Страшные гномы, Роман, ужасы, 11 авторских листов Опции

[Кирилл Смородин]

Доброго всем времени суток!

Роман старенький, уже побывавший в издательствах, где его признали "неформатом". Выкладываю, чтобы узнать, интересно ли, страшно ли, есть ли логические ошибки... Да и просто хочется пообщаться с людьми по поводу моего творчества (к тому же, чего греха таить, - вдруг кто прочитает и заинтересуется моей изданной книгой ) Выкладывать буду небольшими кусочками. Предпочитающих объемы повнушительнее прошу на СИ.

Глава 1. Треснувшее зеркало.
Метла последний раз прошелестела по асфальту. Федор Иванович Сбитнев выдохнул, перехватил ее за середину ручки и направился к скамейке. Прислонив метлу к дереву, дворник стянул рукавицы, сунул в карманы потрепанного оранжевого жилета и уселся. Взгляд помимо воли скользнул по серой стене «сталинки» – к трем окнам со светло-зелеными рамами на втором этаже.
«Что же с тобой приключилось?» – в очередной раз подумал Сбитнев, чувствуя, как возвращается приутихшая за работой тревога.
Все случилось чуть меньше трех часов назад. Двор еще хранил ночную прохладу и тишину, окна верхних этажей ловили мягкие рассветные тона. Оставив у стены четырехэтажки тележку с жестяным совком и помятым ведром для мусора, Сбитнев взялся за метлу. За домом прогрохотал трамвай, в гуще зелени застрекотала сорока. Дворник прервался, с усмешкой повернулся, надеясь углядеть птицу. Но тут же забыл о ней – в темном прямоугольном зеве арки показался человек.
Несколько секунд он стоял, пошатываясь, пытаясь удержать равновесие. Затем наклонился, сделал несколько шаркающих шагов. Вытянул руку, словно хотел опереться о стену, до которой было не меньше двух метров, вновь остановился и упал на колени. Не опуская руки, человек всхлипнул и стал заваливаться на бок.
«Не похож он на пьяного», – нахмурился Сбитнев.
Он положил метлу и бросился на подмогу. Приблизившись, дворник узнал Максима Серова – девятнадцатилетнего сына своей хорошей знакомой. Тот уже лежал на боку. Из темных растрепанных волос торчали травинки, на заляпанном грязью, блестящем от пота лице Федор Иванович увидел несколько царапин, ссадин и синяков. Ворот красной футболки был разорван, под мышками темнели мокрые пятна. К штанинам голубых джинсов пристало не меньше сотни колючек. Время от времени парень вздрагивал, хватал ртом воздух и шумно сглатывал. Глаза припухли от слез. Пальцы вытянутой руки скребли по асфальту.
Поспешно стянув рукавицы, дворник присел, взял Максима под мышки и приподнял. Тот опять всхлипнул, попытался выпрямить ноги и едва не упал.
– Тише, тише! – выдохнул Сбитнев, удерживая парня.
Он поднырнул Максиму под руку, взвалил его на спину и мелкими шажками двинулся к подъезду. Сердце заколотилось, в голове стало жарко. Спиной Федор Иванович чувствовал, как парень дрожит.
– Сейчас… Почти дошли уже, – приговаривал он, не отрывая взгляда от крыльца и бордовой двери с кодовым замком. – Потерпи чуть-чуть…
Через пару минут Сбитнев с Максимом втиснулись в подъезд. Поднялись на второй этаж, и дворник, посадив парня на ступеньки, стал звонить в восьмую квартиру.
За старенькой деревянной дверью послышались шаги. Звякнула цепочка, щелкнул замок, и в проеме показалось тонкое лицо Нины Евгеньевны. В полумраке подъезда оно казалось серым.
Больше всего Федор Иванович боялся, что она закричит. Но Нина Евгеньевна только закрыла лицо руками и попятилась, не сводя с сына глаз.
– Ничего-ничего, – пропыхтел дворник, вновь поднимая Максима. – До дома добрались, это главное.
Нина Евгеньевна распахнула дверь и прижалась спиной к стене, пропуская Сбитнева. Тот устроил Максима на пуфике, вытер лицо рукавом. Серова бросилась к сыну, опустилась на колени и обхватила его лицо ладонями.
– Максюша! – шептала она, позабыв о дворнике. Голос дрожал, и Федор Иванович понял, что Нина Евгеньевна из последних сил борется со слезами. – Миленький!
– Надо бы его раздеть да в постель уложить, – тихо сказал Сбитнев.
– Да-да, сейчас! – Нина Евгеньевна, не вставая, принялась торопливо расшнуровывать кроссовки сына. На шнурках и носках Федор Иванович заметил еще несколько колючек.
Стянув кроссовки, Серова взялась за футболку. Максим послушно поднял руки, потом сгорбился, обнял колени и, не мигая, уставился на темно-красные доски пола. Нина Евгеньевна осторожно взяла сына за плечо, потянула вверх, и тот неуверенно поднялся. Пошатнулся, но устоял.
«Вот и хорошо», – подумал Федор Иванович, отмечая, что Максим перестал дрожать.
Под руку с матерью он сделал несколько шагов и остановился возле зеркала. Пару секунд Максим удивленно рассматривал себя. Затем сглотнул и попятился, часто дыша. Рот приоткрылся, губы скривились. Упершись спиной в стену, Максим стиснул руками виски и замотал головой, со свистом втягивая воздух.
– Что?.. Что с тобой?.. – испуганно зашептала Нина Евгеньевна, пытаясь заглянуть ему в лицо.
В ответ Максим глухо замычал, словно во рту был кляп. Он снова дрожал. Федор Иванович шагнул вперед, чтобы поддержать парня, но тот отшатнулся и сполз по стене, не переставая трястись.
– Н-не м-мог-гу… Н-не могу… – выдавил он, впиваясь пальцами в волосы и пряча лицо. – Н-не м-могу б-бы-ыт-ть… Т-та-аким-м…
Несколько раз ударившись спиной о стену, Максим заплакал. Нина Евгеньевна, снова прижав ладони к лицу, хотела присесть рядом, но Сбитнев взял ее за плечи.
– Сходи лучше за водой, – прошептал он. – А я пока в комнату его отведу.
Сдерживая слезы, Серова на цыпочках двинулась на кухню, а дворник, старательно загораживая зеркало, отволок Максима в зал и устроил на диване. Парень отвернулся к спинке, стянул с нее покрывало и, прерывисто дыша, спрятал голову.
– Не могу быть таким. Не могу быть таким, – шептал он, ерзая и дрожа.
В дверях появилась Нина Евгеньевна со стаканом воды. Вдвоем со Сбитневым они напоили Максима и укрыли толстым одеялом. Парень понемногу успокаивался. Дрожь утихала, слезы высохли. Минут через десять он заснул, и Серова с дворником тихонько прошли на кухню. Нина Евгеньевна опустилась на табуретку и только тогда позволила себе расплакаться.
– Так не должно быть… – шептала она сквозь слезы. – Это я виновата! Я его в этот лагерь вожатым отправила!
– В какой еще лагерь? – Федор Иванович растерянно приподнял брови.
– В наш. В «Березки». Еще весной в институте договорилась, чтобы Максима взяли вожатым, – Нина Евгеньевна закусила тонкую нижнюю губу и покачала головой. – Он так радовался… Говорил, что станет самым лучшим вожатым. И я тоже радовалась. А теперь… Я его погубила…
– Ну-ну, тише, – Сбитнев подошел к ней и положил руку на узкое плечо. – Никого ты не губила. Сама ведь говоришь, Максим радовался, что в лагерь едет. Вот и нечего себя казнить, ни в чем ты не виновата. Тебе сейчас сильной нужно быть, чтобы Максим видел это, чувствовал и на поправку быстрее шел.
– Как думаете, он серьезно болен? – Нина Евгеньевна со страхом глянула на дворника.
– Сомневаюсь. Руки-ноги целы, даже жара нет. Царапины пустяковые. Пусть отлежится пару дней, а там посмотрим.
– Да, наверное, – Серова неуверенно, с прерывистым вздохом, кивнула и посмотрела на Федора Ивановича. – Спасибо вам большое… Если бы не вы… – она не договорила. Подбородок задрожал, дворник понял, что она вновь готова расплакаться, и покрепче стиснул плечо.
– Не надо. Слезами только хуже себе сделаешь. Ну а я пойду – двор еще не подметен.
– Да-да, конечно. Вы уж простите…
– Нашла, за что извиняться, – Сбитнев обернулся и с добродушным укором посмотрел на Нину Евгеньевну. Прошел в коридор и открыл дверь. – И все у вас будет хорошо, – сказал он уже на лестничной клетке. – Самое страшное позади. Вот увидишь, уже завтра дело на поправку пойдет.
Но что-то копошилось в душе Федора Ивановича и мешало ему самому верить собственным словам. Это чувство немного утихло, пока Сбитнев подметал двор. Однако сейчас вернулось и стало еще сильнее.
«Выходит, он пешком из лагеря вернулся, – размышлял он. – Двадцать с лишним километров протопал, да еще, видать, по лесу перед этим побегал».
Перед мысленным взором снова появился Максим. Он лежал на асфальте, потный, исцарапанный, обессиленный, весь в лесном мусоре… И с глазами затравленного зверя. В них дворник увидел не боль, не страх и даже не отчаяние. Только обреченность. Словно Серов знал нечто, о чем другие боятся даже догадываться.
«Назад пути нет, – говорил взгляд парня. – Забыть это невозможно, а исправить что-либо – тем более».
– Что же с тобой приключилось? – шепотом повторил Сбитнев, глядя на низкий металлический забор с красными прутьями.
С Серовыми дворник был знаком почти десять лет. Он помнил, как восьмиклассником Максим связался с беспризорниками и доводил родителей. Без сигареты или бутылки с пивом его видели очень редко. В конце концов, сердце отца не выдержало. Его хоронили всем двором, и после этого Максим изменился – бросил пить и курить, ушел из дурной компании, снова стал домашним.
«Уж не аукнулось ли ему то время?» – подумал Федор Иванович.
Двор понемногу просыпался. Шелестели, играя с солнцем, пышные купола листвы, под окнами первого этажа покачивались мальвы. В воздухе плавал последний тополиный пух. Воробьи с чириканьем принимали пыльные ванны. Вдоль стены крался поджарый серо-белый кот.
За спиной послышался рев мотора, воздух наполнился запахом бензина и мазута. Сбитнев обернулся и увидел, как мусоровоз механической «лапой» подцепляет один из баков. Неподалеку двое мальчишек лет пяти-шести кидали камни в ржавый лист железа, скрывающий вход в белую бетонную избушку-бомбоубежище.
«Будто и не случилось ничего», – подумал Федор Иванович, оглядывая двор. Горка, качели, карусель, приоткрытая дверь кухни детсада… И вновь три окна со светло-зелеными рамами на втором этаже.
– Как вы там? – шепотом спросил дворник.
Окна молчали.

[Кирилл Смородин]

Глава 11. Шестнадцатый номер.
Федор Иванович поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Покупателей не было – Марина стояла возле полок с чаем и кофе, скользила взглядом по ценникам и время от времени писала в большой потрепанной тетради на пружине.
Услышав скрип двери, продавщица обернулась. По красным пятнам на лице и припухшим глазам Сбитнев понял: Марина только что плакала.
«Опять Егор учудил», – подумал Федор Иванович, чувствуя, как в груди что-то оборвалось.
– Здравствуйте, – с чуть заметной хрипотцой сказала Мещерякова.
– Привет, Мариночка, – кивнул Сбитнев.
Продавщица попыталась улыбнуться, но вместо этого всхлипнула. Поджав губы, поспешно отвернулась, не выдержала и зарыдала.
– Ну, что опять такое? – тихо спросил Федор Иванович, когда Марина немного успокоилась.
– Е… Егор, – выдавила та, дрожа и пряча мокрое лицо за носовым платком. – Не знаю уже… Что делать? Каждый день!.. Каждый день что-нибудь творит!..
– Что творит?
– Такое чувство, что он меня замучить хочет, – прерывисто вдыхая, пробормотала Мещерякова. – Скандалит постоянно, по пустякам. То я к нему в комнату не вовремя зашла. То телевизор выключила, хотя он его и не смотрел. То еще что-нибудь. Кричит на меня постоянно, топает. По дому мечется, как дикий зверь какой-то, – она снова скуксилась, но переборола слезы. – Слова ему не скажи. А сам… словно удовольствие от этих ссор получает. Как так можно?.. – продавщица с отчаянием посмотрела на Сбитнева.
– Не знаю, Мариночка, уж прости, – пробормотал тот. – Наверное, возраст у него такой. Подросток все-таки, взрослеет.
– Но ведь не так же!.. – с надрывом воскликнула Марина. – Если бы только скандалами все обходилось! Нет ведь! Он меня точно в гроб хочет загнать! Розыгрышами этими!..
– Какими розыгрышами?
– Злыми! Каждый день что-нибудь устраивает! Вот вчера, например… Натянул под порогом леску. Я не заметила, зацепилась – так мне лопата чуть пальцы на ногах не разбила. А Егору хоть бы что. Смотрит, ухмыляется, а по глазам видно, что рад до ужаса. Или сегодня, прямо с утра… Хотела суп приготовить. Открываю кастрюлю, а там сорока мертвая лежит, без головы, в луже крови. Тут уж я, простите, не выдержала. За ухо его взяла, на кухню притащила, накричала… Егор – ноль эмоций… Знаете, что он мне заявил? Сказал, что это я сама птичий суп сварить хотела – чтобы его отравить. Как он только до такого додуматься смог? И как вообще исхитрился птицу поймать? Он же у меня неуклюжий, увалень…
Марина раскраснелась и была готова снова расплакаться.
– Как дальше быть – ума не приложу, – она покачала головой, глядя в исписанную тетрадь. – У меня уже сердце болит, на успокоительных сижу постоянно. Еще пара таких шуточек – и точно в больницу с приступом слягу. А с Егором тогда что будет? Отец ведь с нами не живет. Как Егор один тут справится?
– Ты успокойся, – просительно произнес Федор Иванович, положив ладонь на пухлую руку продавщицы. – Нечего лишний раз все это вспоминать.
– Я понимаю. Но не могу. Егор постоянно перед глазами. Стоит, смотрит на меня. Злобно так смотрит. И ухмыляется все время… – Марина покачала головой. – Знаете, что еще странно. Пятна эти розовые, что под глазами и на горле. Они ночью светятся. Я как-то к Егору зашла и увидела. Испугалась страшно. Утром хотела к доктору его отвезти – это ведь что-то ненормальное. Да только Егор такой скандал закатил! Чуть с кулаками на меня не бросился!..
Мещерякова снова плакала. Федор Иванович стоял рядом, не зная, что делать. Никогда раньше он не чувствовал себя таким беспомощным.
– Вы простите, – сквозь слезы выговорила Марина, – что вываливаю на вас все это. Просто… поговорить больше не с кем. Я уже домой с работы возвращаться боюсь. Жду, что Егор опять пакость устроит. И засыпать страшно.
Больше Сбитнев не стал ничего говорить. Дождавшись, пока продавщица успокоится, он купил молока, хлеба и вареников, вышел из магазина и пошел домой.
«Завтра же потолкую с Игорем Витальичем насчет Егора, – решил он, поглядывая на безоблачное, разогретое летним солнцем небо. – Не дело это – мать изводить».
Поселок жил обычной жизнью. В зелени огородов голосили птицы, где-то звякала цепь, слышался басовитый лай. Со стороны железной дороги донесся стук колес. Потом воздух прорезало длинным гудком. Навстречу, поднимая пыль, шурша камешками и скрипя деревянным кузовом, проехал старенький грузовик с бело-голубой кабиной. Впереди показался дом Федора Ивановича. А напротив, на ржавой цистерне сидели пятеро.
Этих ребят Сбитнев раньше не видел. Маленький светловолосый мальчишка-оборванец. Две девчонки-подростка – одна с короткими темными волосами, другая рыжая. У первой была сигарета. Время от времени девчонка затягивалась и, задрав голову, пускала вверх струю дыма. Рядом сидел краснолицый толстяк в зеленой кепке. Последний – коренастый, коротко стриженый парень лет двадцати. На черной футболке под иностранной надписью какой-то черт с разноцветными волосами показывал язык.
«Это еще кто такие?» – Федор Иванович, сам не зная почему, насторожился. От пятерки словно веяло злобой. Как от Егора.
Увидев старика, ребята оживились. Зашептались, потом белобрысый мальчишка спрыгнул и, сунув руки в карманы нестиранных шорт, уверенно направился к Сбитневу.
– Привет, дедуля, – сказал он, уставившись на Федора Ивановича. – Сигареткой не угостишь?
– А разве можно таким маленьким курить? – спросил Сбитнев, изо всех сил пытаясь не показать страха. Получалось плохо, и мальчишка словно чувствовал это.
– А что такого? – пожал он плечами, улыбаясь. – Так дашь сигаретку?
– Нету у меня, – ответил Федор Иванович.
«Такие же тени. И на том же месте», – думал он, разглядывая розовые пятна на узком бледном лице.
– Шишак!
Услышав хриплый голос, Федор Иванович поднял глаза и увидел, что парень в черной футболке идет к нему.
«И у этого тоже», – Сбитнев напряженно глядел на лицо и шею незнакомца.
Подойдя и остановившись, тот отвесил мелкому подзатыльник. Мальчишка оскалился, отшатнулся и зашипел, со злобой глядя на парня.
– Пошипи еще здесь! – рявкнул коренастый. – Пришибу на хрен!
– Ты что же? – переборов себя, прищурился Сбитнев. – Зачем маленького обижаешь?
– А ты дед, я вижу, любишь нос совать, куда не надо, – парень задрал подбородок и высокомерно уставился на Федора Ивановича. – Так и проблемы нажить недолго.
– Угрожаешь?
– Предупреждаю. Был у нас в поселке один, на тебя похожий. Тоже любопытный да вдобавок с длинным языком. Сейчас пластом лежит, под себя ходит. Тоже так хочешь?
Сбитнев промолчал. Он чувствовал, что коренастый не бахвалится – такой вполне может покалечить или даже убить.
– Вижу, что не хочешь, – продолжал тот. – Вот и правильно. А теперь иди своей дорогой. Нам до тебя дела нет, мы к брату пришли.
– К брату? – переспросил Федор Иванович.
– К брату, к брату, – парень закивал и ухмыльнулся. Кивнув на дом Мещеряковых, добавил: – Вон там живет.
– Егор? – оторопел Сбитнев.
Коренастый удивленно приподнял брови, переглянулся со светлым мальчишкой.
– Да, Егор, – кивнул он, спустя несколько мгновений.
– Вот и Носач! – послышался девчоночий голос.
Федор Иванович повернулся и увидел, что темноволосая указывает на дом Егора. Сам мальчишка шел по палисаднику. Рыжая голова то появлялась, то скрывалась за садовой зеленью.
«Носач?» – удивленно повторил про себя Сбитнев.
Егор вышел на улицу и припустил к своим. Все пятеро неподвижно глядели на него.
– Что, Носач, как тебе в городе живется? – ухмыльнулся коренастый, когда Егор оказался рядом.
Тот глянул на Сбитнева, скорчил злую рожу и дернул плечом.
– Нормально живется. Весело даже. Пойдемте.
Девчонки и толстяк слезли с цистерны, обступили Егора. Тот еще раз зыркнул на Федора Ивановича. Скривил губы, сплюнул и пошел вверх по улице. Остальные двинулись за ним. Белобрысый мальчишка показал Сбитневу язык, рыжая девчонка послала воздушный поцелуй, и вся компания расхохоталась. Мерзко, визгливо.
– Что, Мешок, на старичков потянуло? – спросил толстяк, толкнув рыжую локтем.
– Пошел ты, – огрызнулась та, с ухмылкой оборачиваясь на Федора Ивановича.
Тот не двигался, провожая ребят взглядом.
«У всех эти тени», – думал он.
Компания скрылась за поворотом. В ту же секунду сзади завыла собака. Обернувшись, Сбитнев увидел за забором Цезаря – пес высунул из будки голову, прикрыл глаза и выл.
«Он боится», – понял Федор Иванович.
Нетвердым шагом старик пошел к дому. Но в мыслях он все еще стоял, окруженный ребятами со злыми лицами и розовыми пятнами под глазами и на горле. Они и в самом деле похожи, как братья и сестры. И все из-за этих теней.
«Откуда они взялись? – размышлял Федор Иванович, пройдя за ворота. – Может, болезнь какая?»
Или всему виной «Березки»? Егор пробыл там всего двое суток. И успел стать совершенно другим, обзавелся братьями, сестрами и прозвищем Носач.
«К чему бы это? – Сбитнев нахмурился. – Нет у Егора такого носа, чтобы для клички».
Он разулся, прошел в комнату, сел на диван и покачал головой. Загадки и страшные события каждый день высасывали силы. Сколько так будет продолжаться? И сколько сам Сбитнев сможет протянуть?
Неизвестно…
Но уже завтра Максим покажет рисунок. И, возможно, хоть что-то прояснится.
«Что он там нарисовать собирался? Настоящего себя? – Федор Иванович прищурился, разглядывая узор на ковре под ногами. – Любопытно».