Край Мира, философско-прикладная постапокалиптическая повесть Опции

[maverick]

Прошу оценить мое произведение.
Для удобства чтения выложил здесь отформатированный вариант -- http://crimeagame.com/book/

[maverick]

БРЫЗГИ КОСТРА

— Ты же не верил, что можно что-то изменить?
— Все изменилось, — голос Философа не скрывал радости, — люди уже другие! Нас здесь долго не было... может, мы что-то пропустили, но люди проснулись, начали думать. Они поняли, что их задуривают, отвлекают таврами, этой никому не нужной войной... Народ начинает догадываться, кто его настоящий враг.
— Ты зря не верил Изгою. Помнишь, он говорил: «Сколько наших детей должно вернуться в гробах, чтобы мы, наконец, поняли, с какой стороны летят в них пули?»
— Да, в чем-то он был прав... Шанс у нас теперь точно есть, и мы его должны использовать! — Философ хлопнул ладонью по сколоченной из кривых дубовых досок столешнице.
— Нужно трезво оценить ситуацию, — ответил Герт, — Кафа всегда была свободным городом. Даже дремучие бухари здесь мыслят другими категориями. Чего не скажешь, например, про Регион или Джанкой...
Философ покачал головой.
— Люди меняются, и меняются везде. Весь остров проснулся. Люди не умеют читать, но они рассказывают анекдоты, травят власть веселыми картинками на заборах, поют песни, а главное — они стали думать, а это больше всего пугает хозяйло.
— Хозяйло?
— Так теперь величают императора. Какой-то музыкант в Кишке придумал. Власть паникует, истерит все больше с каждым днем... Все громче голосят динамики на площадях, в городах пустили патрули, и по всему Союзу участились аресты инакомыслящих... Но это все похоже на истошный вопль умирающего лебедя. Император уже поджал от страха яички, а эти записи разнесут гнилой пень в труху.
И, взяв со стола коробку с пленками, Философ потряс ей, как погремушкой, возле своего уха.
— Тебя долго не было, — сказал Герт, — Больше недели прошло, как я отдал тебе пленки. Я уже начал думать, что тебя опять повязали.
— Пришлось немало побегать, пока я нашел все необходимое для старика Сорки. Без него мы бы не сделали копии. Да и тебе нужно было время, чтобы отойти... Как твоя нога?
— Барахлит еще немного... Ему можно доверять?
— Кому? Сорки? Да, он свой человек. В прошлом глава ремесленников Кафы. За особые заслуги ему выписали Каток, но он бежал, и с группой единоверцев основал движение «Волки Пустоши». А то, что ты еще не слышал имени Сорки, говорит лишь о том, насколько надежны его бойцы.
«Волкам» Герт был обязан своим спасением той ночью, когда, хромая, спускался он по южному склону Караби, неся за пазухой заветные пленки с Черного Отрога. Когда за спиной послышалось глухое рычание собачьей своры, и сомкнувшееся вокруг него кольцо засверкало во тьме оранжевыми глазами, все, что он мог сделать, это поднять над головой тяжелую буковую колодку, чтобы из последних сил швырнуть в первого пса, который бросится на него. Но это были не терадоги. Повстанцы разбили палатку на склоне горы, и собаки, служившие им верой и правдой в обмен на скудные объедки, подняли тревогу, почуяв шаги непрошеного гостя.
Герта освободили от капкана, перевязали рану и поселили на чердаке одного из заброшенных домов на южной окраине Кафы.
— Сейчас хоть с тобой можно поговорить нормально, — усмехнулся Философ.
— Тогда у меня так болела нога, что я никого не хотел видеть, — ответил Герт, — да и плечо еще не прошло от катковых побоев.
От упоминания о Катке Философу стало не по себе. Он потупил взгляд, затем отвернулся, и, что-то, буркнув под нос, отошел к стойке бара. Через минуту он вернулся с двумя стеклянными кувшинами.
— Попробуй кактус-тоник, — сказал он, — это из сока опунции... согласен, вид не аппетитный... Как вариант, можешь заценить еще Чабер-Бобер.
— Чабер? — спросил Герт.
— Чабер-Бобер, — гордо ответил Философ, — Настойка из крайне полезных трав. Кизил, ежевика, чабрец... в общем, способствует!
— Полный чабрец, — сказал Герт, глядя на темный осадок из коричнево-зеленых хлопьев на дне стакана.
Кафе «Три Пера», по тяжелым, грубо сбитым деревянным столам которого медленно ползли утренние косые лучи, не страдало от перенаселения. Кроме двух беглых каторжников, в его пустом зале сейчас никого не было. Даже хозяин, «хороший знакомый», как назвал его Философ, сидел на улице у входа в заведение, и, громко сопя, кропотливо вырезал из можжевельника фигурки на заказ местных ремесленников.
— Как думаешь, пленки на все ретрансляторы хватит? — спросил Герт.
— Не хватит. Сорки посоветовал другой план. Нужно выбрать самую высокую точку, которая будет охватывать весь город, и установить там свой, мощный динамик. Он уже собрал систему с усилителем. Динамик будет подниматься на мачте с помощью полиспаста. Так можно обойтись всего одной пленкой на город.
— Но есть еще динамики Союза. Все вместе они перекричат любой усилитель.
— Это он тоже продумал. Волки отрежут центральный кабель, чтобы полностью обесточить город. Кроме радиоточек, оружейного завода и винокурни, электричество никто не потребляет. Наш динамик запитаем с генератора... Вопрос только в том, сколько продержится оборона вышки. Если хотя бы пару часов, то, думаю, этого будет достаточно. В Регионе будем использовать старую телебашню, а здесь, в Кафе, вышкой послужит портовый кран. Кабина сама по себе надежно защищена от пуль, но ее еще усилят железными щитами.

~

«За считанные секунды целый город был превращен в радиоактивный пепел! Мертвый Город! Вы только посмотрите на эти руины! Даже мутанты не решаются заходить в его пропитанные ядом стены! А ведь когда-то он был жемчужиной крымских городов, столицей нашей великой империи. Его счастливые граждане мирно трудились, созидая на благо Родины... Но были и те, кто не мог без зависти смотреть на чужое счастье... Тавры! Дикари, которые не способны к добрососедским отношениям, которым неведомо слово «мир», которые могут только разрушать, грабить, убивать! Они не могли спокойно наблюдать за процветанием нашего мирного государства. Вот почему их коварные вожди решили любой ценой уничтожить гордость Крыма, обескровить нашу империю, стереть с лица земли великий город и навсегда ввергнуть остров в пучину хаоса!»
Стоящий посреди сцены пухлый, выряженный в черный довоенный костюм человечек натренированным движением сорвал кепку с запревшей лысины, в кротком смирении склонил голову, и, выдержав необходимую паузу, продолжил:
«Да. Теперь мы, конечно же, знаем, что реактор взорвали нелюди, подлые, вероломные дикари. И когда смертоносное облако радиоактивной пыли накрыло нашу землю, паника, мародерство и разврат захлестнули остров. Настали суровые, смутные времена... И тогда, среди всеобщей разрухи и хаоса, власть взял в руки сильный и молодой правитель... Наш вождь. Наш Император! Именно благодаря его мудрой политике на острове наступили стабильность, мир и порядок. Именно он смог поднять страну с колен, сплотить разрозненные города, создать единую империю! Однако неуемные дикари все еще лелеяли мечту завладеть нашей землей, и продолжали совершать свои набеги, разрушая, сжигая дотла наши мирные села, убивая стариков и детей, насилуя женщин, и заставляя Императора начать так называемое Принуждение к Миру!»
С каждой минутой человечек все сильнее выпячивал глаза, тряс щеками на покрасневшем от возбуждения лице, яростно брызгал слюной, подбадривая самого себя истеричными криками. Наконец, заученные фразы переросли в поросячий визг.
«...и их трусливые вожди, порожденные похотливыми суками западных степей, падут от справедливого гнева наших воинов!»
Последний вопль сопровождался ударом пухлого кулачка по дубовой трибуне и яростным рукоплесканием.
Площадь Союза Городов — самая большая в Регионе, да и, пожалуй, на всем острове, была оцеплена фургонами и стоящими в два ряда людьми в зеленой форме, и если в центре, возле сцены, царило ликование, то по краям чувствовались напряжение и страх.
«Натянутая штыками улыбка на лице мертвеца», — подумал Герт, — «В глубине души эти люди, конечно же, осознают, что отдают себя и своих детей в рабство, но сделать ничего не могут. Орут еще громче, чтоб заглушить свою совесть, рукоплещут до синяков, механически, как заводные игрушки, повторяют одни и те же фразы... Впрочем, когда-то и он был таким же.»
Регионом называли промышленную часть некогда большого курортного города. Этот район выжил и развился благодаря нескольким сохранившимся довоенным предприятиям, которые были с успехом приспособлены для оборонной, вернее, наступательной, промышленности. Старое, довоенное название курорта уже никто не упоминал, оно было слишком лирическим, слишком мягким, даже оскорбительным для мегаполиса, ставшего столицей Союза Независимых Городов после судьбоносного взрыва на атомной электростанции.
Для поддержания соответствующего настроения и боевого имперского духа на огромной, вымощенной брусчаткой площади регулярно проводились масштабные парады, наполняемые живой массой с помощью бесплатной браги и добровольной системы принуждения на двух заводах, где приходилось работать большей части трудоспособного населения города.
С западной стороны над площадью возвышалась телебашня — древнее строение, нижнюю часть которого использовали для хранения и подачи воды. Выше нее был только Дворец Союза, служивший резиденцией императора — единственное высотное здание, построенное после Первой войны.
— Вот она, башня, — Философ прищурился, глядя на вершину высоченного бетонного строения, — видно отовсюду. А если постараемся, то и слышно будет неплохо. Охраны здесь нет, двери запираются на навесной замок. Сорки выдал термитовые капсулы, их хватит, чтобы порезать замки. Волки нас прикроют.
— Нам понадобится очень хорошее прикрытие, — сказал Герт.
— Только сначала, пока будем срезать замки. Потом мы справимся вдвоем. Волкам и без нас будет чем заняться, когда динамик заработает.
— Вдвоем мы не удержим оборону, — возразил Герт.
— Нам и не нужно ее удерживать. Двери открываются вовнутрь, на каждом этаже. Изнутри мы упрем железные трубы между дверью и стеной, и поднимемся наверх, блокируя так каждый этаж. Затем выйдем наружу, с верхней площадки спустимся по двойной веревке и уберем ее снизу. Таким образом, нам не нужно будет держать оборону вышки. А военные потратят немало усилий и времени, выгибая стальные двери на каждом этаже, пока смогут добраться к динамику. Ну, им не привыкать. Военные любят работать мышцами, и ненавидят мыслительный процесс.

~

Генерал Тамбовцев любил крепкие напитки и ненавидел жару. Этим утром, заходя в свой кабинет, он думал о том, что пройдет еще не меньше девяти часов, прежде чем короткие пальцы его мясистой руки с трепетом обнимут холодную и влажную от конденсата бутылку довоенного «Коктебеля». А до тех пор ему придется сидеть в жарком, душном кабинете, слушая жужжание застрявших в стекле мух и однообразные рассказы секретарш за стеной о том, у кого что толще, и возможна ли жизнь после сорока.
Первым делом старый вояка открыл пошире окно и, пройдя по комнате и осмотрев свое рабочее место с разных углов, погрузился в мягкое кресло за большим дубовым столом. Служба в рядах внутренних войск не баловала генерала приключениями, и в это утро он занимался привычным делом — отточенными до совершенства движениями вращал пальцами огрызок карандаша, с тоскою глядя на трепещущие от ветра листья за окном. Высоко на белой стене, почти под самым потолком, висел, немного покосившись, портрет императора, а из динамика, подвешенного на соседнем доме, изливались надоевшие до безумия звуки.

«...и всегда подчеркивал это — я выступал и буду выступать исключительно за мирное решение любого вопроса, любого конфликта. Но мог ли я бездействовать, видя, как тавры совершают свои кровавые набеги на наши земли, как они день за днем опустошают, сжигают деревни, разрушают города? Всем нам давно было понятно, что это заговор, что они просто хотят подорвать, уничтожить наше миролюбивое, процветающее государство... Конечно, как главнокомандующий нашей армии, как гарант безопасности, я вынужден был применить силу...»

«Главнокомандующий» — повторил в уме генерал. Интересно, какой боевой путь прошел этот главнокомандующий, где воевал, был ли ранен?... Почему никто не слышал о нем во время Второй войны?
Вторая война — война городов — была долгой. Как и все войны, она ничего не решила. Но жизнь его в те далекие времена была чем-то большим, чем монотонно тикающий механизм, счетчик оставшихся лет и выпитого коньяка. Были ранения в двух боях, но не было двойных складок на откормленной шее. Двадцатилетнему рядовому армии Региона тогда еще неведом был божественный вкус пятизвездочного Коктебеля, но он и не думал целыми днями о выпивке, отсиживая свинцовый зад в четырех стенах министерства.
Генерал тяжело вздохнул, бросил на стол карандаш, поднял из кресла живот и подошел к окну. На улице не происходило ничего нового. Те же дома, с трескающейся от жары штукатуркой на розовых стенах, те же люди, неподвижные лица, смотрящие себе под ноги, и тот же голос, эхом разносящийся по сонному городу.

«...Эта трагедия коснулась каждого из нас. Тот черный день мог навсегда перечеркнуть всю нашу историю, культуру, уничтожить нас как нацию, отбросить человечество на много веков назад... Я принял страну в трудное время... В то время, когда над нами нависла уг...»

– Уг! — машинально повторил генерал, и его голос прозвучал непривычно громко во внезапно наступившей тишине. Тамбовцев посмотрел на стену. Часы медленно отстукивали секунды. Десять. Тридцать. Минута. Минута десять секунд абсолютной тишины. Это было ненормально. Это было неправильно. Ему даже показалось, что он слышит, как мухи стучат маленькими тоненькими ножками по пыльному стеклу. Он высунул голову из окна, зачем-то понюхал воздух, сделал несколько кругов по комнате и вдруг замер на месте.

«...А? Или тебе, императора, блядь, надо было увидеть?... Ну что, ты заткнулся, или еще что-то хочешь меня спросить?... Вопросы есть у тебя? Или язык в жопу засунул?...»

Генерал широко открыл глаза, посмотрел на свое отражение в зеркале, перевел взгляд на висящий на стене портрет. Затем подошел к двери, закрыл ее на ключ, но тут же, поняв, что лично его вины в происходящем нет абсолютно никакой, открыл ее опять.

«...У меня нормально все? Сюда смотри, идиот! С этой стороны ничего не торчит? Что «товарищ император»? Ты мне, блядь, не руки, а галстук смотри!»

Тамбовцев опустился в кресло. Боковым зрением он замечал, как открываются окна в соседних домах. Одно за другим. И город, скучный, безжизненный город, который по его плану должен был пребывать в ленивом оцепенении целых девять часов, сейчас наполнялся живым, трепещущим гулом.

«...Ну так разберись с ним, как следует, это ж мразь последняя... да мне посрать, кто он, писатель или, блядь, поэт... Известный... Ну просто, блядь, уже... есть же какая-то мера... сука... Отвезти в пустыню и выкинуть там на хуй... Или привезти туда, раздеть, блядь, без штанов оставить... говнюк он просто, блядь... заткните ему рот...»

Тамбовцев следил за стрелкой часов. Сколько прошло времени? Уже не меньше часа. А гул нарастал. Он уже ощущался физически, дрожью оконного стекла от ударов тысячи ног по мостовой.

«...Не понимаешь! Ты ни черта не понимаешь! И гнешь свою линию! Эти люди... это тупая, безмозглая масса, глина, говно, блядь, из которого можно лепить все, что я захочу... Они и должны быть тупыми, над этим нужно работать, а не то что ты мне тут... Запомни — чем меньше они знают, тем крепче спят... и они, блядь, и вы...»

Генерал вздрогнул от стука в дверь. Не дожидаясь ответа, в кабинет вошел невысокий худой человек лет тридцати. В гражданском, что само по себе было необычным явлением в этом помещении, куда без знаков различия заходила разве что уборщица. Не глядя на Тамбовцева, человек прошелся по комнате, вразвалочку, не вынимая рук из карманов, по-обезьяннему шевеля костлявыми плечами, выступающими над сутулой, наклоненной вперед шеей. Ленивым движением он захлопнул окно, сдвинул набок кепку, поставил ногу на стул для посетителей и, наконец, взглянул на генерала. Лицо, искривленное пренебрежительной, ехидной ухмылкой — единственная деталь его внешности, которая не менялась во времени.
— Вы кто такой? — Тамбовцев встал.
Человек-обезьяна криво усмехнулся, и, не отрывая от генерала взгляда, достал из-за пазухи и швырнул на стол маленькую картонную карточку, обернутую красной тисненой кожей.
Генерал молча сел.
Посетитель прищелкнул языком, оторвал костлявый зад от подоконника, подошел к генералу, и, хлопнув пятерней по столу, сгреб карточку себе в карман. Так же лениво он поставил ногу на другой стул и наклонился над Тамбовцевым.
— Товарищ...
— Генерал, — поправил Тамбовцев.
— Товарищ! — перебил человек-мартышка, бросая кистью руки в сторону окна, — Вы видите, что происходит?
— Это что-то... я не знаю, — ответил Тамбовцев.
— Это бунт. Заговор узкой группы лиц, которая, сука, подстрекает толпу на совершение этих... противозаконных, блядь, действий... против законно избранного главы нашего, блядь, государства!
Генерал не знал, что ответить.
— И мы здесь с Вами для того, — продолжал незнакомец, махая пальцами возле лица Тамбовцева, — чтобы бунт этот, блядь, подавить, в самом его, сука...
— Зародыше? — спросил генерал.
— Да, нахуй! Зародыше!
Генерал несколько секунд молча сидел под пристальным взглядом работника КПРС.
— То есть, Вы предлагаете мне... воевать с ними? — Тамбовцев посмотрел в сторону окна.
Незнакомец наклонился над покрасневшим, покрывшимся мелкими каплями пота, лицом генерала.
— А с кем ты, блядь, еще собрался здесь воевать, если не с врагами императора? Ты кому присягу давал, генерал?
Последнее слово прозвучало с каким-то презрением. Обезьяна, задрав к потолку голову, продолжала театрально размахивать в воздухе руками.
— Ну, если ты разучился держать в руках оружие... мы найдем на твое место кого-то другого. А ты, генерал, пойдешь откуда пришел... Или ты, блядь, забыл, кто тебе звание дал, и двухэтажный домик с винным погребком? А? Может, вот эта срань за окном тебе все дала?
Тамбовцев сжал в пухлом кулаке огрызок карандаша. Мог ли он ударить сейчас этим кулаком по дубовому столу, или по перекошенной идиотской ухмылкой физиономии, в экстазе корчившейся над его головой? Этот клоун наверняка ниже его по званию. Да какое там звание! Он и не воевал никогда, военного человека сразу видно по выправке. Эти ужимки характеризуют его скорее как представителя уголовного мира в прошлом, которому случайно, а может и неспроста, а как раз в силу его преступных навыков, подвернулась работа в нестройных рядах внутренних органов.
Мог ли он хоть что-то сделать сейчас? Конечно, мог. Остаться на старости лет без семьи, без денег, без редких довоенных сортов коньяка в погребе его шикарного дома с видом на Аю Даг. И пойти под Каток.

Генерал с размаху ударил кийком по металлическому паркану.
— Держать строй!
От непрекращающегося рева даже в шлеме болели уши. Густой черный дым разъедал глаза. Тамбовцев опустил забрало и щелкнул застежкой кожаного ремешка.
— По щиту, дробью - БЕЙ!
Тысячи воинов, повинуясь его приказу, подняли щиты и заколотили по ним дубинками, пытаясь заглушить рев толпы. Бойцы. Они выполнят любой его приказ. Он для них – пример для подражания. Каждый из этих прыщавых юнцов мечтает стать таким, как он. Другой авторитет сегодня умер для них навсегда, и его голос, теперь уже такой жалкий, эхом разносится по огромной площади.

«...Если мы перестанем жечь деревни, люди перестанут думать про тавров. Наша же цель — сделать так, чтобы у них не было других тем для разговоров...»

Диким ревом встречала толпа каждое слово императора. И была в этом реве и ненависть, и радость оттого, что, впервые за столько лет, они слышат и то, что он говорит, и то, что думает. Тамбовцев же благодарил Бога, что стоит сзади, за спинами бойцов, и не видит их лиц. Но он видел лица людей по ту сторону щитов.
— Вы же слышите, что он говорит! Солдаты! Посмотрите! Снимите же свои каски! Кого вы защищаете? И от кого? От меня, от своей матери, брата, или сестры? От кого вы его защищаете?!
Тамбовцев знал эту женщину. Соседка. Каждое утро она приносит им кувшин свежего молока. Вот с каким противником он встретился в бою на закате своей карьеры!
— Скажи... скажи мне, солдатик... Ты же давал присягу — защищать свой народ... Что вы делаете? Что вы детям своим потом скажете? Посмотри на меня! Ну что вы молчите? Послушайте! ЧТО вы сейчас защищаете?
Бойцы опустили головы, переминаются с ноги на ногу. Они никогда не воевали с таким врагом. Они оглядываются, смотрят на своего генерала. И, не находя ответа, прячут взгляд в землю.
Тамбовцев нахмурился, отвернулся. С крыши дают сигнал — наступать на толпу.
— Противник с фронта, цепью становись! — не своим, хриплым голосом кричит генерал.

«...И я, как главнокомандующий, с великой ответственностью принял эту миссию — защищать нашу Родину, защищать наш народ...»

Тамбовцев закусил губу. Кто он, тот «главнокомандующий»? Где он, к черту, воевал? В какой подворотне? Чем этот «главнокомандующий» отличается от той обезьяны в кепке?
Но приказы не обсуждают.
— Боевой порядок «ЧЕШУЯ» — К БОЮ!

«...Мирные они или не мирные — нет такого народа, которого нельзя было бы заставить воевать... Значит, нужно усилить обстрелы и поджоги, как на территории тавров, так и у нас...»

Чем это все закончится?
Эта женщина... сейчас ей нужно бежать, назад бежать, а она стоит, умоляет противника... Если даже останется жива и не попадет на каторгу, уже не принесет его жене кувшин молока ранним утром, и даже близко не подойдет к их дому.
И его дети вряд ли когда-нибудь расскажут о подвигах генерала своим внукам. Его боевые награды спрячут в подвале, а потом продадут антикварам в старом городе. Генерал посмотрел на своих солдат. Каждый из них мечтал стать таким, как он. Что-то зашевелилось в груди, вырывается из тесной генеральской формы, просится наружу, и писк его куда громче рева толпы. И нет рядом крепкого напитка с маслянистым привкусом горных цветов, чтобы залить, успокоить, приспать этого мальца, до боли скребущего грудь.
Чем все закончится? Да чем бы ни закончилось — кем он умрет?

«...Их нужно направлять, постоянно давать им пищу для размышления. И пищи этой должно быть много... Чтобы ни о чем другом это тупое быдло даже не помышляло. Потому, что, если оно, блядь, выбежит из стойла, мало не покажется никому из нас...»

— Кругом, — прохрипел Тамбовцев.
Бойцы не понимают. Или не расслышали его сорвавшийся от волнения голос.
— ПОВЕРНУТЬСЯ КО МНЕ! — заревел генерал, срывая каску, — ЗАЩИЩАТЬ СВОИХ! ЛЮДЕЙ ЗАЩИЩАТЬ!
Солдаты повинуются. Они выполнят любой его приказ. «Свои! Свои!» — пронеслось по толпе. Генерал развернулся, расправил плечи, посмотрел вверх.
В ответ с крыши захлестали пули, рубя камень под его ногами. Одна ударила в плечо, вторая в бок, развернула, швырнула его на мостовую. Еще удар и свист.
Стоять... Стоять до конца! Подниматься, генерал! Не мусор, не обезьяна в кепке... Генерал! Но тело не слушается, двигается само по себе, бьет по мостовой ногами. Потемнело в глазах, и жар расплавленным свинцом течет по позвоночнику. Кто-то сзади подхватил его, тащит в сторону.
Пули хлещут, бьют толпу, пытаясь ее усмирить. И толпа побежала. Не от пуль, а вперед, к отражению неба в решетке зеркал на огромной стене Дворца Союза.
Бойцы не подведут. Выполнят его приказ. Но есть еще Боспорский легион и два легиона императорской гвардии, охраняющие дворец. И слышны новые выстрелы, крики, и неистовые удары.

~

Еще один удар по железной двери. Сил больше нет. Труба выскальзывает из рук и с грохотом падает на металл перекрытия этажом ниже. Там, внизу, тоже колотят, рвут железо, медленно, этаж за этажом, подбираясь к ненавистному им динамику. Герт прислонился спиной к двери.
— Философ, твою мать!
Все получилось приблизительно так, как представлял себе Герт. Все, за исключением последнего этапа плана, когда Философ выскользнул на смотровую площадку, заперев за собой дверь.
Кричать бесполезно. Нужно поднимать трубу и пробиваться наружу.

Металл медленно, миллиметр за миллиметром, поддается. Край двери уже выгнут достаточно, чтобы в светящийся уголок неба протиснуть кусок трубы и попытаться продавить толстый лист стальной обшивки.

На смотровой площадке пусто. Нет ни Философа, ни веревки. Крюк, защелкнутый за стойку ограждения — единственное, что оставил ему бывший сосед по каторге. Свежий ветер ударил в лицо. Но ветра не слышно. Стальное покрытие под ногами дрожит от звука колонки, привязанной к уголку опоры. Герт посмотрел вниз.
Одеяло густого черного дыма, застилавшее площадь, местами разрывалось, обнажая языки пламени, черные шлемы, людей в рваных одеждах, налетающих на сверкающие белым металлом щиты, и залитую кровью брусчатку.
Герт обошел стоящий возле двери генератор. На востоке, отражая заходящее солнце тысячью зеркальных пластин, подпирал небо Дворец Союза. Крыша гигантской четырехгранной призмы представляла собой искусственное озеро, по периметру которого пышной зеленью свисали над водой ветви деревьев. Ближе к центру озера четыре каменных великана стояли по колено в воде, держа на плечах стеклянный куб, разделенный на этажи. На верхнем этаже, у высокого, на всю стену, окна, опустив голову на дымящуюся под ним площадь, одиноко стоял маленький человек.

Полковник Васин стоял у окна. Грустным взглядом он провожал красный шар, который медленно заползал за темный силуэт древней телевышки. Высоченная башня всегда раздражала его, как и все высокое в этом мире, и он давно собирался дать команду ее снести. Но, как всегда, находились дела поважнее. За этими делами он потерял концентрацию, потерял контроль.
Эти пленки... пленки, с которых начался его стремительный взлет к вершинам власти, когда он, никому не известный работник внутренних органов, подсовывал нужным людям ненужные им фрагменты их прошлого — фотографии, записи, документы, взамен получая все, что просил.
Останавливаться было нельзя — чтобы не упасть, и взлет был таким быстрым, что в один момент он осознал, что при всем том, что он заполучил — деньги, власть, контроль над генералами и чиновниками — его не знает никто из простых людей, и он так и останется невидимым кукловодом, если не привлечет к себе внимание толпы.
Что же мог предложить людям тот, кто привык добиваться всего с помощью шантажа, создавая для объекта взаимодействия личную трагедию или смерть?
С толпой он поступил точно так же. Гениальное решение — превратить мегаполис в радиоактивный пепел, и «взять на себя ответственность за управление страной в самый тяжелый период ее истории», как это тогда назвали.

Полковник Васин оторвал взгляд от полыхающего огнем города и посмотрел на свое отражение в полуоткрытой створке окна. Внешне он никогда не был императором.
Маленький, плешивый, с крысиным рыльцем и бесцветными водянистыми глазами — образ, прямо скажем, не вдохновлявший толпу. Нужно было придумать хоть что-то, чтобы будущий император выглядел если не достойно, то хотя бы не жалко в глазах народа. Тогда и явились миру все эти картинки и выдуманные истории о подвигах молодого правителя, спасением детей от стаи терадогов, портреты в кабине БТМ, огромные транспаранты «СПАСИБО ИМПЕРАТОРУ» на площадях, песни на пьяных парадах, и, наконец, радио, в тысячу ртов прославлявшее его по всей империи.
Радио, которое создало и погубило его.

Знает ли его кто-то в этом мире? Не императора, не работника КПРС, а его? Вспомнит ли о нем кто-нибудь как о человеке, а не явлении, выкидыше зла местного разлива, вирусе, поразившем один из островов в этой вселенной?

Вдруг из глубоких пластов памяти вынырнула на поверхность сцена его детства, такая пронзительная, что он невольно закрыл глаза. Лучи яркого золотого света пробиваются сквозь весеннюю листву, и он бежит вдоль берега, между огромных деревьев, летит над травой, боясь уронить маленькую рыбку, свой первый улов, трепещущий в руках. Радость сбивает дыхание, вырываясь из груди, и он чувствует на лице брызги солнца, тогда еще живого. Что в этой сцене такого, что заставляет его вздрогнуть? Может ли одна минута детства быть больше всей его последующей жизни? Может ли самое простое, что дается всем, дается бесплатно, быть дороже всех тех вещей, массивных, осязаемых, желанных, за которые он пролил столько чужой крови? Что нужно сделать, купить, захватить, чтобы еще раз пронестись в маленькой детской груди над залитой золотым светом травой?
На самые простые вопросы труднее всего ответить.
Сколько он прожил? Как и все люди, очень мало. Не больше семи лет. Потом он всерьез начал думать о жизни, и жизнь сразу закончилась. Затем была погоня — за деньгами, за властью. И страх. Страх потерять все эти вещи.

Васин посмотрел на силуэт маленького человека, одиноко стоящего на верхнем ярусе телебашни, и почувствовал раздражение и злость. Тень человека закрывала собой часть заходящего солнца, возможно, последнего солнца в жизни полковника. Он никогда не любил людей. Может, это связано с тем случаем, произошедшим много лет назад, с тем черным днем, о котором он до сих пор не решается вспоминать? Нет, даже думать об этом он не будет, и, чтобы отвлечься, он смотрит вниз, на бушующую в волнах ярости площадь.
Полковник задумался, погрузился мыслями в черное облако пылающих на площади покрышек, и другая картина предстала перед его глазами так же ясно, как будто он уже пережил ее в прошлом.

Он движется над землей, лежа на спине, медленно парит над залитыми кровью, посеченными пулями камнями огромной площади. Лицо его смотрит вверх, сквозь закрытые веки, в затянутое тучами небо, и зализанные дождем волосы прикрывают желтую плешь. Всеобщее ликование вдруг стихает, как будто на клетку с крикливым попугаем набросили черный платок. Все взоры устремлены на его тело. Но вовсе не потому, что кому-то оно интересно — нет, теперь он являет собой еще более жалкое зрелище — а потому, что им стыдно взглянуть в глаза друг другу, еще вчера наперебой обожествлявшим своего палача, в пьяном угаре орущим гимны, посвященные, как оказалось, собственной глупости.
Ему хочется спрятаться от миллионов сверлящих взглядов, от раздирающих грудь криков женщин в черных одеждах, зарыться поглубже в теплую влажную землю, но закоченевшее тело летит в обрыв, разбивается на куски об острые скалы.

Васин вздрогнул, услышав шаги за спиной. Он потерял концентрацию, потерял контроль. Недооценил людей, даже не предполагал, что кто-то, так же как он много лет назад, захочет воспользоваться чужой слабостью, чтобы заполучить власть.

— А ты что здесь делаешь?!

Впервые в жизни человек, ниже его по званию, не смотрел ему в глаза. Васин все понял. Он попятился назад, вглубь своего кабинета, где на всю стену растянулась карта острова — куска материка, искусственно отрезанного много лет назад от внешнего мира.
«Зря...» — последняя мысль сменилась калейдоскопом картинок. Сцены его жизни менялись с такой неимоверной скоростью, что их можно было лишь увидеть, не трогая мыслью. Впрочем, мыслительный процесс был теперь не только бесполезным, но и совершенно невозможным — мозг вождя народа бесформенным месивом сползал по карте острова, роняя желеобразные фрагменты своей материальной сущности на дорогой пол из корня карельской березы.

~

Герт узнал этого человека. В свете луны ярко блестели его глаза и металлический зуб, похоже, единственный уцелевший в нижней челюсти. Это был тот самый бродяга, который пытался стащить мешок с продуктами из кузова мототелеги. Те же растрепанные волосы, тот же глуповатый взгляд, поднятые брови и отвисшая челюсть. Только теперь вместо лохмотьев он был выряжен в милицейскую униформу.
— Шнырь! — послышался голос из надстройки.
— Да, товарищ...
— Надеюсь, ты додумался связать его?
— Да, товарищ лейтенант. Я приковал его к железкам...
— Ну хоть что-то ты сделал правильно... Скажи Сяве, пусть выдаст тебе карабин и один боевой патрон. Пристрели и спускайся вниз. Мы будем на четвертом.
Шнырь наклонил голову и криво улыбнулся. Некоторые люди не меняются со временем, или их эволюция происходит настолько медленно, что в течение одной человеческой жизни крайне сложно заметить, в каком направлении идет развитие. Шнырь привык тащить в карман все, что плохо лежит, и продолжал практиковать это умение на службе, благо работа в милиции как нельзя лучше подходила для развития этой способности. Убедившись, что сослуживцы спустились на несколько этажей вниз, он щелкнул затвором и сунул патрон себе в карман.
— Думаешь, я тебя не помню? — Шнырь перекинул лямку карабина через плечо, — Думаешь, я забыл, как ты мне еду зажилил?

Герт молчал. Сквозь прутья ограждения, к которому он был прикован, он смотрел на небо за городом. Огромные созвездия медленно плыли в черной пустоте, и здесь, на высоте, звезды были такими яркими, что казалось, это отражаются в небе брызги костров, рассыпанных по площади.

— А... ну смотри, смотри... Скоро твои побегут... повстанцы хреновы.
Шнырь уже успел принять небольшую дозу спиртного, его слегка пошатывало, и тянуло поговорить.
— Все же было нормально. Был же мир... Нет, блядь, захотелось им повоевать... свободы им, сука, захотелось... Ну и получайте теперь свободу... Вот вам, сука, свобода ваша, пидары...
Краем глаза Герт заметил, что Шнырь, выгнув назад спину, пошатываясь, мочится на площадь с высоты птичьего полета.
— Свобода им, видите ли... не хватает... Вчера у подворотни, а сегодня... Пиздой накрылась ваша свобода! С Боспора пришел легион, и еще два легиона с центра!
Шнырь разгорячился, замахал в воздухе руками.
— Что ты тут молчишь сидишь? Скоро твои повстанцы хреновы о пощаде попросят, сдадутся нам. Встанут на колени перед императором!

— Нет, — ответил Герт, — теперь у них один Бог. И у меня тоже.

Лицо Шныря перекосило от ярости, и он, размахнувшись, ударил прикладом по голове Герта.
Шнырь наносил удар за ударом. Своим неизбалованным размышлениями мозгом он и предположить не мог, что через несколько часов этот карабин понадобится ему снова.

Люди по-разному реагируют на удар. Кто-то подставляет вторую щеку, кто-то бьет что есть силы в ответ. Но есть и такие, которые способны отличить агрессию от болезни, и, видя, что человек уже в состоянии принять помощь, протягивают ему руку.

Шнырь еще не знал, что когда на востоке покажутся первые лучи солнца, он, поливая мочой площадь с верхнего яруса башни, увидит на горизонте флаги цвета весеннего неба. Флаги тавров. И, когда, объединившись с повстанцами, огромное войско сметет с окровавленной площади охвостье имперской армии, он достанет из кармана патрон, щелкнет затвором, широко откроет рот — так же, как тогда, в ночной пустыне, и блестящий зуб упрется в прокопченную пороховыми газами сталь карабина.
Но сейчас он в хмельном исступлении наносит удар за ударом. А внизу, на площади, повстанцы бьются до спасительного рассвета, не зная, что их ждет, но зная, кем они умрут.

Герт уже не чувствует боли. Нет уже и злости. В мягкой белой тишине виден край мира, который тянется вдоль мелкого теплого лимана, заворачивает за хижину у пригорка, и упирается в старую железную бочку. Он уже может поместиться в тот мир, где дед вырезал из дерева фигурки для маленького мальчика. Мир, который всегда был рядом, который никто не мог у него отнять. Кораблики в океане, океан внутри старой бочки.