Край Мира, философско-прикладная постапокалиптическая повесть Опции

[maverick]

Прошу оценить мое произведение.
Для удобства чтения выложил здесь отформатированный вариант -- http://crimeagame.com/book/

[maverick]

СОЛЕНАЯ ПУСТОШЬ

Удар пришелся в скулу, и горячая струйка крови, на пару секунд задержавшись на подбородке, закапала на соленый грунт таврийской пустоши.
— А ну вставай, сучье отродье! Или ты пожрать с утра забыл?
Охранник, пошатываясь от излишнего веса и браги, ударившей на полуденной жаре в его незатейливый мозг, наклонился и сгреб в грязную пятерню пучок полыни. Загоревшая, прокопченная смолой и угольной пылью рука поблескивала тонкими полосками на запястье — о носовых платках этот человек никогда не слышал.
— На, пожри, мразь! Жри, сссука! — для убедительности свое подношение толстяк сопроводил ударом ботинка в бок заключенного.
— А, не хочешь? Голод прошел?
Бабэк (так звали охранника) наклонил голову на бок, и, подняв брови, некоторое время с грустью смотрел посоловевшими глазами на свою жертву, затем похлопал широкой ладонью по окровавленной щеке заключенного.
— Ты же смерд, ты смерд, — как бы поучая, проговорил он, — ты скоро сдохнешь тут... и никто тебя не вспомнит.. предателей никто не помнит...
Бабэк вдруг сдвинул брови, сфокусировал взгляд и, схватив узника за грубую ткань тюремной робы, швырнул его вперед:
— Пошел, бля!

Слово «предатель» было в памяти на особом счету. Оно появилось задолго до Катка, лежало в душном шкафу приграничной воинской части, укрывшись желтыми страницами дела № 3487, в ожидании очередного конвоя на восток.
Иногда Герту казалось, что предателем он стал еще раньше, когда какая-то сила извне разорвала спокойное течение его жизни, порождая вопросы, на которые он так и не нашел ответа. Виноват ли он в загадочной смерти того парня из Джанкоя? Кто на самом деле сжег поселок, и как объяснить эти странные слова, прозвучавшие в самом сердце Западной Пустыни? Почему его, Герта, шаман сравнивал с рыбой? Возможно, ответ на эти вопросы освободит его от вины, по крайней мере, перед самим собой.
Бабэк был прав — предателей никто не помнит. Их даже не хоронят. Оставляют за Катком на съедение терадогам.

— Ну че ты присосался? Дай хлебнуть... Кнур!
Кнур, как именовали второго охранника, протянул Бабэку флягу. Сделав пару глотков, тот зашатался, и, теряя равновесие, схватил напарника за плечо. Пытаясь настроить фокус, он взглянул на работающих впереди людей.
— Да все нормально... в поряде они... А тебе уже хватит, — пробубнил Кнур, забирая флягу, — На, жратвы возьми закуси.
— Какое «закуси»! — весело заорал Бабэк, и они дружно заржали.

Солнце уже клонилось к закату, и слабый ветерок пробежал по скудной степной растительности. До самого горизонта тянулись разноцветные лоскутки таврийской пустоши. Буро-фиолетовая земля местами была покрыта выгоревшей травой, а кое-где была белой от проступившей на поверхность соли. Суровую красоту крымской степи изредка нарушали изъеденные ржавчиной скелеты — останки боевых машин Первой войны.
В поле зрения все чаще стала попадать живность. Восседая небольшими группами на высохших, сгорбленных деревцах, птицы с интересом и непониманием наблюдали за монотонной работой узников Катка. Облезлый, тощий заяц пролетел, взъерошивая траву возле самой обочины.
— Убегает от кого-то, — шепнул зэк, толкавший трубу справа от Герта, — просто так он к нам не подошел бы.
Как бы в подтверждение его слов, из высохшей колючей поросли вынырнула стая из четырех терадогов. Утробно рыча, псы пронеслись совсем близко от края дороги. Слабое зрение этих животных — одно из последствий радиационного воздействия — компенсировалось превосходным обонянием и физической силой. Собаки неплохо приспособились к новым условиям, возможно, благодаря их особенности утилизировать все, что не мог утилизировать человек, включая самого человека. Другим видам повезло меньше. Лежащие вдоль дорог скелеты и трупы мутировавших животных, которых не трогали даже терадоги, постоянно напоминали о том злополучном дне, изменившем облик всего острова.

— Работать, с-с-сраные отродья! — вопил Кнур, поднабравшись жизненной энергии урожая этого года. Раздухарившись, он орал все громче, не забывая закусывать сушеным мясом вязкую муть из жестяной фляги, и с каждым криком из редких зубов охранника вылетали куски пищи.
Его напарник в беспамятстве свернулся в позе эмбриона в маленькой тележке с углем, в которую впрягли двух зэков.
— Скоро все заживем! — не унимался Кнур, — Император построил вторую станцию... Энергия, мать ее! Дороги! Мы проложим дороги по всему острову... все мы заживем! Только вы, смерды, этого уже не увидите! А ну, живее, мрази!

Нужно отметить, что надсмотрщики и без того жили и чувствовали себя довольно неплохо. Регулярные конвои подвозили им все необходимое. Государство не особо утруждало себя проверкой условий жизни каторжан, главное условие — чтоб они принесли хоть какую-то практическую пользу до того, как умрут под палящим крымским солнцем — выполнялось надзирателями вполне добросовестно.

Страна не испытывала недостатка в инакомыслящих — они постоянно и непредсказуемо появлялись, ниоткуда, словно мухи на прогретой солнцем стене ранней весной. Они обнаруживались даже в самых благонадежных ячейках социума, несмотря на колоссальные усилия, предпринимаемые для недопущения этого. Дефицита рабочей силы не было, и по безвременно ушедшим узникам охранники не особо переживали. Мало того, они и сами порой прикладывали к преждевременной смерти подневольных свои жирные руки.

Вчера пришел очередной конвой с продовольствием. Это было хорошее время не только для охраны, но и для заключенных. Почти всегда это означало перерыв в работе на пару дней, а несколько глотков спиртного, которые они в эти дни получали, помогали забыть о реалиях их подневольного бытия.
Только одному узнику такое расслабление было не по душе. Его прозвали Философом — он был одним из немногих, кто умел читать.

Близился вечер, и воздух наполнился приятным ароматом полевых трав. Вечер Философ ненавидел больше всего на свете.

— Давай, бля, прочти нам это в-ы-с-о-к-о-х-у-д-о-ж-е-с-т-в-е-н-н-о-е произведение! — торжественно объявил Бабэк, а за его спиной затрясся Кнур, еле сдерживая утробный смех. Надзиратели уже немного оправились от принятой дозы алкоголя, которая нетренированного человека просто убила бы.
Бабэк протянул многострадальному заключенному флягу с остатками мутного пойла.
— На, хлебни, тварь... чтобы с выражением... ты же знаешь, мы любим, чтоб с выражением!
Второй охранник едко хихикнул, облизывая потрескавшиеся от жары и спирта губы. Его маленькие свиные глазки весело заблестели в полумраке вонючей палатки.
— Давай, потрудись на благо Родины... Как говорится, терпение и труд плохому танцору все перетрут!
Философ стоял на коленях, держа в руках затертую до неузнаваемости книгу. Он выпил все, что ему оставили, и выпил бы еще столько, сколько смог, даже больше.
— Ну! — нетерпеливо вякнул Кнур, почесывая промежность, и дав легкий пинок под зад арестанту, — мы тебя долго ждать будем, а?
«Малашка вышла на свободную от лавки середину и, согнувшись, уперлась руками в пол. Он подошел к ней сзади, громко хлопая по мокрому заду...»[Л.Н. Толстой. "Баня"]
Философ читал монотонно, не глядя на буквы. Он знал этот текст наизусть.
— С выражением читай, ссука... и страна тебя не забудет! — хищно улыбнулся Бабэк, с предвкушением запуская потную руку себе в штаны. Над пухлыми щеками толстяка выступила испарина.
«...виляя крепкими бедрами и притоптывая в такт босыми ногами. Постепенно темп пения стал нарастать, и вместе с тем движения девки стали быстрее. Ее стройное тело с гибкой талией извивалось в непристойных движениях, с которыми она отдается мужчине. Руками она как-будто обнимала воображаемого партнера, а низом живота подмахивала его член...»
— А-аа, хорошо... давай, не отвлекайся, твою мать!
Философ опустил голову и закрыл глаза, но картина происходящего вокруг него действа была так же ясна, как если бы он смотрел на него в упор. Казалось, движения толстяков сотрясали воздух вокруг него. Он продолжал:
«...Хлопая то по низу, то по верху живота, Наташка, взвизгнув, вдруг схватила мужской член у самого основания и прижалась к барину, обхватив его за шею другой рукой. Член барина вдруг оказался между ее ногами, и она стала водить его головкой по влажным губам своего полового органа...»
— Давай... давай...
«...откинув одну ногу в сторону, она обхватила ею ноги барина, а он, облапив девку обеими руками за крепкий зад и прижимая ее к себе, впился страшным поцелуем ей в шею и вдруг схватив ее на руки, понес к скамейке и кинув на спину навалился на нее. Их сношение было бурным и страстным. Наташка отдавалась умело, самозабвенно. Она закинула ноги ему за спину и, ловко помахивая задом, ловила...»
— Давайбля... давай... высокохудо... а-а-а-ааааааа!
Философ продолжал читать, громко, пытаясь заглушить сопения и оханья своих мучителей. Наконец движения в палатке затихли, и он понял, что на этот раз ему повезло, и он не принял непосредственного, физического участия в этом грязном действе.
— Ну ничего, не распускай ты сопли, Архимед ебáный, — сказал Бабэк, вытирая пот рукавом, — дело твое нужное, и начальство выписывает тебе, сука, благодарность, - надзиратель протянул Философу кусок вяленой собачатины.
— Завтра отдохнешь немного от железа, — добавил Кнур, — посидишь на кухне, а Старушка как-нибудь без тебя обойдется.

Хлюпая, пыхтя и сморкаясь вонючим черным варевом, Старушка медленно ползла вперед. Вернее, ее тащили «ноги» — два десятка невольников, обливаясь пóтом и кровью, струящимся по исхоженным плетью бокам, налегли на трубы, вставленные в недра механизма. Двигатель катка уже давно был предусмотрительно извлечен — управлять этим устройством все равно никто не умел, да и заключенные быстро уставали от лишней тонны металла.

Охрана внимательно следила за Катком. Не столько для обеспечения правильности укладки покрытия, сколько для предотвращения возможного суицида. Многие зэки в отчаянии норовили сунуть голову под многотонную массу механизма, таким образом прервав череду своих страданий.
Старушка и сама была бы не прочь помереть, во всяком случае весь ее вид говорил об этом. Она пережила многих и еще переживет всех. Ржавое железо ее почерневших органов помнит их страдания. Предателей не хоронят, но этот механизм станет их надгробием.
Посыпая ржавчиной и кашляя черным дымом, под стоны невольников, Старушка медленно ползла к горизонту. Где-то там, за Соленой пустыней, на самом краю мира, чернели обуглившимися костями руины забытого Богом поселка.

~

— Эй, пацан!
Герт оглянулся. На небольшом возвышении, окруженном солеными лужами Сиваша, стоял солдат правительственной армии, в пестрой форме цвета выгоревшей травы.
— Что у тебя там в пакете?
— Червяки... в пакете, — ответил несколько смущенно Герт, не понимая, почему армия интересуется пожитками столь скромной особы.
— Что? Червяки? — улыбнулся боец, поправляя шлем.
— Да, это для рыбалки, — ответив Герт, немного приободрившись, — мы на них пеленгаса ловим.
— Выкинь нáхер.
— ?
— Не до червей вам сейчас будет, — нахмурившись, авторитетно заявил вояка, — тавры идут.
Герт застыл на месте. Про тавров часто стали говорить в последнее время, и разговоры эти не внушали оптимизма. Тавров мало кто видел, но все твердили об их свирепости и бесчеловечности. Судя по рассказам тех, кто забредал в Бухту, это были племена каннибалов, обитающие на западе от Соленой Пустыни, и дальше на юг почти до Качи. «Еды сейчас у всех мало. А у людоедов еще меньше» — рассказывал один из торговцев — «Вот они и кочуют по острову в поисках свежего мяса. Ловят все, что движется, обжаривают и едят. Все, что не съели — поломают и сожгут. Такие вот они, тавры».
— Парень, ты можешь и дальше стоять тут, червей сушить, но я бы на твоем месте бежал сломя голову в свой поселок и выводил всех на восток, к Бирючьей косе.
— Выводить?
— Ну, если ты хочешь, чтобы они выжили. Тавров много. Во много раз больше, чем вас. И мы вам не сможем помочь. Подкрепление подтянется через неделю, не раньше, а нас осталось всего-то несколько бойцов. Все, что мы можем сделать — это оповестить как можно больше людей вокруг.
Только сейчас Герт заметил вдалеке, за кустарниками, обрамляющими берег залива, машину, похожую на небольшую торговую мототелегу, в кабине которой сидели еще два человека в военной форме.
— Понял, — кивнул Герт.
— Повторяю — тавров очень много. Бери людей и выводи прямо сейчас... стой! На, возьми вот это, — армеец бросил Герту небольшой, но увесистый пакет, — это если тебе вдруг не поверят, что ты встретил здесь армию Союза Городов.

Герт поспешил в родной поселок. Дорога, знакомая с детства. Тропа вела вдоль побережья, огибала Черный Лиман и поднималась на небольшое возвышение, за которым лежала Тихая Бухта. Сейчас можно срезать путь, пробежать по мелководью. Прогретая солнцем вода лимана вернула воспоминания детства. Много лет назад они бегали сюда купаться и играть в мелкой воде залива. Иногда на дне можно было обнаружить что-то интересное – скелет птицы, кусок стекла или красивый камень. Найти патрон или осколок было за счастье — Первая война почти не коснулась этого края. А Вторая и Третья не знала ни пороха, ни машин, ни патронов, как говорил дед. «Все, что было после Первой — мышиная возня», любил повторять он.

«Но нельзя мышей сравнивать с людьми» — тут же поправлял себя старик, — «Животные умнее людей. Одежда соткана из нитей, и мир наш создан так, что все живые существа связаны друг с другом. Заяц ест траву, терадог ест зайцев, чтобы они не расплодились и не превратили остров в пустыню. Но и терадог не настолько глуп, чтобы убивать сразу всех грызунов в округе. Он скорее побегает день-два с пустым животом, чем обречет своих потомков на голодную смерть. И он знает, что всему свое время, и сам он когда-то станет землей и травой. Видишь как — все связаны, чтобы поддерживать этот мир. Все, кроме человека. Он — не нитка в этой ткани, он — нож. Еще и гордится тем, что режет этот мир на части.»

Каждый раз, когда дед говорил об этом, его голос немного дрожал, становясь громче и выше, а лицо заметно краснело от волнения.

«Это животное давно бы сожрало всю Землю, потому что ни оно само, ни другие звери не могли ограничивать его жадность», — продолжал старик, — «Тогда, чтобы спасти нашу планету, Всевидящий дал человеку еще и глупость, и теперь мы сами уменьшаем свое поголовье, убивая друг друга без всякой на то причины. Как и подобает самому глупому животному, человек не может спокойно усидеть на своей нетерпеливой заднице. Нам не живется в мире, и мы снова придумываем очередную войну.»

Опять кольнуло в сердце. Герт остановился, чтобы отдышаться. Нет, это было оправданием. Наверное, он просто хотел еще раз взглянуть на этот мир, который завтра может стать совсем другим.
Берег Сиваша. Запах йода и соли. Изрезанная бухтами и островками мелководная гладь тянется вдаль, сливаясь с небом и криками птиц. С другой стороны - поле до самого края земли, горячие соленые лужи и колючая трава. Деревья в этих местах не растут, и негде укрыться от обжигающего солнца. Нужно здесь родиться, чтобы так любить этот край. Кто знает, может новое место будет не хуже. Но уж точно оно не заменит ему Тихой Бухты.

— Стоять!!! — воспоминания грубо прервал вопль Бабэка, — оттягивай его, падлу! Быстрее! Не туда, твою мать! Не туда! Держи каток! Каток держите, падлы, блядь! Ах ты сука!
Такую массу сразу не остановишь, зэки это знали, хоть и напрягли все свои силы, уперлись в землю, пытаясь замедлить ход Старушки. Впереди послышался треск и частые, глухие удары. Герт хорошо знал причину этих звуков. Так бились в конвульсиях ноги очередного отчаявшегося узника, сунувшего голову под каток.
— За ногу тяни! Вытаскивай его, сука, быстрее! Ах ты, сраное уёбище! Сдохнуть захотел, бля, раньше... ты что себе думаешь?!
Тело оттащили в сторону. Половина головы была раздавлена, неестественно скрюченная левая рука заломлена за шею. Но это не останавливало взбесившегося охранника. Он так привык распоряжаться судьбами своих подневольных, что в этот раз, видя, как жизнь покинула тело без какого-либо участия и контроля с его стороны, совершенно искренне рассвирепел. Вырвав из рук помощника железную трубу, он принялся колотить труп что было силы, дробя кости и разрывая кожу. Колотить так неистово, что не замечал летевшие во все стороны брызги крови и собственную ругань. Наконец, обессилев, Бабэк сел на землю.
— Сука, а? — выдохнул он, бросая обрезок трубы в траву.
Досталось и живым.
— А вы че смотрите?! — взвизгнул Кнур, отвешивая тяжелый подзатыльник одному из зэков, с разинувшим ртом наблюдавшим за всем этим действом, — А ну за работу давай! Все за работу!

И опять зэки впрягаются в Старушку, навалившись на трубу тянут огромную машину по раскаленной дороге. Солнце горячее и тяжелое, пышет жаром, прижимая тебя к земле. Мухи отлетают вместе с каплями пота, когда отряхиваешься, как собака, всем телом. И через секунду возвращаются опять. Назойливее мух только мысли. В глазах еще клубится пар вокруг окровавленного колеса катка, а память мягко толкает сознание в те далекие дни на побережье Тихой Бухты.

Что-то заставило Герта вернуться в родной поселок. Через два дня после того, как его племя, под женский визг и собачий лай, в спешке собрав самое нужное, навсегда покинуло этот берег. Его тянула сюда пустота. Какая-то часть его души была с корнем вырвана из груди, и он хотел найти и вложить эту часть обратно. Герт хотел побыть один. Ступить на ту самую землю, на которую ступил — впервые в жизни — много лет назад.

Подошвы самодельных ботинок с хрустом проваливались в пепел. От земли еще шел жар. Обуглившиеся скелеты хижин нависли застывшими черными монстрами над обгоревшей почвой. Только соль, проступившая на поверхность, сохранила свой привычный вид. Все остальное было превращено в угли.
Герт прошел вдоль черных дымящихся руин. Что-то еще можно было узнать. На дне залива, возле самого берега — бочка, наполовину затопленная водой. В детстве он мог часами сидеть здесь, ожидая отца с рыбалки, глядя на плавающих по мелководью мальков. Тогда он и сам был похож на малька. Затаившись под развешенным над бочкой бельем, огромными глазами наблюдал он за движениями этого мира. Мир тогда был совсем другой. Его край тянулся по пестрящему островами горизонту, заворачивал за последней хижиной у пригорка, проходил мимо лежащих на песке вверх брюхом лодок и упирался в эту бочку.

Он просидел здесь до заката, безмолвно наблюдая за отражением пепла и облаков на поверхности мелкого залива Гнилого моря. Пустоту в груди постепенно вытесняло другое чувство, кипящей смолой разливаясь по спине, зажигая шею, щеки, и сжимая до боли пальцы рук. Сжечь. Разрушить и сжечь все, что лежит по ту сторону Соленой Пустыни. Жечь до тех пор, пока горячий восточный ветер не сметет в море пепел последнего поселения тавров.