Прачка, Фэнтези, миниатюра Опции

[Betty]

Прачка

Руки стыли от холода камня, изъеденного пятнами лишайника, но опираясь на парапет башни, Рудрайг ощущал себя единым целым с упрямой, неподвластной никаким напастям, старой крепостью, вросшей в скалу. Он чуть подался вперед, словно хотел получше рассмотреть землю, лежащую у подножия, вдохнуть холодный, терпкий ветер. Разглядеть что-то прячущееся за легкой пеленой тумана или расслышать ответ на так и не заданный вопрос…
Изгибы холмов, легкие струи тумана и блестящее ожерелье реки, спрятавшейся в ложбине… Земля Унланда, укрывшись одеялом мглы, дышала прерывисто и неровно, как женщина, разметавшаяся во сне. В глубине холмов рождался и ширился звук, протяжный, томный, зовущий – то ли ветер балует в кронах замерзших деревьев, то ли одна из дочерей Дану играет на костяной флейте. Рудрайг как-то спросил преподобного Беатуса - что это? Зря спрашивал – всему есть лишь одно объяснение: «Дьявольское наваждение, молись, сын мой».
Рудрайг мотнул головой, отгоняя призывную мелодию, и медленно пошел вниз по каменной лестнице, опоясывающей башню; а ветер выл, хлестал в лицо, трепал волосы, словно заставляя снова вернуться наверх. Дикий северный ветер нес зиму и беду.
Прикрывая лицо от ветра, Рудрайг прошел через двор в часовню. Там в полумраке, тишине и покое обитал, если верить Беатусу, тот, для кого нет неразрешимых вопросов - надо лишь услышать ответ. А следом за Рудрайгом, боясь потревожить тяжелые раздумья, молча скользнула мальчишеская фигура.
Но ответ остался смутным; даже сейчас, когда Рудрайгу требовался совет, что делать с проклятым волком Уддгером, повадившимся за добычей в Унланд, святой отец сказал:
– Молись, сын мой, и услышишь.
Но наполненные гулкой пустотой чужие слова молитв никогда не умещались у Рудрайга в голове, рассыпались бесполезными осколками. А мертвые губы божественных статуй хранили молчание.
– Смирись, раб божий, – увещевал святой отец. – Прими безропотно то, что изменить не под силу. Тебе не одолеть Уддгера, у него воинов гораздо больше.
– Одному – не справиться, а вот всем вместе… Я пробовал договориться с соседями, но они боятся, выжидают. А тебя бы послушали, преподобный.
– Тогда прольется много крови. А бог того не желает, и я не поддержу тебя, Рудрайг. Отдай Уддгеру дань, которую он просит, склони голову, сын мой. И он не пойдет вглубь Унланда. Уйдет и не вернется до следующей осени.
Постукивая палкой и шаркая, старец направился к выходу, оставив Рудрайга наедине со стылым, мерклым светом, льющимся сверху сквозь узкие оконца.
Рудрайг смотрел в пустые глаза статуй и слушал тишину храма. Склонены смиренно головы каменных святых, сложены покорно руки, холодны и безучастны их лица – нет им дела до мирской суеты.
Ни движения, ни знака, кроме затаенного дыхания за плечом и поскрипывания кожи – мальчишке нелегко бездеятельно стоять и пытаться выслушать несуществующий ответ, но он боялся помешать отцу. Хотя чем тут можно помешать? Может, Беатус и внемлет вышним истинам, а Рудрайгу лишь слышится утробный вой ветра, больше похожий рыдания бау. Рудрайг тряхнул головой, обернулся и взъерошил парнишке волосы, словно стряхивая с них серый налет. И непослушные пряди полыхнули рыжим пламенем. Недаром единственного позднего сына, что подарила ему напоследок Теа, назвали Игеном. И не ошиблись: пожар – стремительный, неукротимый, своевольный. Мужчины их рода все такие, и у Рудрайга под налетом седины проблескивает огненная рыжина, и тлеет внутри искра. Но подступающая старость не только сковывает тело, но и наполняет душу не мудростью, а усталостью, затягивает перегоревшей золой когда-то пылавший высоко костер. Приходит осторожность, опутывает ум сомнениями. Беатус говорит - лишь покорность высшей воле и вера доведут до последнего порога, за которым покой. Вот только от этих слов внутри все наполняется пустотой и горечью.
– Что будешь делать, отец? Неужто и вправду снова… – слово «сдашься» так и не произнесено, и тлеет надежда на донце глаз.
Тяжелый вопрос, неподъемный.
– Я возьму отряд и поеду на встречу с Уддгером. Узнаю, чего он хочет в этот раз, – ответил Рудрайг.
Хотя, что толку – и так понятно, чего желает грабитель. Взять побольше и без труда. А если не выйдет нагнать страху, возьмет силой, огнем и сталью. Это лишь глупая отсрочка, трусоватое желание отдалить решение. Может, прав Беатус? И надо смириться, заплатить, подставить вторую щеку. Но тяжело это сделать, глядя в яркие, карие глаза сына. Трудно затушить огонь.
– Я поеду с тобой, отец!
– Нет, кто-то должен держать поводья, пока я не вернусь, – Рудрайг хлопнул сына по плечу – парень уже вырос, не боязно, учил хорошо, удержит.
«Моя кровь, – с гордостью подумал Рудрайг, напоследок обернувшись в воротах и глядя на непокорные рыжие вихры сына, – может, и пора из стареющих рук передать поводья в молодые и крепкие, которые в смирение не верят…»
И ветер в холмах пел призывно, а острый осколок месяца, похожий на зрачок рыси и тускнеющий в утреннем небе, – глядел выжидательно. Воздух терпко пах увядшей травой, подступающей зимой… и смертью. И каждый выбирает ее для себя сам. Что бы там ни говорил Беатус, а это право даровано любому воину.
Повинуясь странному ощущению чужого взгляда, Рудрайг обернулся к реке. Из пелены тумана на противоположном берегу кто-то смотрел – призывно, настойчиво. Это ни с чем не спутаешь. Так может смотреть лишь любящая женщина. И сколько бы людей ни было вокруг, точно знаешь, что этот взгляд только для тебя. Зовет и манит.
– Ждите здесь, – Рудрайг спешился и пошел в туман. Сквозь молочную мглу, в которой плыли черные остовы забывшихся в зимнем сне деревьев, по хрустящим от изморози опавшим листьям, на шум воды, по тонкой нити призывного взгляда.
У реки на камне сидела женщина и стирала. Она так низко наклонила голову, что лица не разглядеть – только грива спутанных волос. Черные крутые завитки шевелились, напоминая змей; вплетенные в волосы бусины и вороньи перья переливались синим. Тонкая рубаха оставляла открытыми руки до самых плеч, по коже вились лазурные узоры. Для удобства юбку она высоко подоткнула – хорошо видны стройные бедра и тонкие щиколотки. По левому бедру до самого колена тянулся старый шрам. Настолько знакомый, что в груди у Рудрайга стиснуло, засаднило. Он осторожно сделал шаг вперед – ошибиться невозможно.
– Теа? – окликнул он женщину. Та вскинула голову и улыбнулась легко и ласково, как умела только она. Лицо у нее было молодое, веселое, с живым румянцем. А не то восковое, измученное, которое он запомнил, когда святой отец читал над ней непонятные бесполезные молитвы на своем птичьем языке. А Рудрайгу хотелось ударить священника, схватить Теа в охапку, трясти изо всей силы, кричать и выть до тех пор, пока она не проснется. Но не нашлось таких молитв и такой силы, чтобы разбудить Теа…
– Теа… – он силился вдохнуть, но воздух в грудь почему-то не желал входить.
– Ох, Руд, рубаху мою все еще носишь? Помнишь меня? – она прополоснула в воде и встряхнула то, что стирала. И Рудрайг узнал свою рубаху, старую и ветхую, которую заставлял рабынь латать и не желал выбрасывать. Ту самую, что расшила на удачу зелеными птичками для него Теа. Только сейчас рубаха вся в крови и дырках – узор не разглядеть.
– Как же ты так изгваздался? – вроде и ворчливо, но с тенью гордости, как бранит мать сына, впервые вышедшего победителем из мальчишеской драки, спросила Теа. – Ничего, отстираю.
И снова принялась полоскать рубаху, а кровавые полосы зазмеились в прозрачной воде. Онемевший Рудрайг смотрел на сплошные дыры в ткани – места живого нет.
– Ты поторопись, – улыбнулась Теа, – я так долго тебя ждала, извелась вся. Ничего, недолго уже. А я пока рубаху залатаю. Будет целехонька. Придешь – наденешь, будем танцевать, Руд. Я столько тебя ждала… – с тоской и надеждой сказала она и протянула к нему руку. Пальцы длинные, сухие, с синими татуировками, нетерпеливо подрагивали. Лазурные спирали на бледной коже разгорались потусторонним, неживым светом. Чужие руки, не как у Теа. Рудрайг дернулся и непроизвольно поднял руку к лицу.
– Ты что это – креститься вздумал?! Поменял меня на бесполезного чужака? – лицо женщины неуловимо изменилось, став злым, глазницы заполнила тьма, подсвеченная огненными всполохами. Черным дымом заклубились волосы за спиной. Руки превратились в птичьи лапы с острыми, длинными когтями. Рубаха упала в воду и поплыла вниз по течению.
– Да что ты… – непослушными губами прошептал он.
– Забыл меня? – Она резко встала и неуловимым стремительным движением приблизилась к Рудрайгу. Положила руку на его затылок и чуть откинула голову. В раскосых глазах плескалась тьма, и жар ее тела прожигал насквозь. Рудрайг обхватил ее бедра руками:
– Нет, не забыл, – сказал он, прижимая женщину к себе все сильней и вдыхая ее запах: запах дыма, вереска и раскаленного железа. Ее рука острыми когтями впилась ему в шею, губы обжигали, отбирали дыхание, но внутри из полу-угасших, подернутых пеплом угольев разгоралось пламя, разгоняя по жилам кровь, заставляя ее стучать боем барабанов, гудеть обезумевшей волынкой в ушах. Он задыхался и тонул в горячем, темном водовороте, не желая выныривать. Но она внезапно оттолкнула его, отступила на шаг, склонив по-птичьи голову к плечу. Выкинула вперед когтистую руку, не позволяя приблизиться, оскалила в улыбке острые нечеловеческие зубы, спросила:
– Пойдешь ли за мной? Не побоишься?
Рудрайг лишь мотнул головой, в неверном свете осеннего утра полыхнули упрямым огнем рыжие пряди, так и не сдавшиеся окончательно седине.
– Тогда иди за мной. А я подарю тебе последнюю победу. Пусть поднимутся к небу столбы дыма. Пусть увидят все, что Унланд не склонил головы. И за тобой пойдут остальные. Встреть врага у моря, не дай войти в мои холмы, Руд. Смирение – не мой путь. Смерть лишь половина дороги, воин. А я буду тебя ждать там, – закричала она и вскинула руки вверх. Черные крылья ударили по воздуху – ворона взлетела, мазнула перьями по щеке Рудрайга:
– Иди за мной! – еще раз закричала ворона, роняя черное перо.
– Как прикажешь, госпожа, – прошептал Рудрайг и зажал перо в руке. Он еще немного послушал, как натужно гудит ветер, увязший в густых кронах деревьев, и вернулся к отряду.
– Что с тобой, Рудрайг? Словно на тебя Балор глянул!
– Я видел госпожу Морригу. Она полетела на восток к устью реки. И мне идти туда. Не опозорю я себя ослушанием. Ибо тогда не увижу света, который мил мне, как пела неистовая Бадб: «придет весна без цветов, скотина без молока, женщины без стыда, мужи без отваги». Что проку мне от их спасения, если в песнях будут петь о моей трусости?!
Тяжело настоящему воину верить в бога, тихого и всепрощающего, позволившего безропотно себя убить. Трудно мечтать о таком посмертном царстве, где все постно, пресно, и нежные ангелы голосами скопцов поют гимны чужому смирению, а не твоей отваге и доблести. И там, в светлых, сияющих высях никогда не придет к нему Теа, не протянет руку, не улыбнется, не выдохнет горячо в ухо: «Я ждала, Руд!» А если так, то дорога одна – вдоль берега реки, на восток к морю, на встречу с Госпожой Ворон, которая точно знает, чего желает воин.
С крутого косогора хорошо видно, как в песчаную отмель острыми носами врезались чужие корабли. Рудрайг умел считать только до десяти. А больше и не требовалось. Два корабля, не самых больших: два и еще полдесятка румов. Значит, восемь или девять десятков бойцов на одном корабле. А сколько всего у Уддгера? Что проку считать – много, безнадежно много против того, что имел Рудрайг. Тогда он разжал кулак и показал своим воинам воронье перо:
– Госпожа с нами, – сказал Рудрайг, бросая вниз с обрыва черное перо. – Она дарит нам победу и милость. Госпожа желает их крови. И кто мы такие, чтобы отказать ей?
Согласно закричали за его спиной воины, вскидывая вверх оружие, ударились о скалы волны, завизжали чайки. Тяжелые черные тучи, беременные снегом, раскинулись двумя крыльями над головой.
– Брас, Крунд! – скомандовал Рудрайг, – идите в обход по скалам. Их корабли должны сгореть! Пусть будет видно издалека, какую дань заплатил Унланд. Они не должны отсюда уйти, таково Ее желание.
Первые, крупные снежинки завертелись в воздухе. Голодный ветер завыл простужено и кинул снежный вихрь в лицо чужакам. Вторя песне ветра, завыли воины Рудрайга и побежали вниз по крутому склону к кораблям. Навстречу неотвратимой и неистовой, отказов не принимающей…

[Jiba]

Betty,
Однако я тоже иногда бываю не согласна с некоторыми замечаниями.
Это нормально. Но вы всё же почитайте правила. Вам я ссылку дам, мне не сложно.

Поэтому я просто поставлю точки, вместо двоеточий там, где советует уважаемый Munen
И почему меня перекорёжило на слове уважаемый? Ну да ладно, это действительно решит часть проблем. Ведь они в любом случае там не нужны.