Человек солнца, фэнтези, попаданство, сверхспособности, магия Опции

[Горги]

Пролог

Хорошо быть молодым и здоровым, хорошо учиться на третьем курсе, хорошо сдать последний экзамен — гистологию - на «отлично» и идти по улице теплым летним днем, мимо кафе и магазинов, мимо каштанов и тополей. В такие минуты мир прост и понятен, а люди вокруг приветливы и добры. Вот бородач с огромным животом, на голове его — бандана, куртка в заклепках, как бригантина — он шествует тебе навстречу, и в наушниках у него громыхает рок. Вот старуха в выцветшем пальто вытряхивает в иссохшую ручку мелочь из кошелька. Вот громогласная компания твоих товарищей толпится у «Кружки». «Валера!», - кричат они. - «Валера, пошли с нами!» - но ты только киваешь им и идешь дальше. Вот собака поднимает лапу и орошает колесо «гелентвагена». Когда ты молод и свободен, когда в голове теснятся ненаписанные стихи и неоконченные романы, когда ты избрал профессию врача, но на деле готов быть кем угодно — плотником, рыбаком, астрономом — лишь бы нашелся выход истомившейся силе - тогда тебе кажется, что ты постиг истину, и все в мире уместно, ибо главное — это действовать, любить и быть живым.

И я, Валера, третьекурсник МГМСУ — действовал, любил и был жив. Только что я закрыл сессию, а теперь дышал полной грудью, и ноги сами несли меня к автобусной остановке, откуда на заветном девятьсот сорок пятом я полечу в общежитие и заберу Катюшу к себе на выходные. Когда ты влюблен, кажется, будто мир покровительствует тебе: горит зеленым огнем светофор, и подъезжает к остановке через дорогу нужный автобус, и послушно остановился перед «зеброй» черный «москвич», дабы ты не спешил и не растерял от спешки все свое счастье. И вот солнце светит, автобус ждет, ты идешь и даже не успеваешь подумать «Как же так, почему, кто позволил?» - ибо твое ощущение правильности ошибочно, и где-то в мире, пока ты предавался мечтам, уже открылась черная дыра, отравившая незаметно солнце и счастье, и из дыры выехал грузовик с невольным убийцею у руля. Ты не знаешь, что он едет, а он не знает, что ты идешь, но кто-то, кто это устроил, наверняка знает, что вы встретитесь.

И чем это кончится — он тоже знает наверняка.

Но это прошлое, а в настоящем времени все было так: краем глаза я вижу приближающийся силуэт. Я не боюсь, он остановится, тут светофор, тут «зебра», люди, я счастлив, мне ничего не грозит. Но я не знаю, что отказали тормоза, что мелкий бес уже разорвал шланги, перепачкался в тормозной жидкости и исчез, оставив лужицу эктоплазмы. На какое-то мгновение я чувствую жар радиаторной решетки, раскаленное дыхание машины, а потом страшный удар, правая сторона тела словно взрывается, я слышу хруст, лечу, падаю и вижу бегущие ко мне ноги: две пары мужских, в кроссовках и джинсах, и девичьи, долголягие, с полузажившей болячкой на правом колене. Голоса доносятся словно через вату, странно, но мне почти совсем не больно, шок поглощает отдачу от раздавленных внутренностей и раздробленного бедра. Я слышу привычное «Звоните в скорую!», чей-то серебристый крик — и он звучит все дальше и дальше, я словно опускаюсь все глубже в воду, на дно колодца. Улица сжимается, вот она - окошко размером с футбольный мяч, с яблоко, с пятикопеечную монету. Меня трогают, поднимают, кладут, но это уже не я, я куда-то делся, словно бы вынут из тела, и единственное, что доносится до меня сквозь плотный покров безмолвия — это далекий рокочущий голос, говорящий «Пересаживай, да поаккуратнее, это же графские мозги...».

[Горги]

Что же это за страшный проступок? Служанка разбила вазу. «И все?» - хочешь сказать ты, но понимаешь: этого вполне достаточно. Одна твоя собственность сломала другую, и ты как представитель Рода Шапюи обязан воспылать праведным гневом. Ты понимаешь также, что это хороший повод начать перемены — не с прощения нет, но с некоторого смягчения.

Ты дожидаешься напуганного мажордома — это жирный старик, он дышит с присвистом, обливается потом, лицо его бело как мел — и вы идете на место преступления, где в кругу перепуганных слуг над осколками вазы стоит, опустив голову, чумазая замарашка в платье, цвета которого уравнял между собой несмываемый кухонный жир. Круг боязливо расступается, и ты подходишь к девице и по-хозяйски берешь ее за подбородок, чтобы взглянуть прямо в лицо. Да, красоты тут нет и в помине, это не Золушка, которой требовалось всего лишь сменить гардероб. Ты видишь приплюснутый нос, водянистые глазки, щеки в оспинах и под вздернутой верхней губой — пустоту вместо передних зубов. Ты даже не можешь сказать, сколько лет этому созданию, ибо ему с одинаковым успехом может быть и двадцать, и тридцать, и пятьдесят. Ты выпускаешь подбородок, и голова служанки падает на грудь. Она не всхлипывает, не просит простить — просто молчит, как загнанное животное, и молчат ее товарищи, обступившие вас плотным кольцом.

Ты думаешь: ведь им ничего не стоит сейчас раздавить тебя, навалиться толпой — но вместе с тем ты понимаешь, что никогда, никогда они такого не сделают, ибо сделать так — значит, разрушить не только твою, но и их собственную, кое-как налаженную жизнь. Все эти люди знают только один порядок вещей: ты в кружевах, они — в лохмотьях, на твоей стороне боги и власть, а им хорошо, если перепадет огрызок. Если бы ты сейчас вздумал бить их, они бы даже не подумали сопротивляться, просто молили бы — не переусердствуйте, оставьте на другой раз. Как для таких сиять Солнцем? Их ослепит огонек свечи.

Тебе интересно, везде ли в этом сумрачном мире такие порядки, или в покорности злу отличилось лишь графство де Шапюи — но надо уже принимать решение, его ждут стены замка, ждут невидимо наблюдающий за тобой Род и рабски-угодливый круг. Ты властен над слугами, но и они властны над тобой, твой дьявольский образ сформирован не только твоей жестокостью, но также их покорностью и страхом. Вот и сейчас они трясутся и, трясясь, подталкивают тебя к преступлению. В сжатых гортанях их, казалось бы, пульсирует слово «подвал». Подвал, подвал, о, подвал — отправить туда замарашку, а мы проживем еще один день, заползем в свои норы, забьемся в щели и трещины!

Что сделал бы на твоем месте «попаданец»? Он простил бы, ибо он — представитель цивилизованного мира, где есть кредиты, стиральные машины, ООН; он простил бы, но Средневековье, подозрительное, угрюмое - не простит.

Ты думаешь: обойдемся плетьми. Решаешь — сколько бы ей назначить. Что такое один удар плетью? А десять? А двадцать? А пятьдесят? Ты понимаешь вдруг, что не имеешь ни малейшего представления о том, насколько это больно — получить такой удар. Тебя пороли в детстве, но то был современный ремень с современных брюк, а современный мир был гуманен, щадил зады и спины.

- Что п-п-рикажете, в-ваше с-сиятельство? - заикается мажордом. - П-п-по... Я п-прошу вас...

- Нет, - цедишь ты с заученной интонацией небрежного высокомерия. - Сегодня я не в настроении играть. Дайте ей плетей, и пусть до конца недели сидит без обеда.