Дети Гамельна ( пишется ), Эпоха Тридцатилетней войны. И всякая нечисть ) Опции

[Зеленый Пес]

«Моровая дева»

Густав Вольфрам и сам не знал, что толкнуло его остановиться именно тут. Насколько память не подводила, чуть дальше по тракту, в паре баварских миль, стоял неплохой кабачок. По крайней мере, год назад точно стоял. И намного умнее было бы доплестись до него, чем останавливаться тут.
Но очень уж много противных струек воды прокралось за шиворот, да и конь еле переставляет ноги, явно выбирая лужу поглубже, чтобы при падении хозяин полностью все понял.
Вот и свернул Густав к маленькой деревушке, примостившейся у тракта.
Проехал пару домов, выискивая, где б побогаче. Старый ландскнехт-доппельзольднер не собирался грызть траву всякую, запивая прокисшим пивом, из которого хозяева не всегда и крыс утопших вылавливают. Пока в мешочке за пазухой чуть слышно позвякивают маленькие дружки, можно позволить себе что приличнее. Может даже шлюха какая найдется. Хотя, вряд ли. Это в городе проще, иль в походе. Деревня проще живет. Без излишеств.
Есть. Вроде бы то, что надо. Покосившийся забор доверия не внушал, но маленькие оконца светились теплым огнем, да и вывеска обещала «Свежая пиво и ида». Брюхо громко квакнуло, почуяв скорую жратву.
Странно. Вроде бы и звенел кольцом, подвязывая норица у коновязи, но не выскочил ни хозяин, ни даже мальчишка какой. Ладно, посмотрим. Ветерану Дессау негоже впадать в панику только потому, что у местных селян заложены уши.
Цвайхандер пусть так и висит. Вряд ли найдется сумасшедший, кто вздумает ограбить ландскнехта. Ну а если что, так и корда хватит у пояса, да малого пистолета, что греется рядом с гульденами.
- Да пребудет Господь в этом славном месте! - поприветствовал Вольфрам, толкнув тяжелую дверь.
Обернулись. Все трое присутствующих. Толстый как бочка кабатчик и двое крестьян. Явно местных. И явно чем-то озабоченных.
Кабатчик, мазнув опытным взглядом по гостю, сразу оценил цветастую раскраску одежды.
- Герр - ландскнехт? – спросил, очевидно, на всякий случай, хозяин.
- Именно! – сразу же надулся важностью Густав. – И не просто ландскнехт, а доппельзольднер!
- Это как? - не понял один из крестьян.
- Не знать такого стыдно! – покраснел от гнева Вольфрам.
- Прошу вас, герр доппельзольднер, не гневаться на нас! Ибо незнанием вызван вопрос сей, а отнюдь не желанием оскорбить столь достойного воина, коим вы без сомнения являетесь! – влез в разговор второй крестьянин, который, судя по гладкости речи, таковым вовсе и не являлся. Уж в этом-то, недоучившийся студент, в далекой юности являлся Густав, разбирался на славу.
- Салерно? - подмигнул Вольфрам «крестьянину».
- Прага. – Коротко ответил тот, вмиг растеряв словоохотливость.
- Пива желаете? – спохватился кабатчик.
- Лучше вина. Если такое тут имеется. – Густав сдернул, наконец, промокшую насквозь шляпу и положил ее на лавку, подле себя.
- Для такого гостя – найдем. - Кивнул толстяк и исчез в полумраке подсобки.
Вскоре он объявился на свет, поставив на стол пыльный кувшин и тарелку с холодным мясом. И застыл монументальной аллегорией стяжательства. Фыркнув в усы, Вольфрам выложил пару монет.
- Хватает?
- Вполне! – кивнул довольный хозяин и снова скрылся в подсобке.
На удивление вино оказалось вполне неплохим. Не фалернское, и даже не рейнское, но всяко лучше того пойла, что представлялось по-первости.
- Эй, пражанин! - приглашающее кивнул ландскнехт, опрокинув первый кубок. – Присоединишься?
-Благодарю. Не хочется. – Не поворачивая головы ответил студент.
- Брезгуешь, что ли? – оскорбился Густав.
- Отнюдь. Хочу оставить этой ночью голову трезвой. Хоть и пьяным легче это пережить.
- Что «это»?
Студент вдруг резко встал с насиженного места и пересел к Вольфраму.
Склонившись так, что край плаща чуть ли не лежал в тарелке, он быстро зашептал на ухо.
- Так и не представившийся герр наемник по какому профилю изволил обучение проходить?
- Юриспруденция. – удивился Густав, - А что?
- А то, милейший мой романтик пьянок и изнасилований, что вы знаете что-нибудь про Черную Смерть?
Вольфрам отшатнулся, чуть не перевернув на себя стол.
- Не стоит так волноваться. По глазам вижу, что знаете в достаточной мере. – Довольно улыбнулся «пражанин». – Тогда может и про Моровую деву краем уха слышали? Кстати, за кинжал хвататься не советую. Или вы хотите вдобавок ко всему еще и обвинение в убийстве монаха на себя повесить?
Густав собрался с мыслями. Странный крестьянин-студент-монах опасным противником не казался. И от этого был еще страшнее. Да и что-то острое в районе гульфика намекало, что лучше выслушать, а потом уже делать выводы.
- Ну, знаю, довольно много. Общенаучная подготовка присутствовала. А вот про деву вашу, моровую, первый раз слышу.
- А вот это как раз совсем не страшно! Пойдем, ландскнехт, как раз время скоро, такое увидеть суждено далеко не каждому! Не стоит терять свой шанс!
Как оболваненный Вольфрам послушно поднялся из-за стола и потащился за переодетым монахом на чердак. Толстяк-кабатчик делал вид, что ничего не замечает, и это в порядке вещей.
Крыша была худая, как решето, и вода лилась ,словно они так и стояли под дождем.
- И что я тут должен увидеть? – начал сердится Густав, немного придя в себя от напора монаха.
Пражанин, не сказав ни слова, сунул ему в ладонь подзорную трубу.
Наемник вскинул ее. Хоть дождь стоял стеной, но улица была видна отлично.
- И что я должен увидеть? – повторил вопрос Густав.
-Сейчас, сейчас… - пробормотал монах, чего-то выжидая…
- Туда смотри, возле второго дома по левой стороне.
Увеличительное стекло послушно приблизило к глазам второй дом по левой стороне. Обычный дом, каких двенадцать на дюжину. Тут, то ли Вольфрам моргнул, то ли еще что, но вдруг возле окна дома появилась женщина, укутавшаяся в серый плащ, волочащийся по земле. Женщина держала в руке платок. Почему-то черный…
- И…? – Густав не договорил. Рука женщины прошла сквозь ЗАКРЫТОЕ окно. Ее плечо несколько раз дернулось, словно взмахивая. Порыв ветра чуть не вырвал трубу из рук. Вольфрам, чуть не уронив, снова навел ее на то же место.
Рядом с домом не было никого. И ничего. Даже следов под окном не было. Не успела бы их вода смыть за такое малое время.
- Доннерветтер! – ругнулся Вольфрам. – Что за бесовское отродье?
- Именно! – устало вздохнул монах. – Именно, доннерветтер, и именно бесовское отродье. Это и была Моровая Дева. Утром в том доме живой останется только кошка. Если не сбежит, конечно. А эта тварь пойдет дальше. Или решит уничтожить всю деревню. Моментальная форма чумы.
Густав выдал сложную конструкцию на нескольких языках сразу.
- И что делать?
- Не знаю. – Плечи монаха опустились. – Я иду за ней уже второй год. Пражская курия.
- «Иезус Сладчайший»? – передернуло Густава. – Никогда не любил ваше племя, одни гадости от него.
- Но почему-то, кроме нас никто даже не пытается остановить эту суку. Ладно, наемник, теперь ты видел ее тоже. Пошли спать. За комнату плачу. Может, хоть тогда об иезуитах хоть иногда будешь лучше думать.
- Знаешь, пражанин, - хохотнул Густав, - ты хоть даже имени своего не назвал, но я начинаю о вашем ордене думать все лучше и лучше. А если ты еще и вина возьмешь – вообще буду считать первыми после Бога.
- Марьян Байцер. – протянул ладонь монах. – Это если выговорить сможешь не коверкая.

- Всегда знал, что нельзя пить с монахами. – Простонал Вольфрам, пытаясь подняться с узкой лавки, где ночью вроде бы отлично разместился.
- А особенно с иезуитами. – Кротко улыбнулся Марьян. Сволочной монах выглядел так, как будто и не орали они вчера «Скачет по Фландрии смерть», выхлебав все вино в кабаке.
- Это точно… Что нового?
- Нового? – помрачнел лицом Байцер. – Дева снова не пощадила никого. 7 человек сегодня отправились к Богу. А я опять ничего не смог сделать…
- Эй, монах, я, кажется, готов могу твоему горю. – В голову Густаву прокралась неожиданная мысль
- И?
- Тут такое дело, - задумчиво поскреб затылок Вольфрам, - у меня в рукоять меча вделан настоящий гвоздь из Распятия Христова.
- Что еще смешного скажешь? Густав, ты пропил последний ум. – Махнул рукой Марьян. – В Праге есть целый цех по производству голов Иоанна Крестителя, думаешь твои гвозди чем-то лучше?
- Да? - Скривился наемник. – Всегда знал, что чехи – банда симулянтов и обманщиков. Все равно, монах, это не меняет дела.
Густав все-таки сумел сесть прямо.
- Как бы то ни было, но любой, кто верует в Господа, не должен оставаться в стороне!
Байцер подозрительно пригляделся к опухшей с перепоя роже ландскнехта.
- Тебя ночью, случайно не подменили? Хоть и староват ты для альвов.
- Чего?
- Того, что не ожидал такого от типуса подобного вам, о, милейший доппельзольднер. К тому же, какое твое дело до местных, если они не католики?
-А что в таком случае тут делает иезуит, а? Или он, скрываясь во тьме ночной, тайно вводит заблудших протестантов в лоно истинной Церкви? – парировал Густав.
- О, Мадонна, - воздел руки Марьян, - я забываю, что общаюсь с так и не взошедшей звездой адвокатуры.
- Ну, так что, монах, скажешь правду, или так и будешь молчать?
Иезуит помрачнел.
- Что тут говорить. – Ответил он после паузы. – Курия не знает, что Господь направил стопы мои в сторону сию. Личное. – Подвел итог монах.
- Понятно… - протянул Вольфрам. – Бывшая семья?
- Страговский монастырь. Почти весь…
- Так ты из Премонстратов? – удивился наемник. - "Адлик как ангел красивый в грязь упал" и все такое? А как же Иисус Сладчайший?
- Господь дает много путей.
- Ясно все с тобой, не хочешь – не говори.
-Так будет лучше для всех. – Смиренно согласился монах.

Толстый Рольф двадцать с чем-то лет управлял «Хромым Оленем». В жизни повидал немало, да и сам ей показал кое-что. И посетителей видел самых разнообразных. Тракт на Штутгарт под боком. Война всяких носит.
Но таких, как эти - еще не было. Ландскнехт, внимающий монаху… Притом ландскнехт со всеми руками и ногами, что удивительнее всего. Еще понятно было бы, если б калека. Самое время о душе подумать и спасении. У наемника много грехов, в ад потянут мигом. А вот отрубленная конечность – отличный повод свести дружбу с монахом. Может и подскажет чего. Например молитвы почитать. Или там, написать чего, душеспасительное. Рольф намедни читал о похождениях некого дона Кихота. Так там, автору, то ли руку, то ли ногу отрубили агаряне нечестивые. Он и подался в писатели.
Хотя, этому-то точно подобное не грозит, вон, железяку какую под бок примостил. Да и рожа такая, что ни одна приличная тюрьма не возьмет. Проще повесить сразу. А монах - молодец. Даже такую душу заблудшую спасти пытается, вон, как руками размахивает, наверное, размер кольев адских показывает… Как раз вовремя. Намедни-то, семь душ встретил Петр у Ворот…
- Вот так вот. - Сказал Байцер и замолк.
- Дела… - поддержал грусть монаха Густав. – А посему, предлагаю выпить вина. Или пива. Выпить, короче говоря. А то от мудрствований голова треснет скоро.
- И это будет самым лучшим выходом… - остекленевшие глаза Байцера выдавали его состояние на раз.
- Самым лучшим выходом будет, если я тебе смахну сейчас тупую башку! -рассвирепел Вольфрам. – Выходы есть всегда!
- Даже если тебя съели? – грустно ответил монах.
- Тогда тоже есть. Правда, всего один. Короче, слушай сюда…

Позицию выбирал Вольфрам, как самый сведущий в воинском деле. По расчетам Байцера, Дева должна была или уйти дальше по Тракту или пройти по другой стороне улицы. Там-то ей и готовили встречу.
- Не ушла… - шепотом ругнулся Марьян. – Цубка, курва драт!
- Где-то так. – Невозмутимо шепнул в ответ Густав. – А потом еще и влез ми на хрб!
Монах удивленно оглянулся. – Густав, мать твою, чем больше узнаю о тебе, тем меньше ты похож на наемника.
- Ты тоже иезуит хреновый. Тихо! Услышит еще.
Не услышала. Деве не до этого было. Чуть раскачиваясь под порывами снова налетевшего с вечера ветра, она шла от дома к дому, прилежно исполняя страшный ритуал.
Вольфрама начала бить крупная дрожь. Очень и очень злое происходило сейчас в паре десятков любекских локтей.
А Моровая Дева подходила все ближе и ближе…
-Шиксешустерн! – Взревев, ландскнехт вылетел из-за угла дома, выводя на удар цвайхандер…
Дева развернулась всем корпусом навстречу угрозе. Словно вывернулась наизнанку. Время вдруг остановило свой бег… Медленно-медленно опускался клинок, и так же медленно тянулась навстречу немцу рука Девы, удлиняясь каждое мгновение…
Вспышка на миг ослепила Байцера. Когда монах сумел протереть слезы, хлынувшие из глаз, то увидел, как падает в грязь ландскнехт белый, как сама Смерть, а рядом с ним падает рука с платком. Отрубленная. Они упали разом. Платок, выпавший из отрубленной руки, коснулся земли и распался на десяток серых крыс, разбежавшихся в разные стороны.
Монах видел себя как со стороны. Вот он, поскальзываясь, бежит к Деве. Вот, вылетает из ладони пузырек тонкого стекла, разбрызнувшись о порождение Геены, мириадом осколков. Святая вода ручейками бежит по савану, укрывающему плечи Девы. И Она смотрит на Марьяна. Внимательно, запоминая. И растворяется, словно слившись с мировым эфиром….
- Густав, идиот, зачем?!
Посреди деревеньки, утонувшей в грязи, монах тряс за плечи умирающего ландскнехта и кричал от неописуемой боли, рвущей душу.
- Зачем?! Ты ведь весь род свой на Черную Смерть обрек, коснувшись ее!
- Знаешь, Марек, - улыбнулся Вольфрам, - а ведь я сирота… И про проклятие Девы знал не хуже тебя…
-Заукерль! – взвыл Байцер.
- Это лучшее напутствие в моей жизни,монах…
С неба рушилась плотная стена дождя.

[Зеленый Пес]

Химородники

- Вот тут-то нам и конец придет, братья… - положил ладонь на рукоять карабели Старый. – Осоку подпалят, и все, как кабанчики поджаримся…
Опытный воин отлично понимал, что не дадут его малому отряду вырваться. Да пронестись лавой раскидистой, роняя метелки весенних цветов, что делают степь подобной ковру персидскому…
- А если? - горячился Армен, из черкесов который, что прибился к куреню два лета тому назад. – Нэ для того мы их рэзали, чтоб сгореть! Сабли есть, пистолеты есть, ружья есть! Рванем, да?! Кто успел – джигит, кто нэт – мертвый джигит.
- Нет. – Отрезал Старый.
- Ждем. Пока ветра нет, татарва не рискнет, а там, если промысел Божий на то будет, и дождь пойдет.… А за дождем – туман, а за туманом…
- Бабы с сиськами! И горилки таз! – засмеялся в голос кто-то из молодых.
Старый тоже ухмыльнулся в усы. Пока про баб помнят – живые.
- Эй, шайтанье отродье, не стреляй! – заорал дюжий татарин в потрепанном малахае, вздернутом на затылок. – Разговор есть! И, видно, нисколько не боясь засевших в невеликом болотце казаков, огрел коника нагайкой, ускоряя его рысь.
- Поговорим? – задумчиво качнул тяжелый пистоль куренной. – Или того? – И, решившись, положил его на кочку. – Ежели что, Антоха Бобер старшой, за ним Василь, а там, как Бог положит.
Не торопясь раздвинул острые стебли, и пошел навстречу татарину, спрыгнувшему с коня, и машущему обеими руками, что мол, неоружный, как положено.
- Ну и чего морда твоя басурманская хочет? - тяжелый взгляд поймал глаза врага и не отпускал, заставляя бледнеть.
- Да вот, шакалы, разговор есть, - стряхнул оцепенение татарин.– Нас две сотни здесь, и еще две подойдут к вечеру. А вас сколько? 20?
- Четырнадцать. – Усмехнулся Старый, - Что, от страха глаза велики? И не бреши про две сотни. Считать с детства приучены. Без малого сотня. Зачем врешь-то?
- Шайтан попутал. – Ощерился переговорщик. – Ну, сколько есть, все наши. А твои все тут и останутся. Как бы глаза не отводили. И ты это знаешь. Если мы не найдем один ответ на один вопрос. Чтобы всем хорошо стало. И вам, и нам. И Христу, и Аллаху…
- И что за вопрос?
- Что делает полсотни крылатых гусар в Диком Поле. И что они везут с собой. И почему среди них несколько разряженных как петухи фрягов. – татарин сбросил маску шута.
- Тогда позволь и вопрос к тебе, морда басурманская.
- Повторяешься, шакал!
- Ты тоже. – И воины громко засмеялись, показалось даже, что не вожаки сошлись, двух стай, готовые друг другу глотки рвать до последнего, а два приятеля давешних, что сошлись на пирушке, да времена былые вспоминают…
- Ну, так? - подбоченился казак. – Время идет, а кони у ляхов быстрые. Что такого может быть в нас, чтобы не только, грозиться оставить в живых, но и взять в долю…


- Такие дела, хлопцы. – Старый задумчиво потянул горький дымок «носогрейки». – Татарин предлагает здобыч пополам делить.
- Пополам? – Удивился Антоха Бобер. – Не бывает так. Нас 14, их без малого сотня. Не бывает такого.
- Про тебя прознали, козаче. – Усмехнулся в сивые усы Старый. – Басурманы шибко много чего знают. И кто я такой, и что за курва под атаманом нашим по ночам лежит. А еще они знают, что непростые люди фряги эти. Простые через степь не пойдут, дурных нема. А с непростыми, кто ж лучше тебя управиться сможет, а?
- Тоже верно… - Почесал затылок казак. – А здобыч какой?
- Эвона, ты как, еще исподнее не снял, а уже примеряешься. – Засмеялся Старый. – Хороший. На всех хватит. Да и внукам перепасть может….


Ни один добропорядочный человек не будет жить в этих местах! Голая, как тонзура, степь, прокаленная солнцем как в духовке, жара, сухая трава, от которой все тело зудит, не оставляя в покое даже ночью. И люди! Мерзкие и наглые порождения крыс и тараканов! Даже те, кого отрядили в конвой, были схожи более с разбойниками, хоть и искренне считали себя благородными. Грязные свиньи, не знакомые с куртуазностью…
И лишь воля Империи могла заставить его, барона фон Белов, покинуть родовой замок и прекрасную Австрию, и, уподобляясь кочевнику, скакать теперь по этой забытой Богом степи в окружении кучки земляков и полусотни негодяев, лишь волею Рока и чьей-то глупостью, ставших дворянами. Воля императора и карточный долг в полтысячи талеров. Империя обменяла долг на знание бароном московитского языка, доставшееся от далеких предков. Ну и сверху добавила, будем честными до конца хотя бы между собой.
- Ну что, как тебе груз? - Авангард был в паре лучных перестрелов от основного отряда. И можно было перекинуться парой слов, не боясь, что достигнут они ушей «груза», непривычного к такому обращению.
- Матка Бозка Ченстохова! - плюнул гусар, метко попав точнехонько в метелку ковыля, затрясшуюся от удара. – Давно не видел подобной сволоты! То им не то, то им не так. То сраку до кости сотрет кто, то, видите ли, в котле муха плавает. Богородицей клянусь, еще пару раз, и в морду кому дам! И какой обезумевшей курве пришло в голову, отправлять их через Дикое Поле?!Не проще ли бы было морем их отправить, а не тащить через Украйны, где на нас каждая собака саблю точит?! Точно говорю, щас пойду и вызову этого немака на двобой. И запорю его, к бесовой бабушке
- И этим получишь кучу неприятностей. – Ротмистр был невозмутим. Его, казалось, даже забавляло негодование товарища. – И Вишневецкие не поглядят, что ты шляхтич. Сорвешь магнатам такое выгодное дельце - враз смахнут голову. И не будет больше у меня такого замечательного друга Войтека, и никто не будет злобно брызгать ядом, болтаясь по Степи в соседнем седле.
- Рокош объявлю! – буркнул Войтек, не на шутку обидевшись. – Юзек, тебе бы все в смех обратить.
- Ты и так станешь посмешищем на всю Посполиту, если посмеешь проткнуть сего дворянина. Когда маеток твой спалят, а самого окунут в смолу и перья. А потом ткнут под ребро ножом. Ведь голову рубить столь замечательному петуху, не поднимется ни у кого рука. Лучше плюнь ихнему главному в котелок. – Неожиданно посоветовал командир. – Самое то будет для шляхтича, с вереницей благородных предков. А насчёт смеха – ну так, если все испытания, Господом нам посылаемые, встречать со злобой, то желчь скоро кончиться. И помрешь в корчах.
Лучше не злись, а стрельни-ка, во-о-н в тот куст. Сидит там-кто-то и уши вострит на очень тайный разговор двух шляхтичей.
Выстрел всколыхнул тревожно отряд, и ясновельможному пану Юзеку пришлось пришпоривать коня, и скакать успокаивать барона, объясняя, что никто на них не напал, а что стреляли – так ведь любой дворянин имеет право тешиться так как возжелает, не правда ли?

Бобренко, оставив сбродный отряд еще за полночь, ушел в балочку, укрывшись от любопытных звезд под завесой спутанных корней. Горький дым сгоревшего чернобыля смешался с кислотой пороховой гари, сизой струйкой растекаясь по земле…
Характерник с трудом выбрался из балки. Такие действа всегда выматывали сильнее хорошего боя. Но устал он вовсе не зря. На степь лег туман, густой настолько, что можно его на куски рубить отточенной саблей. И под покровом, которого, не только пластун, но последний татарин проползти может куда угодно. Ляхов брать порешили как заведено обычно было. Под первые солнечные лучи. По-тихому упокоить полусонных дозорных. И взять в ножи разоспавшихся под утро пшеков, залив кровушкою богатые палатки гусарии…
Тихо прошло. Как завсегда и бывало. Дай Бог, не в последний раз. Что может сотня с лишком ножей сделать пояснять смысла нету… Так, не вовремя ротмистр проснулся, почуяв дупой старого вояки неладное. Хватанул карабелю и начал, не глядя, полосовать, сумев в тесноте да темноте насмерть положить двух татар да казака.
Антоха никогда не любил вкус человеческой крови. Тяжелая она, на нос давит очень. А из разорванного горда крови обычно бывает не просто много, а очень много.… Но по-другому было не взять лихого ростмистра. Только серой змеей поднырнуть под беспощадный клинок, толкнуть грудью, ударить клыками с размаху. И отскочить в сторону от струи крови, бьющейся из разорванного горла…
- Ну, поздорову тебе, гость залетный, в шелк-злато разряженный! - Старый сидел посреди палатки, ласково глядя на валяющегося в ногах австрийца. – По-человечески можешь? Или шомпол в сраку загнать холодным концом вперед? Холодным, чтобы накаленный снаружи остался, и никто вытащить не смог. – Сразу же пояснил он сидящему тут же мурзе. Тот только головой мотнул, враз оценив полет мысли казака. – Ну, это так, чтобы мысли прояснить. Обычно сразу голосить начинают. Ну и песни петь по-нашему.
- Не думаю, что это так уж необходимо. – Подал вдруг голос связанный барон. – Слава Богу, и моим достопочтенным предкам, я неплохо понимаю ваши угрозы и без толмача.
-Ну, за такое самое время Богородице хвалу возносить! А то бумаг при тебе многое множество. – Продолжил есаул, поигрывая кинжалом. – И написаны они всякими буквицами непотребными. Шифры ваши поганые, разбирать нам не с руки, сам понимать должен. Шомпол проще загнать. Ну, или лучинками побаловаться, да пыпыркой твоей. Берешь, значица, пыпырку твою, лучинку у нутря запихиваешь, а второй поджигаешь помалу…
- Повторюсь снова. – Барон не прекращал попыток подняться на ноги. Не обращая внимания на подножки Бобренко, губящие все начинания на корню. – Не стоит применять пытки к тому, кто и так готов сотрудничать. Если бы ваши головорезы были хоть немного внимательнее, то проверили бы не только карманы, но и подкладку. И нашли бы там много интересного. Не для всех. – Последнее барон отчетливо выделил голосом.
Мурза что-то рявкнул на своем. Татары вмиг выскочили прочь.
- Антоха, останься. – Кивнул Старый. – Ты же, вроде как правду от лжи отличить можешь?
- Чего там отличать-то? – Удивился Бобренко. – Оно ж видно сразу. А начнет кругами вилять, так обернусь, да яйцы отгрызу.
Барон сбледнул с лица. Огромное мохнатое чудовище грозилось никогда не выветриться из памяти и обещало приходить в сны каждую ночь.
- К чему ложь в делах благородных дворян? К тому же, если есть возможность оставить довольными всех. – Барон, хоть по-прежнему был перевязан веревками с ног до головы, уже не казался разряженным петухом.
- Надеюсь, все знают, что ныне просходит в Европе?
- Наслышаны. – Кивнул Старый, затем, чуть помедлив, и мурза с Бобренком.
- Вот и замечательно! Тогда сразу перейдем к делу, ради которого я оказался среди столь прекрасного общества и в столь отличном положении.
- Развяжи. – Понял намек Старый. – Да приглядуй. Оне, как прижмут, на глупости всякие сподобиться могут.
Вжикнул нож, и немец, разминая затекшие конечности уселся прямо на пол, застеленный ковром. Почти в лужу крови. Сцапал со столика письменный нож, чиркнул по подкладке камзола, выудив наружу сверток, укрытый для сохранности в кожаный футляр.
- Надеюсь, вам знакома латынь? – Вопросительно посмотрел на окружающих барон, расправляя норовящий свернутся пергамент. – Если нет, то могу пересказать смысл послания моего отправителя. – Продолжил фон Белов.
- Его Величество отправил меня в сей дикий край, что бы набрать в Варшаве воинов для войны с проклятыми еретиками. Вот только вижу, что в Вене не знают, кто на самом деле, хозяин в здешних Украинах.
Старый с мурзой ревниво переглянулись.
- И я, барон фон Белов, от лица Священной Римской Империи, предлагаю вам, господа, поучаствовать в войне. Конечно, совсем не бесплатно. Как насчет ста талеров в год командиру? И пяти простым солдам?
- Черт побери, - довольно выругался Старый. – А ты, морда басурманская, всех зарезать хотел. Ты гляди, какие песни запел орел наш! Не будь я есаул Павло Носковский, но из этого выйдет гарнесентке дило! Антоха, нехай хлопцы выступать собираются. На Сечь вертаемся. И кликни-ка, джуру моего. Чтобы сапоги нашел какие. Негоже благодетелю нашему, босыми ножками по земельке сырой ходить. Простудится еще, ненароком….
- Кульдже, ты с нами? – обернулся есаул к молчащему мурзе.
Тот сожалеюще руками развел.
- Прости, друг, но сомневаюсь, что Курултай одобрит такой поход. У нас мир сейчас. Хотя, до ушей хана будет донесено все услышанное. А там, всякое повернутся может. Кысмет, однако…