всем прилежанием. Жаль, отвертеться никак не свезло. Не та планида. Ведь, если что человек накрепко в голову вбил, да заради этого готов по душам невинным идти, от того и семь характерников не отведут. Проще сразу засапожник под ребро, да в ерик свалить, зе5млицею присыпав.
А принц, на вид даже парень решительный. Вот кого в гетманы бы…. Тот бы за реестр с пшеками не бился бы, силы казачьи за понюх табаку расстрачивая. До Варшавы бы дошли. А то и дальше… Шевалье мечтательно зажмурился, вспоминая варшавские шинки, где довелось попировать не единожды. Здесь не то. Долгая война выела землю, что немаков, что жабоедов…
- Стойяяять! – рявкнули вдруг над самым ухом, и на узкую дорогу с двух сторон упало два деревца, перегораживая путь. Преграда-то, плевая. Для казака тем более, но вот за ней встали молодцы все как на подбор. Грязные, морды заросшие, глаза голодные. И фитили на трех ружьях тлеют.
Накаркал, бисова дытына. Вот с чего шлях до города Парижа опасным посчитал. Разбойники. Грабить будут. Пытаться. Удачи им. Целую телегу, а то и две. Пня нет, но и конская шея подойдет. Главное-то, слова знать, а не что да как. Фесько, старые люди говаривали, вообще с места перекидываться мог. Да не в серого зверя, а в лютого. Но он-то Феську не ровня, дай, Боже, чтоб получилось….
- На море на Окиане, на острове на Буяне, на полой поляне… - быстро-быстро зашептал шевалье слова заветного заговора, что годков в 11 испробовал первый раз. - Светит месяц на осинов пень, в зелен лес, в широкий дол. Около пня ходит волк мохнатый…
- Чего шепчешь? - заржал самый большой из разбойников, одетый в рваный камзол с чужого плеча. – Рановато молиться начал! Успеешь еще, как от нас босиком пойдешь!
- Слово мое крепко, крепче сна и силы богатырской! – Последние слова уже воем звериным вышли, когда вдруг на разбойников, прямо из седла кинулся огромный волк, глупою шуткою, обряженный в колет и остатки штанов. Конь дернулся в одну сторону, волк в другую. Разбойники порскнули перепуганными мышами, кота увидевшими. Грохнул заполошный выстрел, уйдя в никуда….
- Стервецы какие. – Злобно ругался де Бобриньяк. – Все порты засрали, выродки рода человеческого! Грабить не умеешь, так хоть в дупу чопик забивай. Вам хорошо… - пнул он предводителя, что так и умер с глупой ухмылкой на лице. – А мне или стирать, или нитку с иголкой в руки брать. А я ведь ни того, ни того, ой как не люблю! Вот же выблядки! Еще и денег с собой не носят. Ну что за народ пошел, Господи, за ногу его ,да об стену….


Париж встретил гостя неприветливо. Грязь на улицах, вонь выгребных канав, вопли черни. Но ежа голым дупем напугать трудно. Что уж говорить про казака?
Плана, естественно не было никакого. Граф не был частым гостем в Париже, не говоря уж о Лувре, а принц благоразумно отстранился, ограничив свое участие внушительным кошелем, в котором было ровным счетом 300 луидоров. Сумма та еще. Антуана грызло острое желание бросить все, да вернуться на Украйну. На пару сел хватило бы кожаного мешочка. И внукам осталось бы. Останавливало только то, что это было задатком. Одной десятой. Может, и меньше. Да и обещал ведь, хоть крест и не целовал.
Казак побродил по узким улицам, чуть не заблудился в каменном лабиринте, пожевал сухую булку, распугал «волчьей пастью» шайку бандитов, решивших поживиться чем, с приезжего. И, плюнув на скрытность, решил идти напролом. Поминутно переспрашивая дорогу, к вечеру все же выбрался из паутины улиц и переулков к Лувру. Королевская резиденция. Вот она, перед глазами.
- Да… - Только и протянул шевалье. В этой домине, что казалась сложенной нерадивым, а то и в дымину пьяным великаном из сотен чурок, только кого-то искать.
Де Бобриньяк чихнул. Хорошо так, с переливом. И нюх волчий не помощник тут. Слишком вони много. Да уверен ли ты, Антоха, что получится пройти тут? Это ведь не епископ, какой, и даже не князь. Охраны не в пример. Да и король домосед отъявленный, ни на охоту, ни в город. А полюбовницы сами в покои бегут. Хоть и тех не особо привечает. А если и рискнет из дворца выбраться, то кортеж такой, что и десяток характерников не справятся
Ты, казаче, конечно, можешь в самое пекло нырнуть, да ухватить черта за хвост…. Но время ли?
Бесцельно шатаясь по городу, де Бобриньяк так и не мог ничего выдумать. Такого, чтоб с перчиком да огоньком. И чтобы дупу с хвостом унести…
Рядом хлопнул мушкет. Куда-то пробежала толпа горожан, азартно размахивающих алебардами.
- В кварталах Веррери трех гвардейцев королевских вчерась зарезали, - сказал молочник, прислонившийся к стене передохнуть. – А сегодня, вишь ты, уже живорезов нашли. Не спит наш бальи, дело делает! В Шатле их, бранлери, а потом и на Гревскую свезти, народ потешить
- Ага. Народ потешить… - Задумчиво протянул де Бобриньяк, а ноги сами несли к неприметной лавочке парой кварталов выше. Где на прилавке лежала пара ружей османской работы. Нарезной ствол, колесцовый замок, даже мушка с целиком есть, чего на местных «карамультуках» днем с огнем не сыщешь…

Выезд короля был на удивление скромен, как подменили его. Из центральных ворот прогарцевала полурота гвардейцев, следом выкатилась карета, запряженная четвериком, с двумя слугами на запятках, да проскакала следом вторая полурота, красуясь перед местными красавицами разноцветьем одеж да выправкой.
Король изволил отправиться на театральное представление. Которое давали в замке Шантийи. Резиденции принца Конде. Вот где Судьбы улыбка. Или ухмылка. А по приезду в замок Людовику надо пройти сорок шагов от кареты до входа.
"Облачусь пеленой Христа, кожа моя - панцирь железный, кровь - руда крепкая, кость - меч булатный. Быстрее стрелы, зорче сокола. Броня на меня. Господь во мне. Аминь". – Вспоминались слова старинной молитвы, когда на выходе с чердака втыкал в порог ножи. Чтоб после дела, уйти кувырком вниз, оказавшись в конце скрипучей лестницы уже в волчьем обличии. Ружья можно и тут оставить. Хоть и плачено за них золотом, но в кошеле, что старательно в лесу припрятан, еще на пару десятков хватит. И остальное бросить можно. Того остального-то, кот наплакал. Два плаща да ножи. Перекидывался-то ведь, и сюда волчьим ходом пробирался.
Ничего. Два выстрела есть. На большее времени не хватит, как не спеши. Попробуй молотком быстро переснарядить, ага. И за то хвалу Богородице вознести надо, что хоть так получилось, да нашлась неприметная пристроечка шагах в ста от парадного входа. А то ведь, может и пришлось бы по лабиринтам замковым носится, с языком на перевес.
А в пристроечке хорошо. Тихо, даже сторож почти не воняет. Воняет тут, конечно, странно как-то, но это голуби, похоже. Их тут полно, да срут безбожно на все подряд. Да эта беда и не беда вовсе, у окошка слухового лег, плащиком укрылся, да хай серут на него хоть коровы. Которые тоже летать мастера. Только ночью и невысоко.
Есть! Кавалькада прибыла. Расталкивая столпившихся зевак, гвардейцы образовали коридор, по коему прошествовал Людовик XIII, заядлый театрал. Король улыбался хозяевам, приветственно вскинул руку…
В тесноте чердака выстрел показался оглушительным. Пуля сбила парик с монаршьей головы, выдрав несколько прядей. Карабин в сторону, подхватить второй, с заранее взведенным замком, приклад к плечу, поймать прицелом ничего не понимающего короля, спустить курок. Людовик упал. Короля тут же заслонила телами наконец-то, пришедшая в себя охрана…
И тут мир взорвался, окутав пламенем де Бобриньяка. Взрыв подхватил растерявшегося казака и вышвырнул его прочь. Земля оказалась на удивление твердой…

Холодная волна окатил с ног до головы. Де Бобриньяк с трудом поднял пудовую голову, пытаясь отряхнуться от воды.
- Приветствую в моей скромной обители! – Дружелюбно поздоровался с шевалье принц Конде. – Приношу извинения за подобный прием! Но что поделаешь, кому сейчас легко. – И сожалеющее развел руками.
- Агрх… - То ли простонал, то ли зарычал шевалье, пытаясь собраться с мыслями. Он висел на подобии креста, тщательно закованный. Явно подземелье. Вокруг темень и мокрый, даже на вид, кирпич старинной кладки. И никого в комнате. Только он и герцог Энгиенский
- Именно, мон шер, именно! – Принц казался воплощением любезности. Если была такая богиня у греков. – Не пытайтесь разорвать оковы. Чистое серебро. Оно ведь, правда, хорошо против оборотней?
Герцог засмеялся, закинув голову. – Вы правы, мой дорогой Бисклаверт! Ваш покровитель с огромным облегчением вас предал. Даже не пришлось ему ничего обещать. Так, разве что по пустякам.
Конде склонился над пленником, доверительно шепча: - И ваш общий секрет он рассказал, с не меньшим удовольствием! А оборотни, как мне сообщил любезный капитан Швальбе, ужасно предсказуемы. Ведь триста луидоров и взорванный сарай, не такая уж большая цена.
Так что, советую вам, милейший Бисклаверт повисеть и помолится. А мы пока решим, кто более выгоден стране – живой австрийский шпион, или все же, мертвый османский убийца.
Уже выходя, принц сказал через плечо. – Сказать честно, Антуан, я восхищен вашей сообразительностью. До сих пор никто не отстреливал королей из ружья как незадачливых куропаток на охоте. Пусть даже ухлопав двойника. Вы первооткрыватель новой эры, не считая, конечно того простака, что неудачно палил в адмирала Колиньи.
Хлопнула тяжелая дверь, отрезав от мира.
Антуан долго вслушивался. Тишина. Только капель где-то за стеной да шуршание крыс. Глаза сами собой закрылись, утягивая в бездну спасительного сна…
Сна, где сидел на завалинке возле свежевыбеленной хаты старый Панько, с тоскою глядючи на внука.
-Щож ты, онучку дозволыв наробыти? Зовсим гроши зир застылы? Да що вже зробышь… Усе пам’ятаешь?
Антоха, что был сейчас совсем еще ребенком, кивнул. Помнил он все отлично. Не та наука, чтобы забывать…
- Ось и добре, ось так и робы, бо закатують тебе ци тварюкы! Йды сюды, тильки швиденько…
Зашедший утром тюремщик, принесший небогатый завтрак нашел только пустые кандалы, да несколько волчьих шерстинок. А на далеком погосте, где-то на Полтавщине добавилась свежая могила….